Жанр: Драма
Хроники заводной птицы
... крепко привязали к седлу, и отряд, выстроившись в цепочку, двинулся
на север. Ехавший передо мной
монгол еле слышно затянул какую-то монотонную мелодию. Кроме его унылой песни,
висевшую над нами тишину
нарушало только шуршание песка под конскими копытами. Я понятия не имел, куда
меня везут и что они решили со мной
делать. Одно знал четко: для этих людей я был абсолютно ненужной, лишней обузой.
В голове крутились слова русского
офицера: "Я тебя убивать не буду". Не буду... "Но шансов выжить - почти
никаких". Что же он имел в виду? Может,
собираются использовать меня в какой-нибудь идиотской игре? Решили не просто
убить, а еще и удовольствие получить?
Но по крайней мере сразу не убили и кожу живьем не содрали. И на том
спасибо. А придется умереть, так только
бы не такой жуткой смертью. Но все-таки я еще жив, дышу. Если верить этому
русскому, сразу убивать меня не
собираются. Есть еще время до смерти - значит, есть и возможность выжить.
Остается только цепляться за эту
возможность, какой бы мизерной она ни была.
Вдруг откуда-то из закоулков сознания всплыли слова капрала Хонды: его
загадочное пророчество, что мне не
суждено умереть здесь, на материке, в Китае. Накрепко привязанный к конскому
седлу, под лучами степного солнца,
обжигавшими голую спину, я раз за разом повторял каждое сказанное им слово.
Вспоминал выражение его лица,
интонации. Надо поверить Хонде, всей душой поверить в его предсказание! Нет!
Безропотно умирать здесь я не собираюсь.
Обязательно выберусь отсюда живым и вернусь домой!
Прошло два, а то и три часа. Мы все ехали на север. Остановились у
каменного знака. Такие камни ставили
ламаисты; назывались они "обо" и считались божествами, охранявшими путников, а
заодно служили дорожными знаками,
имевшими большую ценность в пустыне. У этого камня мои конвоиры спешились и
распутали на мне веревки. Двое отвели
меня в сторону, поддерживая под руки. И я подумал: вот тут-то мне и конец. Мы
стояли у колодца. Он был обложен
камнями примерно на метр высотой. Солдаты поставили меня у края на колени,
схватили сзади за шею и нагнули голову,
чтобы я заглянул внутрь. Колодец, похоже, был глубокий - внизу стояла густая
тьма, и разглядеть ничего я не смог.
Сержант - обладатель сапог - поднял камень величиной с кулак и бросил его в
колодец. Через какое-то время послышался
глухой удар. Воды в колодце скорее всего не было. Когда-то тут был настоящий
колодец в пустыне, но вода из подземной
жилы ушла, и он давно высох. Судя по тому, сколько камень летел до дна, глубина
была порядочная.
Сержант взглянул на меня и захохотал. Достал из кожаной кобуры на поясе
большой автоматический пистолет,
снял с предохранителя и с громким щелчком дослал патрон в патронник. Дуло
пистолета уперлось мне в голову. Монгол
очень долго держал палец на курке, но так и не спустил его. Медленно опустил
ствол и, подняв левую руку, указал на
колодец. Облизывая языком пересохшие губы, я не отводил глаз от пистолета. Так
вот оно что! Мне давали право выбирать
свою судьбу - одно из двух: или сейчас я получу пулю, и тогда все кончено, или
прыгаю вниз. Колодец глубокий, не повезет
с приземлением - смерть. Повезет - тогда умирать придется медленно, на дне этой
черной дыры. Вот о каком шансе говорил
русский офицер! Сержант вынул часы, которые отобрал у Ямамото, и показал мне
пять пальцев. На раздумье мне было
отпущено пять секунд. Когда он досчитал до трех, я вскочил на край колодца и
прыгнул как в омут. Другого не оставалось.
Надеялся зацепиться за стенку, чтобы спуститься по ней, но не получилось - руки
лишь скользнули по стене, и я сорвался
вниз.
