Жанр: Драма
Приключения вернера хольта
...отрел на Хольта.- Потому-то батареи и пополняются, а затем их пошлют в Рурскую
область.
Хольт заметил, что его собственная рука, держащая сигарету, дрожит.
- Там вам дадут жизни, скучать не придется. Кельн и Эссен - первые города,
увидевшие ночные налеты тысяч бомбардировщиков... Так что мирная жизнь имеет свои
преимущества,- добавил Бергер.
- Зря ты людей пугаешь,- возразил Хольт.- Поживем - увидим. Никто не знает,
что с ним будет завтра!
Бергер только улыбнулся.
- Как может батарея нести такие потери? - поинтересовался Гомулка.
- А вот накроет ее бомбовым ковром - от тебя мокрое место останется.
- Это что же, ночью было? Чистая случайность?
- Какая там случайность! Прицельное бомбометание! Ты думаешь, они там слепые?
Когда наши клистиры начнут палить, на луне видно! - Он затоптал ногой окурок.
- Погоди уходить,- сказал Хольт.- Как ты думаешь, нас поставят к орудию или
кого-нибудь возьмут на... на радиолокационную станцию?
- Радиолокатор, командирский прибор управления, дальномер, зенитная оптическая
труба, телефон,- стал перечислять Бергер.- Самых здоровых возьмут в огневые взводы, а в
прибористы - лучших математиков; вас распределят, как им нужно. Везде одно и то же. Я
уж предпочитаю орудие.- Он указал на насыпь посреди огневой позиции, с виду
напоминающую форт.- На батарейном командирском пункте - по-нашему БКП -
постоянно торчит шеф, а у него чуть что - прыгай по-лягушачьи! Там, правда, больше
увидишь, зато у орудия чувствуешь себя уютнее, тут ты по крайней мере среди своих.
Командира орудия мы не очень распускаем.
Вечерело. Над ними пролетел самолет с яркими бортогнями. Бергер оставил обоих
друзей у бараков. Хольт и Гомулка направились к себе.
В зыбких сумерках-циднелась какая-то фигура - это был Готтескнехт. Запрокинув
голову, он следил за самолетом, кружившим над городом. Обойти вахмистра было
невозможно.
- Ну-ка сюда!
- Влепит он нам плохо,- прошептал Гомулка.- Господин вахмистр?
- Совершали вечерний променад?
- Решили немного осмотреться, господин вахмистр!
- Что ж, узнали что-нибудь новенькое? Насчет вашего... назначения и тому
подобное?
- Кое-что узнали, господин вахмистр! - Зачем я стану врать, подумал Хольт.
- Ну, расскажите и мне. Любопытно, чего вы тут наслушались.
- Да вот насчет Гамбурга, господин вахмистр, там, говорят, был полный разгром...
И насчет Рурской области...
- Да вы, оказывается, все разнюхали! Разгром - это, пожалуй, неплохо сказано... С
вами я уже знаком,- обратился он к Хольту.- Ваша фамилия - Хольт, а ваша... погодитека...
Отец у вас адвокат, это я запомнил, а вот фамилия...
- Курсант Гомулка, господин вахмистр!
- Что это вы раскричались? Или вам нехорошо? Охота вам орать в такой чудный
вечер! - Готтескнехт достал из кармана сигарету, и Хольт после некоторого колебания дал
ему закурить.
- Послушайте, что я вам скажу,- доверительно начал Готтескнехт.- Я хочу
подать вам добрый совет. Научитесь разбираться в людях. На прусской службе это самое
важное! Перед строем я тоже требую, чтобы все у меня было по струнке - ать, два! -
служба есть служба, а иначе будет у тебя не боевое подразделение, а орда папуасов...-
Хольт и Гомулка рассмеялись.- Вот видите! Ну а вечерком, когда я с вами беседую частным
образом и поблизости нет генерала, покажите, что вы ребята воспитанные, из порядочных
семейств, сами знаете - светский лоск и приятные манеры.
- Мы это учтем, господин вахмистр,- обещал Хольт.
