Жанр: Драма
Хроники заводной птицы
...ять часов Кумико сказала, что ей надо
возвращаться в больницу, и я проводил ее.
- Спасибо тебе за сегодняшний день, - сказала она, прощаясь, и в ее
улыбке мелькнул мягкий теплый лучик,
которого раньше я не замечал. Увидев его, я понял, что за этот день мы стали
чуть ближе друг другу. Благодаря медузам.
Мы продолжали встречаться. Мать Кумико благополучно прооперировали, суета
вокруг завещания моего клиента
улеглась, и мне больше не нужно было к нему ходить. Мы виделись с Кумико раз в
неделю, шли в кино, на концерт или
просто гуляли. Каждая встреча сближала нас все больше. Мне было хорошо с ней, и
когда мы нечаянно касались друг друга,
сердце начинало биться сильнее. Чем ближе выходные, тем труднее мне было
справляться с работой. Я нравился Кумико,
это точно. Иначе разве стала бы она встречаться со мной каждую неделю?
Форсировать наши отношения я, однако, не спешил, заметив в Кумико
непонятную неуверенность. Не знаю, в чем
конкретно было дело, но в ее словах и поступках то и дело проскальзывало
замешательство. Спросишь у нее что-нибудь, и
на мгновение повиснет пауза - Кумико на один вдох запаздывала с ответом. В этот
момент мне всегда казалось, будто
между нами мелькает какая-то тень.
Пришла зима, за ней - Новый год. Мы по-прежнему встречались каждую
неделю. Я не задавал Кумико никаких
вопросов, она тоже ничего не говорила. Свидания продолжались: мы ходили куданибудь,
сидели в кафе, болтали о разных
пустяках.
Как-то я набрался смелости и спросил:
- У тебя, наверное, кто-нибудь есть? Какой-нибудь парень?
Кумико посмотрела на меня:
- Почему ты так думаешь?
- Не знаю. Просто интуиция.
Мы гуляли по безлюдному зимнему парку "Синдзюку гёэн".
- Интуиция?
- Мне кажется, ты хочешь мне что-то сказать. Если так - не стесняйся,
говори прямо.
Кумико на секунду замялась, почти незаметно. Но с самого начала было
ясно, что она ответит.
- Спасибо, конечно, но ничего такого нет. Правда!
- Ты не ответила на мой вопрос.
- Это ты про бойфренда?
- Ага.
Кумико остановилась, сняла перчатки, спрятала их в карман пальто и взяла
меня за руку. У нее была теплая и
мягкая ладонь. Я сжал ее, и мне показалось, что облачко пара от дыхания Кумико
побелело и стало меньше.
- Мы можем поехать к тебе? - спросила Кумико.
- Конечно, - сказал я, слегка удивившись. - Едем, конечно, хотя сразу
скажу: похвастаться мне особо нечем.
Я жил тогда в Асагая, в однокомнатной квартирке с кухней, туалетом и
душевой кабинкой размером с телефонную
будку. На втором этаже, с окнами на южную сторону - правда, прямо на склад
какой-то строительной фирмы. В общем, так
себе квартира, единственный плюс - много солнца. Мы долго сидели под его лучами,
прислонясь к стене.
В тот день мы впервые стали по-настоящему близки. Впрочем, она сама
захотела - я и сейчас в этом уверен. В
каком-то смысле она меня соблазнила. Не хочу сказать, что она говорила или
делала что-то... Но, лаская ее тело, мягкое и
податливое, я сразу понял: Кумико хочет, чтобы это произошло.
Оказалось, что до меня у нее никого не было. Потом она долго молчала. Я
пытался заговорить с ней, но без толку -
никакой реакции. Кумико пошла в душ, оделась и снова села в полосу заливавшего
комнату солнечного света. Я не знал, что
сказать, сидел рядом и молчал. Солнце ползло по стене, и мы медленно
перемещались по полу вслед за ним. Наступил
вечер, Кумико сказала, что ей надо идти. Я проводил ее до дома.
- Ты правда ничего не хочешь мне сказать? - спросил я снова в электричке.
