Жанр: Драма
Приключения вернера хольта
...одно такое подлое нападение,- предупредил Вольцов,-и пусть над вами
смилуется господь бог!
В ответ раздалось насмешливое гоготание противника, но в нем не чувствовалось
обычной уверенности.
- Ничего у нас не выйдет,- заявил позднее Хояьт.- Тоже мне, товарищи! Один
готов другому горло перегрызть. Раньше я себе иначе представлял армию. Думал, это -
братское содружество.
- Болтовня! - огрызнулся Вольцов.
А Феттер:
-Братское содружество - но сперва получай свои полсотни горячих ременной
плеткой!
Хольт и его друзья чувствовали себя одинокими. Их одноклассники, работавшие на
приборах, подлаживались теперь к старшим курсантам.
В декабре заметно участились массированные налеты на окрестные города. Хольт
время от времени получал письма от матери; гамбургский дядюшка регулярно снабжал его
сигаретами, да и сам Хольт иногда просил присылать ему деньги: он не укладывался в
солдатское жалованье - пятьдесят пфеннигов в день. Он выхлопотал себе на рождество
краткосрочный отпуск и долго раздумывал, как лучше его провести. Прежде всего мелькнула
мысль об Уте, но Ута писала ему еще в ноябре, что они всей семьей проведут святки в
Шварцвальде. Ехать к матери не хотелось. Спасаясь от одиночества, он позвонил фрау Цише.
Готтескнехт упорно торчал в канцелярии, по-видимому увлеченный беседой с
пухленькой связисткой, о которой говорили, что она любовница капитана. Хольт
недоверчиво покосился на вахмистра. Прошла целая вечность, пока не освободился провод.
Наконец в трубке послышался искаженный до неузнаваемости, дребезжащий голос фрау
Цише:
- Разумеется, приходите,- у меня как раз гости, это будет очень кстати!
Исполненный щемящих предчувствий, он тут же отправился в путь.
Перед подъездом стояли две обшарпанные машины. Дверь открыла горничная,
взявшая у него шинель. Он поставил на пол каску. На военной шинели, висевшей на вешалке,
не было офицерских погонов - Хольт установил это с чувством облегчения. Из гостиной
доносилась танцевальная музыка и смех.
Хольт узнал гостиную. Через раздвижную дверь видны были соседние комнаты.
Фрау Цише, покинув гостей - человек двадцать мужчин и женщин,- подошла к нему
торжественная и недоступная, разыгрывая хозяйку салона, и протянула ему кончики пальцев.
Владелец шинели, высокий, бледный, белокурый унтер-офицер, судя по нашивке на рукаве
мундира, служил в гренадерском танковом полку "Великая Германия", и все здесь называли
его "Великой Германией". Когда горничная подошла к нему с подносом, уставленным
рюмками, и он взял себе ликеру, кто-то из гостей крикнул: "Нашей Великой Германии все
мало", чем вызвал общий смех.
Хольт сидел, не двигаясь, скованный смущением. Фрау Цише любезно занимала его
беседой, в которой чувствовалась даже какая-то нотка интимности.
- Все это мои старинные коллеги, актеры оперетты. Как, разве вы не знаете, что я
танцовщица по профессии? Я несколько лет считалась здесь прима-балериной... Меня, право
же, стоило посмотреть. Я даже выезжала за границу на гастроли. Если вам интересно, я какнибудь
покажу вам свои снимки.- Она засмеялась.- Вот было времечко!
Хольт слушал ее, польщенный этой интимной доверчивостью. Ее близость волновала
его, кружила голову.
- Желаю вам хорошенько повеселиться,- сказала она, поднимаясь,- но
поосторожнее с девушками. Все это простые хористки, я бы их и не пригласила, но
мужчинам нужно с кем-то танцевать.- И Хольт остался один.
Он неотступно провожал ее взглядом. Она была одета шн домашнему, в коричневую
шелковую пижаму - широкие и длинные штаны-юбка и блуза свободного покроя с
развевающимися рукавами, открывавшими ее белые стройные руки до самых плеч. Волосы
ее были собраны на затылке в изящный античный узел. Единственным украшением ей
служили сверкающие камешки в ушах. В душе Хольта зашевелилась ревность ко всем этим
окружающим ее мужчинам. Он завидовал каждой подаренной ею улыбке, каждому
брошенному мимоходом слову.
