Жанр: Драма
Хроники заводной птицы
...ла девчонка, ткнув
пальцем в дальний край лужайки. - Видите
мусоросжигатель во дворе у Такитани? Там они вылезают, переходят по газону,
ныряют под калитку и перебегают в сад на
той стороне. Маршрут все время один и тот же.
Она сдвинула очки на лоб, прищурившись посмотрела вокруг, водрузила их на
место и выпустила изо рта облачко
дыма. За это время я успел заметить у ее левого глаза ссадину сантиметра в два -
рана глубокая, из тех, что оставляют шрам
на всю жизнь. Черные очки, видно, должны были ее прикрывать. Лицо девчонки
особой красотой не отличалось, но что-то в
нем привлекало: может быть, живые глаза или необычной формы губы.
- Вы слыхали про Мияваки? - спросила она.
- Нет, а что?
- Они жили в том доме. Очень приличные люди. Две дочери, обе ходили в
крутую частную школу. У Мияваки было
несколько семейных ресторанов.
- А что ж уехали?
Девчонка поджала губы, словно хотела сказать: а я почем знаю?
- Может, в долгах запутался. В одну ночь исчезли - будто сбежали.
Наверно, год тому назад. Теперь все зарастает
сорняками, кошки вот развелись. Мать все время жалуется.
- Неужели так много кошек?
Не выпуская изо рта сигарету, девчонка посмотрела на небо.
- Причем всех видов. Некоторые линяют, попадаются одноглазые... вместо
глаза какой-то комок мяса. Бр-р-р!
Я кивнул.
- У меня есть родственница - у нее на каждой руке по шесть пальцев. Чуть
постарше меня. Рядом с мизинцем - еще
один палец, маленький, как у младенца. Она так научилась его подгибать, что
большинство людей ничего не замечают. А
вообще она очень хорошенькая.
Я снова кивнул.
- Это что-то наследственное, да? Как это называется... передается с
генами.
Я сказал, что не очень разбираюсь в генетике.
Девчонка помолчала. Я сосал карамельку и таращился на кошачью тропу.
Никто не появлялся.
- Вы в самом деле не хотите пить? - спросила она. - Пойду принесу колы.
- Мне ничего не надо, - ответил я.
Она встала с шезлонга и исчезла в тени деревьев, чуть волоча поврежденную
ногу. Я поднял с травы ее журнал и
полистал его. Совсем не ожидал, что он окажется журналом для мужчин, таким...
ежемесячным. На развороте красовалась
женщина в тонких трусиках, через которые просвечивали все ее прелести: восседала
верхом на стуле в нелепой позе, широко
расставив ноги. Я положил журнал на место, сложил руки на груди и снова
сосредоточился на кошачьей тропе.
Прошло немало времени, прежде чем девушка вернулась со стаканом колы в
руках. Послеполуденная жара
донимала. Долго просидев на солнце, я чувствовал, как заплывают мозги. Меньше
всего мне хотелось думать.
- Скажите, - сказала она, возвращаясь к прежней теме, - если бы вам
нравилась девушка, а у нее оказалось шесть
пальцев, что бы вы сделали?
- Продал бы ее в цирк, - ответил я.
- Что, серьезно?
- Нет, конечно, - сказал я. - Шучу. Думаю, меня бы это не очень
волновало.
- Даже если бы это могло передаться вашим детям?
Я немного подумал.
- Нет, для меня это, правда, не важно. Что плохого в лишнем пальце?
- А если бы у нее было четыре груди?
Я снова задумался.
- Не знаю.
Четыре груди? Этот разговор может продолжаться до бесконечности. Я решил
сменить тему.
- Сколько тебе лет?
- Шестнадцать, - ответила она. - Только что исполнилось. Перешла в
повышенную школу"Завершающий этап
школьного обучения в Японии, так называемой системы "шесть-три-три" (шесть лет
начальной школы, три года средней
школы первой ступени и три года повышенной средней школы, в которой школьники
готовятся к поступлению в
университет).".
- Давно на занятия не ходишь?
- Нога еще болит, если много ходить. Потом эта ссадина у глаза. В школе
все уже достали. Если узнают, что я
грохнулась с мотоцикла, начнут болтать: то да се. Поэтому считается, что я
"отсутствую по болезни". Можно год
пропустить, ничего страшного. В следующий класс я не тороплюсь.
- Понятно.
- Ну, так что? Вы вот говорили, что женились бы на девушке с шестью
пальцами, но четыре груди вам не
подходит...
- Я не говорил, что не подходит. Я сказал: не знаю.
- Чего не знаете?
- Не знаю... мне трудно такое представить.
- А с шестью пальцами можете представить?
- Конечно. Думаю, да.
- Какая разница? Шесть пальцев или четыре груди?