Кумико покачала головой и проговорила едва слышно:
- Не надо. Не думай об этом.
Больше на эту тему я с ней не заговаривал. В конце концов, подумал я,
Кумико сама решила, спать ей со мной или
нет, и если даже есть что-то, о чем она не может мне сказать, со временем все
как-нибудь само уладится.
Наши еженедельные свидания продолжались. Обычно мы шли ко мне и
занимались любовью. Когда мы лежали
рядом и я обнимал ее, Кумико понемногу рассказывала о себе - о том, что было в
ее жизни, о своих мыслях и чувствах, - и я
мало-помалу начал понимать, как она смотрит на мир, и сам объяснял, как я его
воспринимаю. Я по-настоящему полюбил
Кумико. Она тоже говорила, что не хочет со мной расставаться. Мы подождали, пока
она закончит университет, и
поженились.
Нам было очень хорошо вместе, жили мы дружно. Хотя временами я не мог
избавиться от ощущения, что в душе у
Кумико есть уголок, куда ход мне закрыт. Случалось, посреди какого-нибудь
разговора - самого обычного или же, наоборот,
серьезного - Кумико вдруг замолкала и точно уходила в себя. Без всяких причин
(может, они и были, но я о них не
догадывался) и совершенно неожиданно. Будто идешь-идешь и - бах! -
проваливаешься в яму. Такие паузы продолжались
недолго, но и потом еще казалось, что мыслями она остается где-то далеко.
Проходило порядочно времени, прежде чем она
опять становилась собой. На мои слова Кумико реагировала рассеянно: "ага",
"точно", "да-да". Ясно, что голова у нее занята
чем-то другим. Еще до женитьбы, всякий раз, когда она уходила в себя, я
спрашивал, что случилось, и очень терялся, боясь,
как бы мои слова не причинили ей боль. Но Кумико только говорила с улыбкой:
"Так, ничего особенного" и спустя какое-то
время возвращалась обратно.
Помню, похожее ощущение странной неуверенности я испытал в минуты нашей
первой близости. Скорее всего
Кумико не чувствовала тогда ничего, кроме боли, от которой напряглось ее тело,
но я не только от этого растерялся. Было
здесь нечто такое, что трудно передать словами, - непонятное просветление,
осознание какой-то отчужденности и
отдаленности. Я поймал себя на невероятной мысли: тело, которое я обнимаю,
принадлежит вовсе не той женщине, с
которой мы только что, прижавшись друг к другу, беседовали; ее как будто
незаметно подменили, подставив мне кого-то
другого. Я гладил ладонями хрупкую гладкую спину, и эти прикосновения
гипнотизировали меня. Одновременно казалось,
что Кумико от меня страшно далеко, что пока я ее обнимаю, она - где-то совсем в
другом месте и думает о чем-то
совершенно ином, а я на самом деле обнимаю чужое, случайно оказавшееся рядом
тело. Может быть, поэтому, несмотря на
возбуждение, я долго не мог кончить.
Но такие ощущения остались только после первого раза. Потом возникла
близость, Кумико стала острее отзываться
на мои ласки. А тогда все было для нее впервые. Потому, наверное, у меня и
появилось то необъяснимое чувство
отчужденности.
Прокручивая в памяти то время, я то и дело протягивал руку к стенке и
сильно дергал за лестницу, чтобы
проверить, как она держится. Казалось, она может исчезнуть в любую минуту, и мне
никак не удавалось перебороть страх.
Эта мысль мучила меня там, в темноте, не давала покоя. Я слышал, как в груди
колотится сердце. Проверив так лестницу
раз двадцать или тридцать, я постепенно успокоился. К дереву она привязана
крепко и просто так не отвяжется.
Я посмотрел на часы. Фосфоресцирующие стрелки показывали без чего-то три.
Три пополудни. Высоко над головой
все еще маячил светлый полумесяц. Наверху ослепительно сияло летнее солнце. Я
представил сверкающую быструю речку,
зеленую листву, трепещущую под порывами ветерка. Там господствовал свет, а
здесь, прямо под ногами, лежало царство
мрака. Достаточно немного спуститься по веревочной лестнице - и очутишься в
кромешной темноте.