- Дернем по стаканчику, камрад! - И бледный унтер-офицер протянул ему рюмку
коньяку. Кругом танцевали под проигрыватель.- В отпуску? - спросил унтер-офицер, еле
ворочая языком.- Или здесь служите? А я... в отпуску, прямехонько с фронта! И знаете, что
я вам скажу...- Он опрокинул рюмку.- Эх, приятель, камрад... дело дрянь...- Он вытер
рукавом лоб.- Мне через три дня снова шуровать на Восточной... Прозит! - Он опять
наполнил рюмки.- Верно говорю, камрад, дело дрянь... Да и что вы хотите? Весь мир до
того оевреился, что нам обязательно накладут!
Но тут перед ними выросла фрау Цише и сказала повелительно и даже с оттенком
раздражения:
- Разве я тебе не запретила говорить о войне? Поди-ка лучше потанцуй!
Унтер-офицер покорно встал и нетвердым шагом поплелся на другой конец
гостиной.
Фрау Цише подсела к Хольту и сказала с наигранной обидой:
- Вам, молодой человек, решительно не хватает воспитания! Что же вы не
пригласите хозяйку дома танцевать?
- Я не умею танцевать,- признался Хольт.
- Поставьте фокстрот! - крикнула фрау Цише девушке, сидевшей у
проигрывателя, и, взяв Хольта за руку, показала ему несложный шаг. Хольт оказался
понятливым учеником.- У вас получается бесподобно! - уверяла она его. С трепетным
сердцем держал он ее в объятиях, осторожно и бережно, словно хрупкую вазу. Его правая
ладонь ощущала сквозь тонкий шелк упругость ее спины. Пластинка кончилась. Но Хольт
горячо взмолился: - Пожалуйста, еще раз!..- Мерные движения танца погружали его в
какое-то сладостное опьянение, он испытывал беспричинный восторг, все его чувства были
напряжены. Он легко, а потом чуть крепче прижал ее к себе и сам испугался своей смелости.
Но когда и этот танец кончился - увы, слишком скоро,- она показалась ему еще
более недоступной, чем когда-либо. Ревниво следил он, как она танцует с другими.
Подносы с бутербродами передавали из рук в руки. Сардинки в масле! Но он
отказался от еды, хоть и был голоден. Наконец он подсел к хористкам, попросил себе коньяку
- рюмку, другую,- но болтовня этих девушек и их размалеванные лица вызывали в нем
отвращение.
Он собрался с духом и снова пригласил фрау Цише. Коньяк придал ему смелости, и
он бесцеремонно толкнул актера, грозившего его опередить. Она засмеялась.
- Как видишь, Фриц, наши храбрые воины требуют, чтобы их обслуживали вне
очереди!
Он смотрел на нее сверху вниз. Выпитое вино кружило голову. Были бы мы с ней
вдвоем - я поцеловал бы ее. Вдруг послышался грохот, звон разбитых стаканов,
истерический визг хористок. Унтер-офицер во весь свой рост растянулся на паркете. Двое
актеров подняли его, фрау Цише и не глянула в ту сторону.
- Отведите его в ванную!.. Он пьян,- пояснила она Хольту.- Он так боится
возвращения на фронт, что пьет без просыпу! - Она посмотрела на часы.- Через десять
минут я выгоню всю эту братию!
По радиосети послышались позывные. Голос диктора объявил: "Крупные силы
авиации противника приближаются к территории рейха..." "Приготовиться к ведению огня!"
- подумал Хольт. Бежать! Если попадется такси, успею еще доехать! Он увидел испуг в
глазах фрау Цише. Нет, останусь! Так уж у них повелось, хоть это никому и не вменялось в
обязанность, чтобы отпускники при сигнале воздушной тревоги возвращались в часть.
Останусь, решил Хольт.
Гости с шумом спускались по лестнице, упившегося унтер-офицера погрузили в
машину. Фрау Цише покрикивала на девушку, отбывавшую у нее в доме годичную
повинность.