- Роскошно! Ставлю вам единицу за то, что вы такие понятливые молодые люди! -
И Готтескнехт вытащил записную книжку. Но тут произошло нечто необычайное, на что
Хольт смотрел со все возрастающим удивлением. Готтескнехт с минуту подержал книжку,
словно о чем-то размышляя, а потом снова воткнул ее за борт мундира. Он уставился в
пространство неподвижным взглядом, повел плечами, будто мундир ему тесен, покрутил
головой, будто воротник жмет, и лицо у него как-то странно изменилось: другое выражение,
другая осанка и даже голос другой, точно он снял маску. Он подошел ближе к обоим друзьям,
и стало видно, что это уже немолодой, вконец усталый человек с морщинистым лицом и
тревожным взглядом.
- То, что вы узнали,- сказал он тихо,- вам знать не положено. Обещайте же:
никому ни слова! Если пойдут разговоры... ни в коем случае не поддерживайте. Вы должны
меня понять. Я прикажу, чтобы никто с той батареи не смел с вами разговаривать. Вы еще
слишком молоды. Нехорошо, чтобы у вас заранее подрывали боевой дух,- еще до того, как в
дело попадете. Вы меня поняли?
- Мы никому не расскажем... Это точно!.. Можете на нас положиться!
- Порядок! - сказал Готтескнехт.- А теперь ступайте спать. Здесь вам нелегко
придется. Мне приказано обучить вас в кратчайший срок. Томми времени не теряют. Ночи
нет, чтобы не бомбили. Батарея должна быть укомплектована как можно скорее. А пока что
берегите силы, они вам еще понадобятся! Спокойной ночи! Или вам что-нибудь от меня
нужно?
- Пожалуй, неудобно вас просить... Обоим нам хотелось бы в огневой взвод!
- Не возражаю! - Готтескнехт повернулся и зашагал неторопливо прочь, заложив
руки за спину и опустив голову.
2
Хольт смотрел ему вслед. Темнота вокруг стала непроницаемой. Он услышал голос
Уты: "Все жертвы напрасны"... Его знобило,
Хольт, уже одетый, вышел на двор. Он любил этот ранний час, короткий промежуток
между бледным мерцанием зари и пробуждением дня, когда щелкают первые дрозды и
капельки сверкающей росы висят на травинках. Он думал об Уте.
Он еще накануне вечером собирался ей написать, но смертельно устал и не помня
себя повалился на соломенный тюфяк. Поднялся Хольт вместе с солнцем. Как обычно, сделал
десять приседаний, умылся под краном на дворе, оделся и растолкал Вольцова и Гомулку. В
бараке только еще затрещал звонок, а Гомулка уже вышел к Хольту.
- Чудесно встать спозаранку. А у них там свалка из-за тазов.
Хольт стал насвистывать песенку "Раннее утро - любимая наша пора". Но
вспомнив следующий стих, он осекся.
- Что же ты замолчал? - спросил Гомулка.- Продолжай!- и процитировал: -
"Мы земли новые, да, новые добудем..." Кстати, я уже три дня как не слышал сводки...
- Русские очистили от наших войск весь Донецкий бассейн...
- И Сицилию мы окончательно потеряли,- буркнул Гомулка.
- Итальянцы предали...
Гомулка ничего не ответил, носком башмака он ковырял черную землю. Хольта
неприятно поразило его молчание, и это чувство еще усилилось, когда Гомулка сказал:
- А ведь как подумаешь... капитуляция Италии - тревожный симптом.
- Надо с честью сносить неудачи,- возразил Хольт.- Фюрер сказал, что без
Италии мы только сильнее.
Гомулка неопределенно кивнул.
Хольт подумал: Не следует поддаваться пессимистическим настроениям, надо
держать себя в руках!
Ровно в семь просунулась в дверь голова старшего ефрейтора.
- Выходите. Да поживее! Прошу!
Когда все высыпали на улицу, он скомандовал:
- А ну, по росту становись, черти-турки! Я старший ефрейтор Шмидлинг, и как я
теперь ваш инструктор, обязаны обращаться не иначе, как "господин". И нечего ржать! Эй,
ты, третий во второй шеренге, чего глаза вылупил?
- Я и не думал смеяться,- обиженно отозвался Надлер.