Я снова потянул за лестницу и удостоверился, что она держится крепко.
Прислонил голову к стенке, закрыл глаза и
погрузился в сон, как в волны медленного прилива.
7
Воспоминания и разговоры о беременности * Эмпирическое исследование боли
Когда я проснулся, полумесяц отверстия колодца уже затянуло густыми
голубыми сумерками. На часах -
полвосьмого. Полвосьмого вечера. Значит, я проспал четыре с половиной часа.
В колодце стало прохладно. Спускаясь сюда, я так волновался, что не
обратил внимания на температуру. Но теперь
стало холодно. Растирая ладони, чтобы согреться, я подумал: надо было бросить в
рюкзак что-нибудь теплое, натянул бы
сейчас на майку. Мне и в голову не приходило, что климат на дне колодца может
оказаться не таким, как снаружи.
Непроглядная тьма навалилась на меня со всех сторон. Я ничего не мог
разглядеть, как ни старался. Даже
собственной руки. Шаря по стенке, нащупал лестницу, потянул на себя. Наверху все
в порядке - лестницу я закрепил как
надо. Показалось, что рука вызвала слабое движение в окружавшем меня мраке.
Впрочем, возможно, это просто обман
зрения.
Странно, что я не могу видеть собственное тело. Чем дольше я сидел в
темноте, тем меньше оставалось
уверенности, что я существую на самом деле. Чтобы справиться с этим ощущением, я
время от времени покашливал или
проводил ладонью по лицу. Так уши подтверждали, что у меня еще есть голос, руки
- что лицо никуда не делось, а лицо -
что руки тоже на месте.
Несмотря на все мои усилия, тело будто медленно растворялось и
становилось легче. Так водный поток вымывает и
уносит с собой песок. Чувство было такое, словно внутри у меня идет ожесточенная
борьба, что-то вроде перетягивания
каната, - сознание постепенно, понемногу побеждало мое физическое, материальное
"я". Темнота нарушила прежнее
равновесие между этими двумя силами. Мне вдруг пришло в голову, что тело в
конечном счете - лишь временная оболочка,
готовая к тому, чтобы ее поглотило сознание. Стоит выстроить в другом порядке
хромосомы, составляющие мое тело, и я
окажусь совсем в другом физическом облике. Крита Кано назвала себя "проституткой
в мыслях". Теперь ее слова стали мне
понятны. Это в самом деле возможно: заниматься любовью - в мыслях, а кончать - в
реальности. В настоящем
непроглядном мраке может случиться все, что угодно.
Я потряс головой, чтобы загнать сознание обратно в тело.
В темноте я соединил пальцы рук - большой с большим, указательный с
указательным. Пальцы правой руки
убедились, что пальцы левой - все еще там, где должны быть, а пальцы левой
получили доказательство, что с правой рукой
тоже все в порядке. Я глубоко вздохнул. Всё! О сознании больше не думаем.
Переключаемся на действительность. На
реальный мир, в котором живет мое тело. Вот для чего я здесь. Чтобы подумать о
реальной жизни. Для этого лучше
находиться от нее как можно дальше, например - на дне глубокого колодца. "Когда
нужно будет двигаться вниз, отыщи
самый глубокий колодец и спустись на дно". Так говорил Хонда-сан. Прислонившись
к стенке, я медленно вдыхал
отдающий плесенью воздух.
Свадьбы у нас с Кумико не было. Мы просто не могли себе ее позволить, а
просить помощи у родителей не
хотелось. Решили с самого начала жить вдвоем, по-своему, как умеем. Это важнее
всяких церемоний. Воскресным утром
мы явились в районную управу, разбудили дежурного клерка, нажав на кнопку звонка
у приемного окошка, и подали
заявление. А вечером решили шикануть и пошли в классный французский ресторан -
заказали бутылку вина и поужинали
по полной программе. Вот и вся свадьба.