- Нашли время возиться с посудой! Отнесите чемоданы в убежище, да поскорее.-
Надев шубку, она в изнеможении упала в кресло. Сирены провыли первое предупреждение.
Хольт открыл в темных комнатах все окна. В накуренной гостиной повеяло свежестью.
Слышно было, как жильцы по всему дому спешат вниз, в убежище.
Фрау Цише трепетала, словно робкий, беспомощный ребенок.
- Это же никаких нервов не хватит. Вечные тревоги! С ума можно сойти!
- Что же заставляет вас сидеть в Эссене? - спросил Хольт.
- Муж считает, что мне нельзя уезжать: это может кое-кому не понравиться.
- Что за чепуха! Кому может понравиться, чтобы вы сидели здесь, пока вас самих
не накроет! - Белобрысый толстяк по-прежнему вызывал в нем острую неостывающую
ненависть.
Снова то усиливающийся, то замирающий вой сирен.
- Скорее в убежище!
- Не торопитесь,- сказал он и с видом превосходства направился к
радиоприемнику.- Они только подошли к стопятидесятикилометровой зоне. Скажите, ваш
приемник берет волну зенитного передатчика?
- Да, но это же китайская грамота!
- Ничего, я в ней разбираюсь.
Она опустилась рядом с ним на колени, шкала радиоприемника освещала ее лицо.
Земцкий научил Хольта ориентироваться по большой карте с топографическими квадратами.
"Скоростная эскадрилья от Марты - Генриха 64 движется по направлению Северный полюс
- Ида 17".
- Это "следопыты"!.. Они в районе Динслакена... Если не изменят направление,
должны пролететь южнее.
Позывные прекратились, голос диктора объявил: "Скоростная эскадрилья от ..."
- Летят мимо,- сказал Хольт.
- А как скажут, если они летят на нас?
- Это я расскажу вам при случае.- Он прислушался к голосу диктора.-
Бомбардировщики идут следом, мы остаемся в стороне!
- Мой пасынок мог бы мне давно это объяснить! - пожаловалась она. Где-то
заговорили тяжелые зенитки, их грохот врывался в открытые окна; казалось, стреляют рядом.
Хольт прислушался.
- Бьют по "следопытам",- сказал он.
- Как только вы можете быть так спокойны? Отведите меня в убежище, я боюсь.-
Она повисла у него на руке, и он спустился с лей по лестнице.
В подъезде маячила хмурая фигура коменданта бомбоубежища. Он с любопытством
уставился на Хольта. "Долго же вы собирались! Вам давно пора быть внизу". Подвал был
глубокий, стены укреплены балками. В проходах кучками толпились люди. Фрау Цише
открыла дверцу где-то в глубине. "Я не хочу быть на народе". Стены опрятного чуланчика
тоже были укреплены балками. Черта с два они помогут, думал Хольт с досадой. Он
предпочел бы оказаться в орудийном окопе, под открытым небом.
Они уселись. Она все еще цеплялась за него, ее бил озноб, и она тесно к нему
прижималась. В проходе горела слабая лампочка. Грохот зениток звучал здесь приглушенно.
Они сидели рядом и молчали. Наконец она сказала:
- Все эти люди действуют мне на нервы. А с вами я спокойна.
- Да и я, пожалуй, в такой дыре натерпелся бы страху. И все же я ужасно рад, что
могу побыть с вами.- Он скорее почувствовал, чем увидел, что она бегло на него взглянула,
а потом опять уставилась в пространство.
Из соседнего прохода доносились голоса и детский плач. Хольт ни на "что не
обращал внимания. Он видел рядом эту женщину-девушку, кутающуюся в мех, из которого
выглядывало только ее тонкое и теперь такое бледное лицо. Тяжелый узел ее волос
распустился, их пышные с матовым блеском пряди ниспадали на шею, смешиваясь с
пушистым мехом. Она откинула голову и прислонилась к стене.
- Почему вы тогда убежали? - спросила она беззвучно.
- Я и сегодня еле усидел.
- Но почему же!
- Мне... мне тяжело, когда вы танцуете с другими, я этого не могу вынести! - Она
улыбнулась.- Это от меня не зависит,- продолжал он,- я знаю, что это глупо.- Она не
отвечала.