- Я требую, чтобы соблюдать дис-чип-лину! - выкрикнул Шмидлинг. Видно было,
что со словом "дисциплина" он не в ладах.- Внимание! Сейчас я вам назову фамилии,
которые обязаны присутствовать, и как прочту,- который должен быть здесь, обязан сказать
"Здесь!" Поняли?
- Так точно, господин старший ефрейтор! - проорал вместе с другими Хольт.
Старший ефрейтор прочитал все фамилии - от Бранцнера до Эберта.
- Так, значит, все налицо. Все в полном порядке. А теперь вас перво-наперво нужно
одеть.
В кладовой какой-то мрачно настроенный унтер-офицер окинул Хольта небрежным
взглядом и швырнул ему в руки трое длинных серых кальсон, нижние рубахи из плотной
шершавой ткани, тренировочные брюки и три пары шерстяных носков. "Размер обуви!" В ту
же секунду в него полетели высокие черные башмаки на шнурках и парусиновые обмотки.
- Вон!
В следующем помещении каждому выдали комбинезон, серо-голубую форму военновоздушных
сил, но только без погон и петлиц, двубортный плащ, лыжную шапку, каску, пояс
с крючком, котелок, масленку из желтой пластмассы и смену постельного белья в голубую
шашечку.
- Вон! Чего вам еще надо?
Выйдя во двор, Вольцов заворчал:
- А как же выходная форма?
- Ишь чего захотел! Какое тебе еще увольнение во время при прохождении боевой
подготовки! - Шмидлинг не совсем складно строил свои фразы.- Ну, чего ждете?
Комбинезоны надеть,- крикнул он им вслед,- на ученье полагается в комбинезонах.
- Тоже мне начальник! - буркнул Вольцов.- В германской армии старший
ефрейтор - ноль без палочки. А этот еще над нами куражится.
- По-моему, он добродушный малый,- возразил Хольт. Но тут опять раздался
окрик:
- Выходи!
Два других ефрейтора стали на правом фланге. Когда у бараков показался
Готтескнехт, Шмидлинг удвоил старания, его изборожденное морщинами лицо даже
перекосило от усердия.
- Учебная команда... смирно! Для приветствия господина вахмистра... направо
равняйсь! - Он отдал честь и отрапортовал по всей форме.
- Благодарю. Вольно! - Готтескнехт держался с достоинством генерала.- Ваша
боевая подготовка начинается в знаменательный момент. А потому долго мы с вами
канителиться не будем - месяц, ну полтора! Служба вам предстоит нелегкая - будете
вкалывать с семи утра до восьми вечера за вычетом часа на обед. Ночной отдых от десяти до
шести соблюдать железно, иначе придется иметь дело со мной. Никаких карт и тому
подобных развлечений, понятно?.. Да, кстати, вы этого еще не знаете. Когда я говорю
"понятно" - это у меня такое выражение. У каждого начальника могут быть свои словечки.
Но если я скажу: "Вы меня поняли?" - это значит, я жду ответа! Вы меня поняли?
- Так точно, господин вахмистр!
- Ладно, продолжим беседу. Два раза в неделю у вас будут ночные занятия по три
часа кряду. Ваша боевая подготовка почти полностью сведется к занятиям у орудий и с
приборами управления огнем в условиях боевой обстановки со всеми причиндалами. Кроме
того, мне вменено в обязанность поднатаскать вас в теории зенитной стрельбы. Вот где вы
можете доказать, что вы люди с соображением. Все остальное - а именно чем отличается
начальник от прочих смертных, и всю муру с газами, и меры против шпионажа, и прочий
вздор мы с вами пройдем галопом. На строевые учения уделим сегодня и завтра по два часа
- я думаю, за глаза хватит. Если с построением будут неполадки, мы это наверстаем в
воскресенье на дополнительных послеобеденных занятиях. Немного движенья вам не
помешает! Ну-ка, вы, толстяк со свиными глазками, как вас звать?
- Курсант Феттер, господин вахмистр!
- Прелестно! - воскликнул Готтескнехт.- Чудно! Можно сказать, незаменимо!