Колодец действительно оказался глубокий, и времени прошло изрядно, прежде
чем я ударился о землю. Во всяком
случае, мне так показалось. Хотя на самом деле, конечно, падение заняло от силы
несколько секунд. Но помню, что за время
полета во мраке я успел о многом подумать. О нашем оставшемся где-то далеко
городке. О девушке, с которой до отправки
на фронт я только раз поцеловался. Вспомнил о родителях и поблагодарил бога за
то, что у меня не брат, а младшая сестра.
Пусть даже я здесь умру, она все равно останется с ними, и не надо будет бояться
мобилизации. Вспомнил рисовые
лепешки, завернутые в листья дуба. И тут с такой силой ударился о высохшую
землю, что на миг потерял сознание,
почувствовав в последний момент, будто весь воздух вырвался наружу из моего
тела. Оно грохнулось на дно колодца, как
мешок с песком.
Шок от удара и в самом деле продолжался всего несколько мгновений. Когда
я пришел в себя, сверху падали какието
брызги. "Неужели дождь?" - подумал я. Нет, сверху лилась моча. Я лежал на дне
колодца, а монгольские солдаты, один за
другим, мочились на меня. Высоко вверху маячили мелкие силуэты людей, которые
подходили к круглому отверстию в
земле и по очереди справляли нужду. Происходило что-то чудовищно нереальное,
похожее на бред человека, накачавшегося
наркотиками. Однако это была явь. Я действительно валялся на дне колодца, и на
меня лилась настоящая моча. Когда все
наконец иссякли, кто-то посветил на меня фонарем. Послышался хохот, и фигуры,
стоявшие у края колодца, исчезли. И всё
сразу поглотила глухая, вязкая тишина.
Я решил полежать пока лицом вниз и подождать, не вернутся ли они. Но
прошло двадцать минут, потом тридцать
(конечно, часов у меня не было, и я говорю только приблизительно) - солдаты не
возвращались. Похоже, они ушли
навсегда, оставив меня одного на дне колодца, посреди пустыни. Если монголы
больше не придут, подумал я, сначала надо
проверить, все ли у меня цело. Сделать это в темноте было весьма нелегко. Ведь я
даже тела своего не видел и не мог
собственными глазами проверить, что со мной. Пришлось положиться только на
ощущения, которые в таком мраке вполне
могли подвести. Почему-то казалось, что меня обманули, обвели вокруг пальца.
Очень странное было чувство.
И все-таки медленно и осторожно я начал разбираться в ситуации, в которую
попал. Первое, что я понял, - мне
страшно повезло. Дно колодца покрывал песок, и оно оказалось довольно мягким.
Если бы не это, при падении с такой
высоты мне переломало бы все кости. Я глубоко вдохнул и попробовал пошевелиться.
Для начала - подвигать пальцами.
Они повиновались, хотя и с некоторым трудом. Потом попытался приподняться, но не
сумел. Тело, казалось, совсем ничего
не чувствовало. С сознанием был полный порядок, но вступать в контакт с телом
оно никак не хотело. Как я ни пробовал
заставить мышцы подчиниться мысленным командам, ничего не получалось. Я плюнул
на все и на некоторое время застыл
в темноте.
Сколько я так пролежал - не знаю. Наконец мало-помалу чувствительность
стала возвращаться, а вместе с ней,
конечно, пришла и боль. Очень сильная боль. Скорее всего я сломал ноги. Еще,
похоже, вывихнул, а то и сломал плечо.
Я лежал в той же позе, пытаясь перетерпеть боль. По щекам текли слезы. Я
плакал от боли, а еще больше - от
безысходности. Вам, наверное, трудно представить, что это такое - оказаться
одному в пустыне где-то на краю света, на дне
глубокого колодца, в кромешной тьме, наедине с пронзительной болью. Какое
одиночество, какое отчаяние меня охватило!
Я начал даже жалеть о том, что тот сержант меня не пристрелил. Тогда хотя бы
монголы знали о моей смерти. А так
придется пропадать здесь в полном одиночестве, и никому до этого не будет дела.
Такая вот тихая смерть.