Когда мы поженились, у нас почти не было накоплений (мать, умирая,
оставила мне немного денег, но я решил их
не трогать, если только не будет крайней нужды), мебели как таковой - тоже. Виды
на будущее - самые неопределенные.
Хоть я и числился в юридической фирме, без адвокатского свидетельства мне ничего
не светило. Кумико работала в
маленьком, никому не известном издательстве. По окончании университета она могла
бы, если б захотела, за счет связей
отца устроиться куда лучше, но мысль эта была ей противна, и жена нашла работу
сама. Несмотря на все это, жизнь нас
устраивала. Оказалось, жить вдвоем, самостоятельно можно, и мы были вполне
довольны.
И все-таки начинать с нуля было нелегко. Я по натуре замкнутый - так
часто бывает в семьях с одним ребенком.
Серьезные дела любил делать сам. Чем что-то объяснять, тратя время и силы, легче
молча сделать самому. Кумико после
смерти сестры тоже замкнулась и росла как бы сама по себе. Она никогда не
обращалась к родне за советом - что бы ни
случилось. В этом смысле мы походили друг на друга.
Мы постепенно учились настраивать себя, свое существо, свои мысли на
волну появившегося нового понятия:
"наш дом". Учились думать и чувствовать вместе. Старались относиться к тому, что
происходит с нами, как к общему делу.
Иногда удавалось, иногда нет. И все же это было ново и необычно: делать ошибки и
самим их исправлять. Любые ссоры,
даже самые бурные, забывались, стоило нам прижаться друг к другу.
Через два года Кумико забеременела. Для нас - для меня, во всяком случае
- это было как снег на голову. Еще бы,
ведь мы предохранялись! Бог знает, как это вышло, но факт оставался фактом.
Однако наши финансы не позволяли
заводить ребенка. Кумико только обосновалась у себя в издательстве и собиралась,
если получится, закрепиться там как
следует. Издательство маленькое, поэтому на такую роскошь, как отпуск по
беременности, нечего было и надеяться. Кто
хотел иметь ребенка, те увольнялись, - другого выхода не оставалось. Решись мы
на такое, пришлось бы какое-то время
жить на одну мою зарплату, но это было практически нереально.
- Видно, о ребенке придется пока забыть, - с каким-то безразличием в
голосе сказала Кумико, когда в больнице ей
сообщили результаты обследования.
"Похоже, и правда нет другого выхода", - подумал я тогда. Что ни говори,
а это самое разумное решение. Мы были
молоды и совсем не готовы растить детей. Хотелось пожить для себя, устроить както
жизнь. Тогда это было для нас
главное. А с ребенком, казалось, успеем всегда.
Сказать по правде, я не хотел, чтобы Кумико делала аборт. Когда я учился
на втором курсе, одна моя подружка - мы
с ней познакомились, подрабатывая после лекций, - забеременела от меня. Очень
милая девчонка, на год моложе. Мы
отлично ладили и, конечно, нравились друг другу, но ничего серьезного между нами
не было, да и быть не могло.
Встречались просто так, чтобы не чувствовать себя одинокими; просто нужен был
кто-то рядом.
Как это могло получиться? Да очень просто. Когда мы занимались любовью, я
все время пользовался
презервативами, а в тот день вдруг ни одного не оказалось. Запас вышел. Я сказал
ей об этом, а она, замявшись на секунду,
ответила:
- Ну, ничего. Сегодня, мне кажется, можно и так. - В тот раз мы и влипли.
Я поверить не мог, что от меня кто-нибудь может забеременеть, но верь не
верь, а кроме аборта, другого выхода из
положения мы не видели. Я раздобыл денег и поехал в больницу вместе с ней. Мы
сели на электричку и добрались до
небольшого городка в префектуре Тиба. Там была больница, куда посоветовала
обратиться ее подруга. Сойдя на станции, о
которой раньше я никогда не слышал, мы увидели множество домиков-скворечников,
теснившихся по отлогим холмам до
самого горизонта. Огромный жилой массив в последние годы выстроили там для
"сарариманов""От английского
"salaryman" - "человек, живущий на зарплату". Так в Японии называют служащих
частных компаний.", которые не могли
позволить себе покупать жилье в Токио. Станция новая, и прямо у выхода
начинались большие, залитые водой рисовые
поля. До этой поездки мне не приходилось видеть полей таких размеров. Улицы
пестрели рекламой фирм, торгующих
недвижимостью.