Откормлен, как свинка из Эпикурова стада, и даже зовут Феттер [Жирный (нем.)]. Ставлю
вам за это отлично.- Он достал записную книжку и, занося в нее отметку, продолжал: -
Надеюсь, вы на этом остановитесь, Феттер, иначе вас, при вашей солидности, не станут
терпеть в зенитных войсках.- Кивком головы он прекратил общий смех.- Дальше! Если
захотите писать домой, адрес отправителя: название населенного пункта, Большая арена,
почтовых марок не требуется, мы пользуемся правами полевой почты. Ничего не сообщайте
о службе, мне дано полномочие вскрывать ваши письма, и я их читаю на выборку. Сухой
паек вам будут отпускать на кухне, после занятий. Обед в полдень, в столовой.- Он знаком
подозвал старших ефрейторов.- Нам нужны восемнадцать человек для орудийных расчетов,
остальных ставьте на приборы.
Ряды пришли в движение.
- Прекратить базар!..- заорал Шмидлинг.
- Шмидлинг! - остановил его Готтескнехт. Он говорил вполголоса, но в рядах его
отлично слышали.- Перед вами не рекруты, а курсанты, сколько раз вам повторять? - Тут
Хольт подтолкнул Гомулку, и Гомулка незаметно кивнул ему в ответ.
Вахмистр отделил самых слабых и низкорослых - среди них оказался и Земцкий -
и посмотрел на часы.
- До двенадцати огневая служба и боевая работа на приборах, после обеда два часа
строевых занятий - это чтобы желудок у вас лучше варил.- Он сделал знак юношам,
отобранным для работы на приборах управления, и вместе с одним из старших ефрейторов
увел их на занятия. Вольцов, Хольт, Гомулка и Феттер старались держаться вместе. К ним
присоединились Рутшер, Вебер, Бранцнер, Кирш и Каттнер. Двумя отделениями по девять
человек они направились на огневую позицию.
Орудийный расчет состоял из девяти человек и старшего ефрейтора. Шмидлинг
привел свой взвод в орудийный окоп, приказал снять с пушки чехол и приступил к занятиям.
Чем этот человек занимался до войны? - думал Хольт. Люди вроде Шмидлинга
были ему чужды. Может, у него свой хутор в горах? Крестьянину-горцу не с кем словом
перемолвиться за пахотой или севом, а тут изволь вести урок. Он, конечно, предпочел бы
сидеть на хуторе, вон как его трясет от волнения. Ничего не попишешь, война - делай, что
прикажут.
Шмидлинг велел открыть один из блиндажей для боеприпасов, и это вызвало общий
интерес. Все здесь было так ново, так увлекательно! Пушка, настоящая пушка, это тебе не
школа с неправильными глаголами, математическими формулами и прочей галиматьей!
- Эти патроны боевые? - спросил Феттер, почтительно посматривая на блестящие
шляпки гильз в ладонь величиной, выглядывающие из корзин. Шмидлинг пропустил этот
вопрос мимо ушей. Он показал своим ученикам блиндаж для расчета и деревянные таблички
с цифрами - от единицы до двенадцати, - висевшие по стенкам орудийного окопа и
указывавшие направление; цифра двенадцать указывала на север, шесть - на юг, три - на
восток, девять - на запад. По команде "Воздух, направление девять- самолет!" ствол
пушки надо направить на цифру девять" Шмидлинг почесал в затылке, снял фуражку, утер
ливший с него градом пот и объявил пятиминутный перерыв; юноши направились в блиндаж
для расчета.
Блиндаж, куда Хольт, наклонившись, втиснулся через узкий проход, шел во всю
ширину орудийного окопа. Вдоль стен стояли деревянные лавки. Хольт увидел ящик с
перевязочным материалом, слуховые приборы наводчиков и командира орудия, висевшие на
крюке, ящик с инструментами и ветошью, а также лежавшую в углу тяжелую стальную
кувалду. Вольцов, Хольт и Гомулка закурили.
- Давайте не доводить Шмидлинга,- сказал Хольт.- Он в сущности малый
неплохой.
- Возможно, но если он и дальше будет так тянуть за душу, придется мне взять урок
на себя,- сказал Вольцов.
Тут как раз Шмидлинг заглянул в блиндаж и крикнул:
- Вашему брату курить не положено!
Хольт молча протянул ему свою коробку, и Шмидлинга не пришлось уговаривать...
Вскоре опять начались его мучения.