Время от времени до меня доносился шум ветра. Когда он пролетал над
землей, в колодец проникал странный,
загадочный звук - казалось, где-то далеко-далеко женщина оплакивала кого-то. То
неведомое далекое пространство
соединялось с моим миром узким коридором, через который время от времени и
доходил до меня этот голос. А я оставался
один на один с могильной тишиной и мраком.
Пересиливая боль, я осторожно ощупал вокруг себя землю. Дно было ровное и
неширокое - примерно метр
шестьдесят - метр семьдесят в окружности. Скользившая по земле рука вдруг
наткнулась на что-то острое и твердое.
Инстинктивно отдернув руку, я еще раз медленно и осторожно потянулся к тому
месту, и пальцы снова коснулись этого
твердого предмета. Сначала я подумал, что это ветка, но оказалось - кости. Не
человеческие, а какого-то небольшого
зверька. Они были разбросаны по земле - может, уже долго здесь лежали, а может,
разлетелись в стороны, когда я на них
свалился. Больше ничего, кроме сухого и мелкого песка, в колодце не нашлось.
Я провел рукой по стенке. Ее сложили из небольших плоских камней. Днем
земля в степи сильно нагревалась, но в
это подземелье жара не проникала, и камни были холодны как лед. Приложив руку к
стенке, я стал ощупывать щели между
камнями в надежде выбраться, если удастся отыскать, куда можно поставить ногу.
Но щели были слишком узкие, и в моем
плачевном состоянии нечего было и мечтать о том, чтобы вылезти наружу. Напрягая
силы, я приподнялся, волоча тело, и
прислонился к стенке. При каждом движении в плечо и ногу, казалось, впивались
десятки толстых шипов. А при вздохе
было ощущение, что тело вот-вот разорвется на части. Дотронулся до плеча - оно
распухло и горело.
Сколько времени прошло после этого - не знаю. И тут вдруг случилось нечто
совершенно необыкновенное.
Колодец озарило солнце, посетившее его словно откровение. В тот же миг я сразу
увидел все вокруг. Ослепительный свет
заливал колодец. Водопад света. От его сверкающей белизны перехватывало дыхание
- я едва слышал. Тьма и холод
моментально растворились, и мое голое тело ласкали теплые нежные лучи. Казалось,
своим сиянием солнце благословило
даже скрутившую меня боль, озарило теплом разбросанные рядом кости, и на эти
зловещие останки я уже был готов
смотреть как на товарища по несчастью. Я смог как следует разглядеть свой
каменный мешок и на свету успел даже забыть
об ужасе случившегося, о боли и отчаянии. Ошеломленный, я сидел, погрузившись в
сияние. Но чудо продолжалось
недолго. Свет пропал в один миг - так же неожиданно, как и появился, и тьма
вновь заполнила все вокруг. Все длилось
всего несколько мгновений. Наверное, секунд десять - пятнадцать. Угол, видно,
был такой, что в колодец сразу падала вся
дневная порция солнечных лучей, достигавших дна этой глубокой ямы. Водопад света
иссяк, не дав мне толком понять, что
произошло.
Свет пропал, навалившаяся темнота стала еще чернее и словно сковала меня,
так что я едва мог пошевелиться. Ни
воды, ни еды, ни клочка одежды, чтобы хоть как-то укрыться. Закончился длинный
день, пришла ночь, а вместе с ней и
холод. Заснуть никак не удавалось. Тело требовало сна, но холод впивался в него
тысячами шипов, забирался в самую
глубину души, которая, не в силах сопротивляться, казалось, все больше твердела
и медленно умирала. Звезды вверху
словно вмерзли в небо. Пугающее, великое множество звезд. Не отводя глаз, я
наблюдал, как они медленно вершат свой
путь, и их перемещение по небосводу убеждало, что время не остановилось. Я чуть
задремал, пробудился от холода и боли,
снова провалился в сон на короткое время и опять проснулся.