Коридор больницы был буквально набит молодыми женщинами с огромными
животами. Большинство уже
прожили со своими мужьями по четыре-пять лет и, наконец, получив кредит в банке,
обзавелись маленькими домишками в
пригороде, на этом успокоились и решили побеспокоиться о продолжении рода. Я
оказался единственным парнем, в разгар
рабочего дня затесавшимся в эту компанию в приемном покое родильного отделения.
Беременные гражданки, все как одна,
поглядывали на меня недобро и в то же время с неподдельным интересом. Потому что
сразу было ясно: студент-мальчишка
(по виду больше, чем на второкурсника, я не тянул) опростоволосился - сделал
девочке ребенка и теперь притащился с ней
на аборт.
После операции мы на электричке вернулись в Токио. В вагоне почти никого
не было - в конце дня мало кто ехал в
столицу. Я попросил прощения за то, что она так натерпелась из-за моей
неосторожности.
- Ладно. Не переживай. Ты ведь и в больницу со мной поехал, и заплатил за
все.
Вскоре - само собой так получилось - мы перестали встречаться. Я не знаю,
что с нею стало, где она теперь и чем
занимается. Но все-таки после этого случая, даже когда наши встречи
прекратились, на душе у меня было довольно
паршиво. Стоило вспомнить тот день, как в голове тут же всплывали молодые мамаши
с пытливыми глазами, заполнившие
больничный коридор. Я снова и снова ругал себя за то, что так вышло.
В электричке, по дороге домой, она же еще и утешала меня, подробно
рассказывая, что процедура оказалась не
такой страшной:
- Это не так ужасно, как ты думаешь. Быстро и почти совсем не больно.
Просто раздеваешься, ложишься... Стыдно,
конечно, но ничего... врач был хороший и сестры такие душевные. Поругали
немножко, сказали, что надо лучше
предохраняться. Так что не принимай близко к сердцу. Я сама виновата - сказала,
что можно. Разве нет? Ну, хватит,
встряхнись!
Но, несмотря на уговоры, пока мы добирались на электричке до этого
городка в Тибе и ехали обратно, во мне что-то
изменилось. Проводив ее домой и вернувшись к себе, я упал на кровать и уставился
в потолок, понимая, что я - уже не тот,
что прежде. Появился какой-то "новый я", и возврата назад быть не могло. Я как
будто запачкал себя этой историей.
Как только я узнал, что Кумико беременна, мне сразу представились те
женщины с животами в коридоре
больницы. И еще - какой-то особый запах. Понятия не имел, чем там пахло. Да и
пахло ли вообще? А может, мне просто
показалось? Когда сестра вызвала тогда мою подружку в кабинет, та медленно
встала с жесткого дерматинового стула и
направилась прямо к двери. Перед тем как подняться, она взглянула на меня, и на
губах у нее, как тень, промелькнуло чтото
похожее на улыбку - будто она хотела улыбнуться и вдруг передумала.
Конечно, заводить сейчас детей нам с Кумико было нельзя. Я это хорошо
понимал и все-таки сказал жене, что
хотел бы избежать аборта.
- Послушай, ведь мы столько уже об этом говорили. Если будет ребенок,
моей работе - конец, и тебе придется
искать место, где лучше платят, чтобы нас содержать. Денег ни на что хватать не
будет, мы ничего не сможем себе
позволить. Ничего, понимаешь? Смог бы ты так?
- Мне кажется, смог бы, - ответил я.
- Ты серьезно?
- Работу при желании найти можно. Например, у дяди - ему нужны помощники.
Он хочет открыть новый ресторан,
но никак не подберет человека, которому можно его доверить. У него бы я
зарабатывал гораздо больше, чем сейчас. Это,
конечно, не юридическая контора, ну и что? Честно говоря, то, чем я занимаюсь,
мне не больно нравится.