Комендант пролаял в проходе: "Отбой!"
Хольт посмотрел на свои часы. Был двенадцатый час.
- Мне пора! - Как и в тот раз, он стоял перед ней, низко склонив голову, и, не
выпуская ее руки, спрашивал: - Можно мне снова прийти?
Она ответила медленно, словно цедя слова:
- В сущности вы достаточно взрослый, чтобы самому судить, что вам можно, а чего
нельзя.- Никогда он еще не видел такого непроницаемого лица.
Это странное знакомство не выходило у него из головы. Во время долгих часов у
орудия или классных уроков он только и думал, что об этой темноглазой женщине. Сперва
его останавливала мысль об Уте. Но старая привязанность вскоре капитулировала перед
новым, более жарким чувством, хотя он немало мучился и упрекал себя.
За день до очередного свободного дня он позвонил фрау Цише и осведомился, можно
ли ее навестить.
- Разумеется, если у вас нет в виду чего-нибудь более интересного.
Она сама ему открыла, она была одна в квартире. И опять она предстала перед
Хольтом какой-то новой, еще не знакомой ему гранью. На этот раз она говорила с ним до
странности деловито. Она опустилась на тахту в гостиной. Он придвинул себе кресло. Оба
курили.
- Почему вы сказали: если у вас нет в виду чего-нибудь более интересного? -
спросил он.- Мне больше всего хочется увидеть вас.
- В самом деле? - протянула она и удобнее расположилась на тахте.- А может
быть - писать письма некоей фрейлейн Барним?
Он так смешался, что от растерянности ляпнул бестактность:
- Вы, кажется, шпионите за мной?
- Немножко,- ответила она и решительным движением бросила в пепельницу
сигарету.- Во всяком случае, мне удалось вытянуть из моего пасынка нечто существенно
важное.
- И это...
- Что вы не из тех, кто хвастает своими победами,- сказала она, глядя на него
твердо и даже с вызовом,- словом, что вы умеете держать язык за зубами.
Он сидел, словно пораженный столбняком, пока взгляд его не упал на большую
фотографию в безвкусной рамке. И тут возбуждение, лихорадочно гнавшее кровь по его
жилам, на секунду вылилось в слепую ярость. Он швырнул портрет на пол с такой силой, что
стекло разлетелось вдребезги. Она испуганно вскрикнула, и он кинулся к ней. Она потянула
его к себе, вниз. Он принял ее похоть за страсть.
Он пробыл у нее до позднего вечера. Они лежали в спальне на широком
супружеском ложе. Он, не отрываясь, глядел на ее расслабленное лицо, словно стараясь
разгадать, что кроется за этим холодным лбом.
- Любишь меня? - спросил он наивно.
Она изумленно открыла глаза. Ее взгляд заставил его забыть, как неуместен этот
вопрос. Но она уже снова закрыла глаза и выдохнула чуть слышное "да". А потом
улыбнулась с закрытыми глазами.
Она лжет!
- Неправда, ты меня не любишь!
Она повернула к нему голову.
- Любовь...- сказала она презрительно.- Что такое любовь? Ведь я же не девочкаподросток.
Я отдалась тебе - чего еще ты хочешь?
- А... сердце? - беспомощно пролепетал он. Она притянула его голову к своей
груди.
- Молчи!
Перед его уходом она сказала:
- Ты бы лучше попросил себе отпуск на ночь, как все.
7
- Смотри, чтобы мой пасынок ничего не пронюхал,- предупреждала фрау Цише. И
так как Хольт порой только на заре возвращался к себе на позицию, пришлось выдумать
"подругу" - служаночку в Гельзенкирхене.
- Беда, если Цише что-нибудь заподозрит,- напоминала она,- это будет
кастастрофа... Он ненавидит меня, берегись!
Одно время Хольт пытался ближе сойтись с Цише. Как-то он спросил его:
- Чем занимается твой отец?
- Он уполномоченный рейха по укреплению германского начала в генералгубернаторстве,-
ответствовал тот.
Хольт понятия не имел, что это значит.