Наконец наступило утро. Звезды, ясно сиявшие в круглом отверстии колодца,
таяли понемногу, но так и не исчезли
совсем, несмотря на разлившийся бледный рассвет. Стали едва различимы, но
остались. Чтобы смочить пересохшее горло, я
слизывал с каменной стенки капли осевшей на ней утренней росы. Конечно, влаги
было ничтожно мало, но и это было как
божья милость. Мне пришло в голову, что целый день я ничего не пил и не ел,
однако о еде не хотелось и вспоминать.
Я сидел на дне этой ямы и ничего не мог предпринять. Безысходность и
одиночество так придавили меня, что даже
думать стало не под силу. Я просто сидел, ничего не делая, ни о чем не думая.
Однако в глубине подсознания я ждал эту
полосу света, ждал, когда слепящие лучи солнца вновь озарят дно глубокого
колодца, пусть хоть на несколько мгновений за
весь день. В принципе, лучи падают на землю под прямым углом, когда солнце
находится в зените. Значит, это происходило
где-то близко к полудню. Я ждал только этого света. Ведь больше ждать было
нечего.
Кажется, времени прошло очень много. Незаметно я задремал. Но тут меня
как будто что-то толкнуло, я очнулся,
открыл глаза и... свет уже был здесь. Его потоки снова захлестнули меня. Почти
непроизвольно я широко расставил руки,
повернув их ладонями к солнцу. На этот раз его лучи были гораздо ярче и дольше
оставались со мной. По крайней мере мне
так показалось. На свету из глаз полились слезы. Все соки моего тела, похоже,
превратились в слезы, разом хлынувшие по
лицу. Казалось, само тело вот-вот растает, расплывется лужей. Под этими
благословенными лучами смерть не страшна,
подумал я. И мне захотелось умереть. Я ощутил, как все окружавшее слилось
воедино. Меня целиком захватило ощущение
общности, единства. "Вот оно! - мелькнула мысль. - Вот в чем подлинный смысл
человеческого существования: жить
вместе с этим светом, которому отпущены какие-то секунды. А теперь я должен
здесь умереть".
Свет, однако, быстро погас, и, придя в себя, я обнаружил, что по-прежнему
сижу на дне этого несчастного колодца.
Мрак и холод так крепко вцепились в меня, будто никакого света не было и в
помине. Скрючившись, я надолго затих с
мокрым от слез лицом. Точно некая огромная сила сшибла меня с ног, лишив
возможности соображать и действовать,
отобрав даже чувство собственного тела. Остался лишь высохший остов, пустая
скорлупа, тень. Но опять в голове, ставшей
похожей на комнату, из которой вывезли всю мебель, всплыло предсказание капрала
Хонды: "Тебе не суждено умереть
здесь, на материке". Когда появился и исчез этот свет, я по-настоящему поверил в
его пророческие слова. Я не просто не
умер, я не мог умереть. Значит, у меня на роду так написано. Вы понимаете,
Окада-сан? Так я лишился уготованной богом
милости.
Здесь лейтенант Мамия прервал рассказ и взглянул на часы.
- И вот, как вы можете видеть, я здесь, - проговорил он тихо и слегка
покачал головой, словно отводя невидимые
паутинки воспоминаний. - Как сказал Хонда-сан, так и вышло - я не умер в Китае.
И вдобавок прожил дольше всех из нас
четверых.
Я кивнул в ответ.
- Вы уж меня извините. Длинная получилась история. Наверное, я наскучил
вам своими бесполезными
стариковскими россказнями. - Мамия выпрямился. - Однако я на поезд опоздаю, если
еще задержусь у вас.
- Подождите, - растерялся я. - А как же ваш рассказ? Что же было дальше?
Очень хочется услышать до конца.
Лейтенант Мамия взглянул на меня.
- Знаете, я в самом деле опаздываю. Проводите меня до автобусной
остановки? По пути, думаю, я успею вкратце
рассказать, чем дело кончилось.
Мы вместе вышли из дома и направились к остановке.