- Значит, будешь заведовать рестораном?
- А что такого? Думаю, у меня получится. В крайнем случае кое-какие
средства остались от моей матери. С голоду
не умрем.
Кумико надолго замолчала, погрузившись в раздумья. У глаз залегли
крошечные морщинки, и на лице появилось
выражение, которое мне так нравилось.
- Ты что, хочешь ребенка?
- Не знаю, - отвечал я. - Конечно, нам с тобой нужно много времени на
себя, но ведь с ребенком новый мир
откроется. Не знаю, что лучше. Но мне не хочется, чтобы ты делала аборт. У меня
нет никаких гарантий, уверенности тоже.
Не представляю, как вывернуться из этой ситуации. Просто такое чувство...
Кумико задумалась, положив руку на живот.
- А как вообще получилось, что я забеременела? Тебе это не приходило в
голову?
Я пожал плечами.
- Мы же всегда были осторожны, чтобы не дай бог возникли эти самые
проблемы. Как так получилось? Ума не
приложу.
- А вдруг у меня от кого-нибудь другого? Ты не думал?
- Никогда.
- А почему?
- Ну, может, у меня интуиция и не сильна, но уж в этом-то я уверен.
Мы сидели за столом на кухне и пили вино. Было уже поздно, стояла полная
тишина. Сощурив глаза, Кумико
рассматривала оставшееся в стакане вино. Она почти не пила - лишь иногда, если
не могла уснуть, наливала вина. Ей
хватало одного стакана - действовало безотказно. Я в таких случаях составлял ей
компанию. В нашем хозяйстве такой
роскоши, как бокалы для вина, не водилось, поэтому мы пили из маленьких пивных
стаканчиков, которые дарили
покупателям в соседней винной лавке.
- У тебя с кем-то был роман? - решил поинтересоваться я.
Кумико рассмеялась и покачала головой.
- Вот еще! Ты же знаешь, это не в моем стиле. Это я так... теоретически.
- Она подперла голову руками, лицо стало
серьезным. - Хотя иногда, скажу честно, я многого не понимаю. Что правда, а что
нет?.. Что на самом деле произошло, а
чего не было? Временами...
- И сейчас как раз такое время?
- Как сказать... А у тебя так не бывает?
Я чуть задумался.
- Да нет вроде... Не могу такого припомнить.
- Как бы это объяснить... Между тем, что мне кажется реальным, и
настоящей реальностью есть какой-то разрыв. У
меня ощущение, будто во мне, где-то внутри, скрывается что-то маленькое... точно
в дом забрался вор и прячется в шкафу.
Время от времени оно выбирается наружу и расстраивает, нарушает весь порядок,
всю логику. Так магнит действует на
механизмы, сводя их с ума.
Я внимательно посмотрел на Кумико.
- Ты хочешь сказать, что между твоей беременностью и этим маленьким нечто
есть какая-то связь?
Она покачала головой:
- Не в том дело, есть тут связь или нет. Просто иногда я перестаю ощущать
действительный порядок вещей. Вот что
я имею в виду.
Судя по голосу, Кумико потихоньку начинала закипать. Был уже второй час
ночи. Самое время заканчивать
разговор, подумал я и, потянувшись через узенький столик, взял ее за руку.
- Давай я сама разберусь с этим, - снова заговорила Кумико. - Понимаю,
дело серьезное и касается нас обоих. Мы
как следует все обсудили, и твое мнение мне ясно. Дай мне подумать. У нас,
наверное, есть еще месяц в запасе. Так что
закроем на время эту тему.
Я был на Хоккайдо, когда Кумико сделала аборт. Мелких сошек, вроде меня,
в командировки не посылали, но в тот
момент оказалось, что больше ехать некому. Надо было отвезти портфель с
бумагами, дать краткие объяснения нашим
партнерам, взять у них документы и вернуться. Документы считались очень важными,
поэтому их не доверили ни почте, ни
постороннему курьеру. Обратного билета на самолет в Токио сразу достать не
удалось, и я переночевал в Саппоро, в бизнесотеле.