- Что же он, собственно, делает?
Цише снизошел до объяснений.
- Ты, конечно, знаешь, что поляки - неполноценная нация. Однако и тут имеются
градации, существуют ведь белокурые славяне, у которых исстари сохранился значительный
процент германской крови. Мой отец отбирает таких детей по концлагерям, да и вообще по
всей стране. Их отдают в немецкие семьи или отсылают в Германию для воспитания в
немецком духе. Впоследствии их приобщат к нордической расе; таким образом при
дальнейшем регулировании воспроизводства можно будет добиться значительного
улучшения расы.
- А как же их родители? - спросил Хольт. Цише пожал плечами.
На этом и кончились попытки к сближению. А вскоре случайно сделанное Хольтом
открытие и вовсе привело к ссоре и даже к взаимной вражде между несостоявшимися
приятелями. У Цише имелся на батарее дружок, маленький белокурый блондин с
шелковистыми волосами и мечтательным взглядом, по фамилии Финк. Как-то вечером Хольт
нечаянно подглядел их тайное свидание в блиндаже "Антона". Те его не заметили, да и
Хольт никому не рассказал о своем наблюдении.
Когда он несколько дней спустя часам к шести утра вернулся в барак, валясь с ног от
усталости, Цише только покачал головой. Но во время послеобеденного перерыва он в
присутствии Вольцова, Феттера и Гомулки отчитал Хольта:
- Тебе семнадцать лет, а ты уже вовсю с бабами путаешься.
Хольт смущенно молчал. Вольцов фыркнул.
- Никого это не касается! - огрызнулся Хольт. На что Цише:
- Мне просто дико, что человек может валяться в грязи, не испытывая к ней
отвращения.- Он стоял, прислонясь к шкафчику, и смотрел на Хольта сверху вниз: - Лично
я держусь прекрасных слов, которые Флекс предпослал своему "Путешественнику":
"Остаться чистым, созревая,- вот самое высокое и прекрасное искусство жизни!"
Но тут Хольта взорвало.
- И ты, лицемерный скот, толкуешь о чистоте! А твои гнусные проделки с
Финном?..
Услышав это, Феттер заржал от восторга, а Цише ринулся на Хольта, но он был
слишком неуклюж, чтобы с ним справиться. С тех пор они стали смертельными врагами.
Хольт описал фрау Цише эту сцену. Она внимательно его выслушала.
- Ты поступил недальновидно,- сказала она.- Ты нажил в нем заклятого врага.
- Что значит - дальновидно или недальновидно?.. Ты так... расчетлива! Он мне
нахамил, я ответил ему тем же, мы квиты!
Они сидели в гостиной. Она положила свои маленькие детские пальчики на его руку
и сказала со вздохом:
- В тебе говорит твой строптивый возраст... Ты и сам станешь расчетливым, когда
лучше узнаешь жизнь, а иначе...
- Что иначе?
- А иначе ничего не добьешься в жизни.
Во время обычных воздушных тревог они проводили вечера дома, у
радиоприемника. Пусть грохочут зенитки, какое им дело!
- Опасно прицельное бомбометание,- пояснял Хольт.- А так разве только
случайно где-нибудь упадут одна-две бомбы.
Комендант бомбоубежища напрасно бил тревогу. Они не подавали признаков жизни,
квартира была хорошо затемнена. Приходящая служанка являлась через день.
Хольт любил эти часы воздушной тревоги. В доме все затихало, а отдаленный лай
зенитных батарей заглушал все прочие шумы. Хольт стоял плечом к плечу с фрау Цише на
коленях перед радиоприемником. Передатчик таинственно тикал, слабый свет, исходивший
от шкалы радиоприемника, падал ей на лицо. Он обнимал ее плечи и смотрел на нее, не сводя
глаз, и чем больше смотрел, тем больше ею пленялся. Она прислонялась к нему. Каждое его
прикосновение приводило ее в трепет. А после отбоя они уходили в спальню и ложились на
большую кровать.
- "Об этом можно говорить вслух!"-не раз повторяла она, цитируя название
популярной книжки. Вначале его приводил в ужас ее цинизм. Но однажды в ответ на упреки
в бесстыдстве она высмеяла его сентиментальность.