- На третий день утром меня спас капрал Хонда. Он догадался, что в ту
ночь монголы нападут на нас, выскользнул
из палатки и долго прятался. Тогда-то он и забрал тайком документы из сумки
Ямамото. Ведь наша важнейшая задача
заключалась в том, чтобы сохранить эти бумаги, любой ценой не допустить, чтобы
они попали к врагу. Вы, верно, спросите:
раз Хонда знал о нападении монгольских солдат, почему он скрылся один, а не
разбудил остальных, чтобы все могли
спастись? Поймите, у нас в любом случае не было никаких шансов. О нашем
местонахождении монголы знали. Они были
на своей территории, имели численный перевес и преимущество в вооружении. Им
ничего не стоило бы выследить наш
отряд, прикончить всех и забрать документы. То есть в той ситуации Хонде нужно
было спасаться в одиночку. На войне его
поступок считался бы настоящим дезертирством, но при выполнении таких
спецзаданий самое главное - действовать по
обстановке.
Хонда-сан видел все, что произошло: как сдирали кожу с Ямамото, как меня
увез монгольский отряд. Он остался
без лошади и не мог сразу поехать за ними. Ничего не оставалось, как идти
пешком. Капрал достал припасы, которые мы
зарыли в степи, закопал там же документы и тронулся в путь. Но чего ему стоило
добраться до колодца! Ведь он даже не
знал, в какую сторону поехали монголы.
- Как же все-таки Хонда-сан нашел колодец? - поинтересовался я.
- Понятия не имею. Сам он об этом почти ничего не рассказывал. Я бы так
сказал: он просто знал, куда идти. Вот и
все. Отыскав меня, он порвал на полосы свою одежду, связал из них веревку и
вытянул меня. Я к тому времени уже почти
потерял сознание, и можно представить, сколько сил ему пришлось потратить.
Потом, раздобыв где-то лошадь, Хонда-сан
усадил меня на нее и через песчаные холмы, через Халхин-Гол доставил на
наблюдательный пункт армии Маньчжоу-го.
Там меня подлечили и на грузовике, который прислали из штаба, отправили в
Хайлар, в госпиталь.
- А что же стало с теми документами - письмом или что это было?
- Наверное, до сих пор лежат где-нибудь в земле у реки. Вернуться туда,
чтобы выкопать их, мы с Хондой не могли,
да и причин, которые толкнули бы нас на этот бессмысленный подвиг, не было. Мы
пришли к выводу, что лучше бы этих
бумаг вообще не существовало, и сговорились на все вопросы командования
отвечать, что ничего не слышали ни о каких
документах. Иначе нас запросто могли обвинить в том, что мы не выполнили приказ,
не доставив их. Под предлогом
лечения нас держали в разных палатах под строгим надзором и допрашивали каждый
день. Приходили офицеры в больших
чинах и заставляли повторять одно и то же по многу раз. Хитро выспрашивали все
самым подробным образом. Но в конце
концов нам, похоже, поверили. Я во всех подробностях рассказал, что мне пришлось
пережить, тщательно избегая только
одной темы - документов. Записав мои показания, они предупредили, что все это -
секретные сведения, которых не будет в
официальных архивах армии, и я ни в коем случае не должен их разглашать. Если же
я все-таки это сделаю - понесу самое
строгое наказание. Через две недели меня вернули в прежнее подразделение. Думаю,
что Хонда тоже вернулся в свою часть.
- Мне вот что непонятно: почему Хонду-сан специально отозвали из части на
это дело? - спросил я.
- На эту тему он тоже не распространялся. Скорее всего, ему запретили
говорить об этом, и он считал, что мне
лучше ничего не знать. Но из наших разговоров выходило, что у Хонды были какието
свои отношения с тем человеком,
которого мы называли Ямамото. Очевидно, из-за необыкновенного дара Хонды-сан.
Мне не раз приходилось слышать, что
в армии есть специальное подразделение, занимающееся изучением таких
сверхъестественных явлений. Собирали по всей
стране людей с экстрасенсорными способностями и сверхсильной волей и проводили с
ними разные эксперименты. Может,
и Хонда-сан так познакомился с Ямамото. А ведь и правда: не было бы у него таких
способностей - он бы никогда не узнал,
где я нахожусь, и мы бы не вышли точно к наблюдательному пункту маньчжурской
армии. Он шел без карты, без компаса -
прямиком, без всяких колебаний. С точки зрения здравого смысла это невозможно. Я
по профессии картограф и в общих
чертах разбирался в местной географии, но я ни за что не справился бы с тем, что
сделал Хонда-сан. Видимо, Ямамото
рассчитывал на эти его способности.