А Кумико в это время поехала одна в больницу, избавилась от ребенка, а
потом вечером, в одиннадцатом часу,
позвонила мне в отель:
- Я сегодня сделала аборт. Извини, что звоню, когда все уже кончено.
Просто мне неожиданно назначили время,
вот я и подумала: решу все сама, пока тебя нет, нам обоим лучше будет.
- Не беспокойся, - сказал я. - Раз решила, значит, так тому и быть.
- Хочется тебе все рассказать, но пока не могу. Хотя надо, конечно.
- Хорошо, вернусь домой - тогда и поговорим обо всем.
Положив трубку, я надел пальто и без всякой цели отправился бродить по
улицам. Март только начался, и на
обочинах лежали высокие сугробы. Было ужасно холодно, белые облачка пара от
дыхания поднимались и тут же исчезали.
Люди в теплых пальто и перчатках, закутанные шарфами до самого подбородка,
осторожно передвигались по обледеневшим
тротуарам. Проезжали такси, громко шурша по асфальту шипованными шинами. Когда
от холода стало уже невмоготу, я
заглянул в первый попавшийся бар, принял несколько доз неразбавленного виски и
снова вышел на улицу.
Бродил я долго. Мелкий зыбкий снег то падал, то прекращался, напоминая
чем-то тускнеющие в памяти
воспоминания. Второе заведение, куда я заглянул, находилось в подвале. Бар
оказался гораздо просторнее, чем можно было
подумать, стоя у входа. Сбоку от стойки располагалась небольшая сцена, где худой
человек в очках что-то пел под гитару.
Он сидел на металлическом стуле, положив ногу на ногу. Рядом на полу лежал чехол
от гитары.
Я сидел за стойкой, пил и слушал музыку. Певец в перерывах рассказывал,
что все песни пишет сам. Ему было
около тридцати - самое обыкновенное лицо, очки в коричневой пластмассовой
оправе. В джинсах, высоких шнурованных
ботинках, в клетчатой фланелевой рубахе навыпуск. Что это были за песни? Сразу и
не скажешь, так, ничего особенного -
монотонные аккорды, простой мотив, самые обычные слова.
В другое время я бы на такую музыку внимания не обратил, выпил бы
стаканчик, расплатился и отправился
восвояси. Но в тот вечер я продрог до костей и не собирался уходить, пока не
согреюсь как следует. Выпил виски и тут же
заказал еще. Пальто и шарф снимать не стал. Бармен поинтересовался, не принести
ли чего-нибудь на закуску; я попросил
сыра, съел кусочек. Попытался собраться с мыслями, но голова работать
отказывалась. Да и о чем думать? Я будто
превратился в пустую комнату, где музыка звучала гулким полым эхом.
Человек кончил петь, раздались редкие хлопки - не скажу, что
восторженные, но и не совсем равнодушные.
Посетителей в заведении было не густо: десять - пятнадцать, не больше. Певец
встал со стула и поклонился. Отпустил
какую-то шутку, несколько человек засмеялись. Я подозвал бармена и попросил
третью порцию виски. Потом наконец снял
шарф и пальто.
- На этом сегодняшняя программа закончена, - объявил певец, сделал паузу
и огляделся. - Но здесь, наверное,
сидят люди, которым мои песни не понравились. Для таких у меня есть маленький
аттракцион. Обычно я его не показываю,
так что можете считать, что вам очень повезло.
Он положил к ногам гитару и достал из чехла толстую белую свечу. Чиркнув
спичкой, зажег ее и установил на
тарелку, накапав туда воска. Потом с видом греческого философа поднял тарелку
над головой.
- Нельзя ли убавить свет? - попросил певец. Официант повернул
выключатель, и в баре повис полумрак. - Еще,
пожалуйста. - Стало темно, пламя свечи, которую он держал в руках, было очень
ярким. Согревая в ладонях стакан с виски,
я не сводил глаз с певца и его свечи.
- Как вы знаете, - продолжал он, не повышая голоса, но так, что было
слышн
...Закладка в соц.сетях