- Я лишаю тебя иллюзий? - говорила она.- Но к чему тебе иллюзии? Это лишний
груз. Когда-нибудь ты будешь мне благодарен.
- Благодарен? - Это не умещалось у него в сознании.
- Большинство людей во всем, что касается любви, примитивны, как животные,-
уверяла она.
- ...Это - если сердце молчит,- возражал он,- и нет настоящего чувства...
Но она называла это детским лепетом...- К чему тебе пустая болтовня! Животное не
знает наслаждения - вот в чем все различие. Да и не каждому оно доступно. Это искусство,
которому надо учиться, а ведь вы, мужчины, ужасно эгоистичны...
- А как же любовь? - допытывался он.
- Одни разговоры,- уверяла она.- Никакой любви нет, есть только жажда
наслаждений.
Порой она внушала ему страх.- Любовь, преклонение, почитание - все это очень
мило, но скоро приедается. Женщине не нужно, чтобы ей поклонялись, она хочет, чтобы ее
поработили и дарили ей наслаждение. Быть может, сначала она и сама этого не понимает, но
если ее партнер чего-то стоит, она быстро входит во вкус. Запомни же! Мужчина не должен
увиваться за женщиной, не должен ее уговаривать, женщину надо покорить, и не столько
уговорами, как силой. Любовь? Ни одна женщина не будет верна мужу, если он ее только
любит, но не удовлетворяет.
- Как же вас после этого уважать? - спрашивал Хольт.
- Уважать? - протянула она.- Кому нужно ваше уважение? Почитай Вейнингера.
Его книга, правда, у нас запрещена, но познакомиться с ней стоит! Вот кто знал женщин!
Почитай, что он о нас пишет, и все твое уважение как рукой снимет.
Эти рассуждения и отталкивали Хольта и одновременно притягивали к ней, так же
как ее необузданная чувственность. Иногда пересиливало отвращение, как оно и было в
данном случае. Но она гасила эту начинающуюся холодность, осыпая его ласками. Когда же
он снова подпадал под ее власть, в нем разгоралась ревность.
Занималось утро, когда он спросил ее со злобой:
- Что заставило тебя выйти за этого человека?
Она смотрела на него с удивлением, подперев голову рукой.
- Ты, кажется, его ненавидишь? Как странно! Ведь ты его даже не знаешь! - Она
взяла с ночного столика сигарету и спички. Он следил за каждым движением ее обнаженной
руки. Она закурила сигарету и сунула ему в зубы.- Он и в самом деле заслуживает
презрения, в этом смысле я просто не знаю ему равного!
Ему показалось, что он ослышался.
- Ты хочешь сказать, что он - сильная личность, а таких либо почитают, либо
ненавидят?
- Вздор! Он просто-напросто свинья, отъявленный подлец со всеми задатками
уголовного преступника. Если бы нацисты не сделали его большой шишкой, бог знает, до
чего бы он докатился!
Свинья, отъявленный подлец, нацисты! Вот так характеристика! Слово "нацист" он и
слышал всего два раза в жизни! До тысяча девятьсот тридцать третьего оно, кажется,
считалось бранным. Куда я попал? - думал Хольт. Однако он и виду не подал и,
затянувшись сигаретой, сказал:
- Тем более я не понимаю, как ты за него вышла.
- С каждым бывает в жизни, что он ставит все на карту,- возразила она.- Надо
только, чтобы это была верная карта.
- И ты поставила на человека, к которому питаешь одно презренье?
- Тогда я, разумеется, не догадывалась, какую омерзительно гнусную работу он
ведет. В то время все представлялось в другом свете. Я сказала себе: с этого человека есть что
взять, ну и, естественно, за него ухватилась.
- И это при твоей... наружности! На что он тебе сдался?
Она улыбнулась.
- Я всего лишь обыкновенная провинциальная танцовщица! Надо же позаботиться о
своем будущем!
Она продалась, думал он, продалась этому человеку!
- Какая же у него работа?
- Он отбирает детей по концлагерям. Потом их будут скрещивать с арийцами, как
скрещивают скот. Где бы какая гнусность ни творилась - он обязательно там. Это он
решает, направить ребенка в Германию или удушить газом.