Мы подошли к остановке и стали ждать автобус.
- Конечно, загадки и сейчас остаются загадками, - продолжал лейтенант
Мамия. - Я до сих пор многого не
понимаю. Например, кем был тот монгольский офицер, который дожидался нас в
степи? Что было бы, если бы мы
доставили эти документы в штаб? Почему Ямамото не оставил нас на правом берегу
Халхин-Гола и не переправился один?
Тогда он был бы куда свободнее в своих действиях. Или он хотел использовать нас
как приманку для монгольской армии,
чтобы скрыться в одиночку? Вполне возможно. А может, Хонда-сан с самого начала
знал о его намерениях и потому ничего
не предпринял, когда Ямамото убивали.
Как бы там ни было, после этого мы очень долго не виделись с капралом
Хондой. Нас изолировали друг от друга,
как только привезли в Хайлар, запретили встречаться и разговаривать. Мне даже не
дали поблагодарить его напоследок.
Потом его ранили у Номонхана и отправили в Японию, а я оставался в Маньчжурии до
окончания войны и оказался в
Сибири. Отыскал его я только через несколько лет после того, как вернулся из
плена. С тех пор мы несколько раз
встречались, изредка переписывались. Похоже, он избегал разговоров о том, что
случилось тогда на Халхин-Голе, мне тоже
не очень хотелось вспоминать прошлое. Оно было чересчур важно для нас обоих, и
мы вместе переживали те события, не
говоря о них ни слова. Вы понимаете меня?
Вот такая длинная история. Я хочу сказать: наверное, моя настоящая жизнь
кончилась там, в монгольской степи, в
глубоком колодце. Мне кажется, будто в тех ярких лучах, что всего на десять -
пятнадцать секунд освещали дно колодца, я
спалил свою душу дотла. Каким мистическим оказался этот свет! Не знаю, как
объяснить, но, по правде говоря, с чем бы я
ни сталкивался после этого, что бы ни испытывал, это уже не вызывало в глубине
сердца никаких эмоций. Даже перед
огромными советскими танками, даже потеряв левую руку, даже в похожем на ад
сибирском лагере я был в каком-то
анабиозе. Странно, но все это для меня уже не имело значения. Что-то внутри уже
умерло. Верно, мне надо было погибнуть
тогда, раствориться в этом свете. То было время смерти. Но, как предсказал
Хонда-сан, там я не умер. Или, может, точнее
сказать - не мог умереть.
Я вернулся в Японию без руки, потеряв двенадцать драгоценных лет. Когда я
приехал в Хиросиму, родителей и
сестры уже не было в живых. Сестра по мобилизации работала в городе на заводе и
погибла во время атомной
бомбардировки. Отец как раз поехал навестить ее и тоже погиб. Мать от этого
кошмара слегла и умерла в 1947 году.
Девушка, с которой, как я вам говорил, мы тайно обручились, вышла замуж за
другого и родила двоих детей. На кладбище я
обнаружил свою могилу. У меня ничего не осталось. Только оглушающая пустота
внутри. Мне не следовало возвращаться.
Как я жил после этого - помню довольно смутно. Преподавал в школе общественные
науки - географию и историю, но, по
сути, по-настоящему не жил. Только раз за разом выполнял свои мирские функции. У
меня нет никого, кого можно было
бы назвать другом, с учениками каких-то человеческих связей тоже не было. Я
никого не любил и перестал понимать, что
это значит - любить. Стоило закрыть глаза, как передо мной вставал Ямамото, с
которого живьем сдирают кожу. Я видел во
сне эту сцену множество раз. Ямамото обдирали снова и снова, и он превращался в
красный кусок мяса. Я слышал его
душераздирающие крики. Снилось мне и как я остался заживо гнить на дне колодца.