- А теперь - ох, и тяжкое дело! Это, стало быть, зенитное орудие, верно? Но это
орудие никакое не орудие, ясно? - Тут вмешался .Вольцов и разгрыз для Шмидлинга этот
твердый орешек.- А раз вы так хорошо все знаете, валяйте дальше! Мне и то языком трепать
надоело.
Орудие - собирательное понятие для разных видов тяжелого огнестрельного
оружия,- примерно так повел объяснение Вольцов; артиллерийское орудие в обычном
смысле слова - это тяжелое огнестрельное оружие для стрельбы непрямой наводкой с
большим углом возвышения. Тогда как зенитная пушка - орудие с отлогой траекторией, с
длинным стволом и большой скоростью снаряда. Только дурак, судя по большому углу
возвышения, может вообразить, будто в зенитной артиллерии речь идет о навесном огне, ведь
цель-то находится в воздухе!
Шмидлинг довольно закивал и стал объяснять дальше.
Это орудие носит название зенитной пушки восемьдесят пять - восемьдесят восемь.
В двадцатых годах ее построили на заводе Крупна и продали России. (Вот так так! -
подумал Хольт. Большевики - заведомо наши заклятые враги, а Крупп им поставляет
пушки!..) Калибр ее в то время составлял 76,2 мм, но русские приделали к этим пушкам
новый ствол калибра 85 мм, и, поскольку .этот калибр оказался немного велик для лафета,
ствол снабдили дульным тормозом. "А что это такое, потом узнаете". В 1941 году пушки
были захвачены нами, стволы рассверлили и калибр увеличили до 88 мм. Отсюда и название
- 85/88, по-солдатски - "русский клистир"... "А когда будет у нас смотр, называйте ее
настоящим именем!"
Для этого объяснения Шмидлингу понадобилось добрых полчаса.
- Когда будет смотр, вам надо рассказать это без запинки, ясно? - О предстоящем
смотре он вспоминал часто и с сокрушением.
Дальше урок повел Вольцов - медлительность Шмидлинга действовала ему на
нервы.
- Если я что не так скажу, вы меня поправите,- успокоил он Шмидлинга. Но у того
почти не нашлось никаких поправок, пока Вольцов рассказывал о лафете с крестовидным
основанием, о шасси, о верхнем и нижнем станке лафета, о домкратах и цоколе.
- Ишь какой шустрый малый! - похвалил его Шмидлинг, когда Вольцов стал
объяснять, как орудие закрепляется на грунте, а также действие домкратов.
Вольцов перешел к описанию механизма наводки. Он сел на стальное сиденье
механизма горизонтальной наводки, прикрепленное к правой стороне верхнего станка
лафета, уперся ногами в педали, повернул рулевой маховик и поехал вместе с пушкой
кругом, словно на карусели. Остальным тоже захотелось это проделать, но Шмидлинг погнал
их от орудия.
Вольцов рассказал о действии тормоза отката, на котором покоился ствол, и
воздушного накатника, приводящего ствол после выстрела в нормальное положение и
заполненного "коричневой тормозной жидкостью". Все это он объяснял так, словно в жизни
ничего другого не делал. Затем, перейдя налево, к подъемному механизму, он повернул ствол
круто вверх, а потом опять вниз и наконец обратился к прибору для установки
дистанционного взрывателя. Он несся вперед на всех парах. Шмидлингу взятый им темп
внушал панический ужас, и он то и дело требовал повторения.
- Ну, а уж этого вы, поди, не знаете - как действует дульный тормоз? - спросил
Шмидлинг.
- Чего тут не знать? Это же совсем просто!
Но тут, откуда ни возьмись, в орудийном окопе появился Готтескнехт; он уже,
конечно, давно наблюдал эту сцену.
- Внимание! - заорал Шмидлинг.
Но Готтескнехт движением руки унял его рвение.
- Так, так, Вольцов! Для вас это совсем просто? Что ж, расскажите! Но если
запутаетесь - предупреждаю: я поставлю вам плохо.
Вольцов смотрел на вахмистра, сощурив глаза и склонив голову набок.
- Разрешите мне, господин вахмистр, сначала оговорить один пункт.