Страшное предчувствие подкралось к Хольту, сердце у него сжалось. Ему
почудилось, что какие-то глухие подземные толчки колеблют под ним почву.
- Смотри только помалкивай,- слышал он как сквозь сон се слова. - В генералгубернаторстве
евреев и поляков истребляют сотнями тысяч. Это поручено СС. Цише это
называет "ослаблением неполноценной расы". Евреев, говорят, уже истребили начисто.
Неполноценные нации. Нордическая раса господ. Евреи и арийцы - вот, стало быть,
как это изображают, думал он, холодея.
- Но ведь с расовой теорией это все не так,- попытался он протестовать.- У меня
отец профессор, я слышал, как он кому-то объяснял, что расовая теория все равно, что
религия...
- С религией сравнение удачное,- сказала она.- Римляне убивали христиан,
инквизиция сжигала еретиков, а мы истребляем газом евреев и поляков. Но я-то, конечно,
ничего этого не знала, когда выходила за Цише. Он был крейслейтером и в то время очень
выдвинулся. Это и привлекло меня. Хочется ведь быть среди тех, кто стоит наверху.- Она
понизила голос.- Правда, теперь мы катимся с горки вниз. Как знать, может, в один
прекрасный день все это дутое великолепие взлетит на воздух.
Незадолго до утренней поверки Хольт возвращался в барак окольными тропками.
Когда он попросил Готтескнехта отпустить его в город на ночь, тот сказал ему:
- Не будьте дураком и не лишайте себя рождественского отпуска.- И добавил,
понизив голос: - Берите по-прежнему увольнительную на день. А если вздумаете немного
задержаться, предупредите меня.- Так Хольт и делал. Но сегодня он столкнулся с
Готтескнехтом носом к носу.
- Чтобы этого больше не было! - приказал Готтескнехт.- Я вам категорически
запрещаю.
- Господин вахмистр, да я же ни в одном глазу, бодр душой и телом.
- Вот и хорошо! Видите? Вон до того дерева восемьдесят пять метров по самому
точному измерению. Ну-ка, зайчиком прыг-скок! Восемьдесят скачков! Если не собьетесь со
счету, я позволю вам обратно приползти на брюхе.
От Готтескнехта Хольт узнал, что ему разрешен рождественский отпуск. Хольт
собирался ехать с Вольцовом. И вдруг, поддавшись внезапному побуждению, выправил
бумаги на город, где жил его отец. Они уже четыре года не виделись. Матери он ничего не
сообщил, да и отца не уведомил о своем посещении.
Отъезд был назначен на двадцать второе декабря. За несколько дней до этого
Шмидлинг вечером в орудийном окопе отвел в сторону Вольцова и Хольта.
- Вот что,- сказал он.- Ребята, которые с Гамбурга, да и другие, с "Берты",
грозятся вам ребра пересчитать. Они нападут на вас ночью в бараке.
На следующий день, когда Цише отправился в соседний барак на занятия, друзья
стали держать военный совет.
- Негодяй Гюнше не унимается,- бушевал Вольцов.- Мне надоела эта канитель.
Я - за внезапное нападение. Мы разнесем их берлогу вдребезги!
- Если мы начнем первыми, вина падет на нас,- пытался возразить Гомулка.
- Глупости! - сказал Вольцов и достал из заднего кармана свой неразлучный
справочник. Полистав его, он прочитал: "Когда в 1629 году Густав-Адольф решил
предпринять поход в Германию, он произнес перед шведским риксдагом следующие
исторические слова: "Мое мнение таково, что во имя нашей безопасности, нашей чести и
конечного мира нам надлежит первыми напасть на врага".
Началась подготовка. Вольцов и Хольт, сбежав с немецкого, занялись тем, что
изрезали на ремни добротный портфель Вольцова, а потом прибили их гвоздями к крепким
кнутовищам. Прежде чем спрятать это оружие в свой шкафчик, Вольцов смазал ременные
плети жиром.
Уже много дней валил снег. Скоростные эскадрильи, летавшие на Берлин, все
последние ночи поворач
...Закладка в соц.сетях