Временами мне казалось, что это и
есть реальность, а моя нынешняя жизнь просто видится во сне.
Когда на берегу Халхин-Гола Хонда-сан сказал, что в Китае мне погибнуть
не суждено, я страшно обрадовался.
Дело не в том, поверил я ему или нет. Просто тогда мне надо было за что-то
зацепиться. Хонда-сан, похоже, почувствовал
мое настроение и сказал это, чтобы поддержать меня. Но оказалось, что радоваться
нечему. В Японию вернулся не я, а моя
пустая оболочка. В таком качестве можно существовать сколько угодно, но это - не
настоящая жизнь. Из сердца и плоти
пустышки может появиться только пустышка. Вот что мне хотелось, чтобы вы поняли,
Окада-сан.
- Выходит, вернувшись домой, вы так и не женились? - поинтересовался я.
- Нет, конечно. У меня ни жены, ни родственников. Никого на свете.
- А вы никогда не жалели о том, что услышали от Хонды-сан это
пророчество? - спросил я после некоторого
колебания.
Лейтенант Мамия задумался. Помолчав немного, пристально взглянул на меня.
- Кто знает. Может быть, ему не следовало об этом говорить. Может, я не
должен был этого слышать. Хонда-сан
тогда сказал: на судьбу человеческую оглядываются потом, заранее знать ее
нельзя. Но сейчас я думаю: какая теперь
разница? Теперь я только выполняю свою обязанность - продолжаю жить.
Подошел автобус. Лейтенант Мамия низко поклонился и извинился, что отнял
у меня время.
- Что ж, давайте прощаться. Большое спасибо за все. Я очень рад, что смог
передать вам эту вещь от Хонды-сан.
Миссия моя выполнена, и я спокойно могу возвращаться домой. - Ловко орудуя
протезом и правой рукой, он достал мелочь
и опустил в кассу.
Я стоял и смотрел вслед автобусу, пока тот не скрылся за углом. Осталась
странная смутная опустошенность в душе
- безутешность ребенка, брошенного в неизвестном городе. Дома, сидя на диване в
гостиной, я стал распаковывать сверток,
который оставил Хонда-сан в память о себе. Пришлось изрядно потрудиться,
разворачивая слой за слоем оберточную
бумагу, прежде чем я добрался до твердой картонной коробки. Подарочная коробка
виски "Катти Сарк". Однако, судя по ее
весу, бутылки внутри не было. Я открыл коробку - и ничего не обнаружил. Она была
совершенно пуста. Хонда-сан оставил
мне просто пустую коробку.
КНИГА ВТОРАЯ
"ВЕЩАЯ ПТИЦА"
Июль - октябрь 1984 г.
1
Максимально конкретный факт * Тема аппетита в литературе
В тот день, когда я провожал лейтенанта Мамия до автобусной остановки,
Кумико не пришла ночевать. Я прождал
ее до двенадцати, читая книгу и слушая музыку, потом махнул на все рукой и лег
спать. Заснул с невыключенным светом.
Проснулся - еще не было и шести. За окном уже совсем рассвело. За тонкими
шторами щебетали птицы. Жены рядом не
оказалось. Взбитая белая подушка лежала ровно - понятно, ночью на ней никто не
спал. На тумбочке у кровати - аккуратно
сложенная чистая летняя пижама Кумико. Это я выстирал и сложил ее. Выключив
лампу у изголовья, я сделал один
глубокий вдох, точно хотел таким способом отрегулировать бег времени.
Не переодевшись из пижамы, я обследовал наше жилье. Зашел сначала на
кухню, осмотрел гостиную и комнату
Кумико. Проверил ванную и туалет, заглянул для верности в шкафы. Нигде никого. В
доме было как-то необычно пусто и
тихо, и казалось, мои перемещения не имеют никакого смысла и лишь нарушают эту
безмолвную гармонию.
Делать нечего. Я пошел на кухню, налил в чайник воды и поставил на газ.
Когда он вскипел, приготовил кофе и сел
с чашкой з
...Закладка в соц.сетях