- Ну, ну, слушаю с интересом,- сказал Готтескнехт. Вольцов часто заморгал и
вытянул вперед шею.
- Я этого никогда не учил и не знаю принятых у вас терминов. Вам придется судить
о моем объяснении по существу дела.
На лбу у Шмидлинга выступили капли пота.
- Вам придется... по существу дела...- повторил Готтескнехт с мечтательным
выражением лица. И добавил: - Что ж, приступим!
- Дульный тормоз,- начал Вольцов таким тоном и с таким видом, как будто ему
предстояло произнести стихотворение,- дульный тормоз навинчен на дульную часть
орудийного ствола. При выстреле снаряд проходит через него, и когда дно снаряда па
мгновение закрывает переднее отверстие дульного тормоза, рвущиеся вслед за снарядом
пороховые газы в своем стремлении расшириться...
Сейчас он собьется, подумал Хольт.
- ...проходят через отверстия в дульном тормозе, проделанные сбоку и выходящие в
сторону, противоположную направлению выстрела. А это означает,- продолжал Вольцов,
уже уверенный в победе,- что пороховые газы вырываются из дульного тормоза назад и
этим сообщают стволу направленный вперед толчок, частично уменьшающий силу отката.
Шмидлинг издал глубокий вздох облегчения. Готтескнехт пристально посмотрел на
Вольцова, и Вольцов спокойно выдержал его взгляд.
- Все в точности верно,- сказал Готтескнехт. Он вытащил записную книжку.-
Получайте заслуженную единицу... Однако вы воззвали к моему чувству справедливости,
Вольцов, и я не могу закрыть глаза на такой возмутительный факт, когда курсант берет на
себя смелость назваться лейтенантом, чтобы вызвать на станцию машину,
Вольцов побледнел.
- А потому вот вам наряд вне очереди. Извольте ежедневно, ровно в двадцать один
ноль-ноль, являться ко мне для чистки моих сапог. Согласитесь, что это заслуженное
взыскание!
Наступило молчание. Вольцов не сразу собрался с духом для ответа. А затем:
- Господин вахмистр,- сказал он,- согласитесь, что вы не полномочны требовать
от подчиненного личных услуг в качестве меры взыскания. Прошу наложить на меня
взыскание, более отвечающее уставным нормам!
Дело дрянь, подумал Хольт.
- Вольцов,- ответил Готтескнехт,- я бы с удовольствием поставил вам единицу за
проявленное мужество. Но это не мужество! Это наивность! Вы просто не знаете, чем это вам
грозит!- И уже обычным деловым тоном:- Значит, по окончании занятий, явитесь ко мне
для отбытия наказания.
- Слушаюсь, господин вахмистр.
Бросив еще на прощанье снисходительное "Продолжайте!", Готтескнехт удалился.
Как только он исчез, Шмидлинг так шумно перевел дыхание, что Хольт подумал: чего ему
бояться? Ведь он только инструктор!
- Эх, Вольцов, натворили вы делов, без ножа себя зарезали!
- А мне на...- отмахнулся Вольцов.
Унитарный патрон с гранатой, дистанционный взрыватель с максимальной
продолжительностью действия в тридцать секунд, трубчатый бездымный порох в
патронах...- вот что еще входило в программу их первого урока.
По окончании занятий все новички сошлись в столовой, бывшем буфете стадиона,
где еще обедали старшие курсанты с другой батареи. На грубых деревянных подносах
кучами лежала картофельная шелуха вперемешку с окурками и обглоданными костями.
Вольцов размашистым движением руки смел со стола весь мусор - прямо на колени
нескольким старшим курсантам. Их негодующие возгласы он подавил угрозой:
- Молчать, а не то нарветесь!
На обед был картофель в мундире и водянистый соус, в котором плавало несколько
кусочков мяса. "Скверно, дальше некуда",- ворчал Феттер.
Земцкий, Шенке и Груберт, учившиеся на приборах управления огнем, сидели
неподалеку и перебрасывались непонятными терминами, вроде "упреждение по высоте",
"поправка на износ канала", "сумма метеорологических и баллистических поправок"... Они
ужасно важничали. Земцкий рассказывал:
- Я обслуживаю дальномер... Он увеличивает в двадцать четыре раза!