Я подумал еще немного, но вразумительного ответа не нашел.
- Я задаю слишком много вопросов?
- А что, тебе такое говорят?
- Случается.
Я снова стал смотреть на кошачью тропу. Какого черта я здесь делаю? За
все время не показалось ни одной кошки.
Не отнимая от груди рук, я на полминуты закрыл глаза. Я истекал потом. Все тело
обливали солнечные лучи, наполненные
необыкновенной тяжестью. Кусочки льда в стакане девчонки при каждом ее движении
позвякивали, как колокольчик на
шее коровы.
- Можете поспать, если хотите, - прошептала она. - Как только кот
появится, я вас разбужу.
Не открывая глаз, я кивнул.
Воздух был неподвижен, вокруг стояла полная тишина. Голубь уже улетел
куда-то за тридевять земель. Я
раздумывал о женщине, что позвонила мне. Неужели мы знакомы? Ее голос и манера
говорить даже отдаленно никого не
напоминают. Но меня она точно знает. Мне казалось, что я вижу перед собой сцену,
написанную де Кирико: длинная тень
женской фигуры тянется ко мне через пустую улицу, а сама женщина задвинута
далеко за пределы моего сознания. У моего
уха, не смолкая, тренькал колокольчик.
- Вы спите? - спросила девчонка; ее голос звучал еле-еле: я даже не был
уверен, действительно ли слышу его.
- Нет, не сплю, - ответил я.
- Можно мне поближе? Мне... легче говорить тихо.
- Не возражаю, - сказал я, по-прежнему не открывая глаз.
Она двигала свой шезлонг, пока тот сухо и деревянно не стукнулся о мой.
Странно, но голос девушки звучал по-разному - в зависимости от того,
открыты у меня глаза или закрыты.
- Можно говорить? Совсем тихонько, и вам не надо ничего отвечать. Можете
даже спать.
- Ладно.
- Здорово, когда люди умирают.
Губы девчонки были теперь совсем рядом с моим ухом, и ее слова проникали
в меня вместе с теплым влажным
дыханием.
- Почему? - спросил я.
Она прикоснулась пальцем к моим губам, будто хотела запечатать их.
- Никаких вопросов, - сказала она. - И не открывайте глаза. Хорошо?
Мой кивок был таким же слабым, как ее голос. Она убрала палец и
дотронулась до моего запястья.
- Был бы у меня скальпель. Я резанула бы здесь, чтобы заглянуть внутрь.
Там... не мертвая плоть. Там что-то
похожее на саму смерть. Что-то темное и мягкое, как мячик для софтбола, - из
омертвевших нервов. Хочется достать его из
мертвого тела, разрезать и посмотреть, что внутри. Я все время думаю, на что это
похоже. Может, оно все твердое, как
засохшая зубная паста в тюбике. Как вы думаете? Только не отвечайте. Снаружи
мягкое, дряблое, но чем глубже, тем
тверже становится. Я вскрою кожу и вытащу эту дряблую штуковину, скальпелем и
какой-нибудь лопаточкой полезу
внутрь - чем дальше, тем больше твердеет эта слизь, - пока не доберусь до
крошечной сердцевины. Она такая крошечная,
как малюсенький шарик от подшипника, и очень твердая. Вам так не кажется?
Она кашлянула.
- В последнее время я только об этом и думаю. Потому, наверное, что у
меня каждый день столько свободного
времени. Когда нечего делать, мысли убегают далеко-далеко - так далеко, что не
уследишь.
Девушка убрала палец с моего запястья и допила колу. Льдышки звякнули на
дне стакана.
- За кота не переживайте - я скажу, если Нобору Ватая покажется. Не
открывайте глаза. Сейчас он, конечно, бродит
где-то тут. Может появиться в любую минуту. Нобору Ватая приближается. Я знаю:
он идет - пробирается в траве,
пролезает под калиткой, останавливается понюхать цветочки. Он все ближе и ближе,
шаг за шагом. Представьте себе его.
Я попробовал вообразить кота, но у меня получалось лишь очень
расплывчатое темное изображение, как на
контурной фотографии. Проникая сквозь веки, солнечный свет расшатывал и
рассеивал тьму внутри меня, и нарисовать в
уме четкий образ кота было невозможно. Вместо этого выходил неудачный портрет,
искаженная неестественная картина:
некоторые черты имели сходство с оригиналом, но самого главного не хватало. Я
даже не мог припомнить, как он ходит.
Девчонка вновь коснулась моего запястья, рисуя на нем кончиком пальца
непонятный знак. Будто отозвавшись на
него, в мое сознание стала пробираться какая-то другая темнота - она отличалась
от той, что я ощущал прежде. Вероятно, я
засыпал. Не хотел, но все происходило вопреки моей воле. Тело казалось мертвым -
чужим трупом, утопающим в
брезентовом покрытии шезлонга.