- Заткнись! Никого это не интересует! - оборвал его Вольцов.- Всякий
уважающий себя человек старается попасть к орудию.
За соседним столом все еще толковали об итальянском "путче", о телефонном
разговоре Гитлера и Муссолини и, наконец, о новых воздушных налетах.
- Эссен опять бомбили. Оттуда сообщают о значительных потерях и разрушениях.
Хольт машинально уминал картошку. Мысль о разрушениях, об Эссене и Рурской
области не покинула его и тогда, когда он лежал на своей койке, а Гомулка, склонившись над
столом, усиленно строчил что-то в блокноте.
Сегодня непременно напишу Уте, говорил себе Хольт. Но мысль об Уте не гасила
тайного страха. Напротив. "Все жертвы напрасны..." - звучало в его ушах. А что будет с
Германией?
Он обрадовался, когда к ним в барак снова донесся голос Шмидлинга: "Выходи!"
После двух часов строевой подготовки началось бесконечное заучивание утреннего урока; от
постоянного повторения Хольт уже слышать не мог слов "лафет", "дульный тормоз",
"дистанционный взрыватель". Это надо так вызубрить, чтобы помнить и спросонок, внушал
им Шмидлинг. Да и Вольцов, чуть ли не в одно слово с ним, поучал их вечером, что память и
сознание тут ни при чем, надо, чтобы вся эта премудрость въелась в плоть и кровь.
- Память может вам изменить, рассудок - угаснуть, но эта наука должна сидеть в
вас, как условный рефлекс.
Вольцов отправился к Готтескнехту отбывать наряд, но предварительно догадливый
малый обратился за советом к Шмидлингу.
- Это считается как рапорт,- пояснил ему тот.- Положено, чтобы в полной
форме, на голове каска.
О столкновении между Готтескнехтом и Вольцовом много говорили в бараках.
Надлер некоторое время наблюдал, как Вольцов усердно начищает вахмистру башмаки и
ремень, а потом сказал с усмешкой:
- Когда Готтескнехт приказывает, Вольцов повинуется.
Феттер запустил в него шнурованным башмаком пониже спины, и Надлер счел
своевременным обратиться в бегство.
Хольт сел за письмо, но дальше обращения так и не пошел, да и оно далось ему не
без муки. Вскоре вернулся Вольцов, как всегда внешне спокойный, но его грызла ярость.
- На три месяца лишил меня увольнения, сукин сын!
Поостыв, он рассказал подробнее:
- Готтескнехт страшно разозлился, увидав меня в предписанной форме. Поставил
мне единицу, лицемер поганый, за знание устава - и на три месяца лишил увольнения!
Гомулка рассмеялся.
- А потом еще полез смотреть, подлюга, соответствует ли взыскание уставу,-
добавил Вольцов.
Хольта то и дело отвлекали от письма.
- Я бы согласился чистить ему сапоги, глядишь, недельки через две он бы и
утихомирился,- сказал Бранцнер, высокий, худой брюнет с кривым носом и выступающим
вперед кадыком, который судорожно прыгал у него при каждом слове.
- По-моему, с Готтескнехтом можно ладить,- подхватил Гомулка.- Когда нас
пошлют в дело...
Опять "пошлют в дело"! Хольта от этих слов бросало в дрожь. Он поймал себя на
том, что в глубине души тоскует по тишине и безопасности маленького городка, и тут же
обругал себя за малодушие. На листке бумаги по-прежнему сиротливо стояло "Дорогая Ута".
Тогда я сказал ей, что рвусь на войну, а теперь теряю всякое мужество...
Наконец он написал ей трезво и немногословно, описал этот первый день их
лагерной жизни, насколько считал возможным после предупреждения Готтескнехта.
Ему вспомнилось их прощание. Неужели это было только вчера? А ведь кажется -
так давно. Все кончено. И навсегда! Остальное - пустые мечтанья. Она чуть не на три года
старше и обручена. Но сейчас, беседуя с ней в письме, он опять искал прибежища в
самообмане. Нет, нет. Не кончено! "Не покидай меня! - писал он.- Нам, возможно,
предстоит пережить много тяжелого! Не оставляй меня одного!"
- На
...Поділитися у соцмережах