В этой темноте я увидел только четыре лапы Нобору Ватая, четыре бесшумные
коричневые лапы на мягких, словно
резиновых, подушечках, и они беззвучно прокладывали где-то дорогу.
Но где?
"Всего десять минут", - говорила та женщина по телефону. Нет, она была
неправа. Иногда десять минут - это не
десять минут. Они могут растягиваться и сжиматься. Это я знал точно.
Когда я проснулся, вокруг никого не было. Девчонка испарилась, ее шезлонг
по-прежнему стоял впритык к моему.
Полотенце, сигареты и журнал лежали на месте, но стакан и магнитола исчезли.
Солнце понемногу клонилось к западу, тень одной ветви дуба забралась мне
на колени. Часы показывали четверть
пятого. Я выпрямился и огляделся. Просторная лужайка, высохший пруд, забор,
каменная птица, кусты золотарника,
телевизионная антенна. И никаких следов кота. Или девчонки.
Не вставая с шезлонга, я взглянул на кошачью тропу и стал ждать, когда
она вернется. Прошло десять минут, но ни
кот, ни она не появились. Ничто вокруг не шевелилось. Такое чувство, будто я
страшно состарился, пока спал.
Поднявшись, я посмотрел на дом: он тоже не подавал признаков жизни.
Ослепительный блеск заходящего солнца
отражался в стеклах. Мне надоело ждать, я пересек лужайку и, выйдя на дорожку,
направился домой. Кота я не нашел, но
старался изо всех сил.
Вернувшись домой, я постирал белье и приготовил все для простого ужина. В
половине шестого задребезжал
телефон, выдал двенадцать звонков, но я не подошел. Даже после того, как он
смолк, звон висел в сгущавшемся мраке,
будто застывшая в воздухе пыль. Твердые зубчики шестеренок постукивали в
прозрачном корпусе настольных часов,
зависших в пространстве.
А что, если написать стихотворение про Заводную Птицу? - осенило меня, но
первые строки никак не приходили в
голову. Да и понравятся ли такие стихи школьницам? Вот в чем вопрос.
Кумико вернулась домой в полвосьмого. Последний месяц она приходила все
позже и позже - нередко
возвращалась после восьми, а бывало - и после десяти. Теперь, когда я сидел дома
и взял на себя кухонные хлопоты, ей уже
не надо было торопиться. Она рассказывала, что у них в редакции не хватает
людей, вдобавок недавно заболела одна из
сотрудниц.
- Извини, - сказала Кумико, - столько работы, а от девочки, которую взяли
на полставки, никакого толку.
Я направился на кухню и принялся готовить: жаренная в масле рыба, салат и
суп мисо"Постоянно присутствует в
рационе японцев. Готовится на основе густой массы из перебродивших соевых
бобов.". Жена, расслабившись, сидела за
кухонным столом.
- Где ты был в полшестого? - спросила она. - Я звонила сказать, что
немного задержусь.
- Масло кончилось. Ходил в магазин, - соврал я.
- А в банке был?
- Конечно.
- А кот?
- Не нашел. Ходил по дорожке к заброшенному дому, как ты сказала, но его
там нет. Наверняка забрел куда-то
подальше.
Кумико не ответила.
Когда после ужина я вышел из ванной, Кумико потерянно сидела в гостиной,
не зажигая света. В серой блузке, в
темноте, на корточках она напомнила поставленный не на свое место чемодан.
Вытирая волосы полотенцем, я сел на диван напротив жены.
- Кот умер, я уверена, - проговорила она еле слышно.
- Да ну, глупости, - ответил я. - Я думаю, он где-то здорово
развлекается. Есть захочет и вернется. Помнишь, один
раз уже так было? Когда мы жили в Коэндзи"Район в Токио."...
- Сейчас - другое дело, - промолвила она. - Сейчас все не так. Я знаю.
Кот умер. И гниет где-нибудь в траве. Ты
искал в траве у пустого дома?
- Нет. Дом, может быть, и пустой, но он ведь кому-то принадлежит. Я не
могу просто так там лазить.
- Где же ты тогда искал? Могу поспорить, ты даже не пытался. Потому и не
нашел.
Я вздохнул и снова стал вытирать волосы полотенцем. Хотел что-то сказать,
но осекся: Кумико плакала. Ее можно
понять, она любила кота. Он появился у нас вскоре после свадьбы. Я бросил
полотенце в плетеную корзину в ванной и
пошел в кухню за холодным пивом. Дурацкий выдался день. Дурацкий день дурацкого
месяца дурацкого года.
Где же ты, Нобору Ватая? Неужели Заводная Птица забыла завести твою
пружину?
Слова возникли в голове снова, как строчки стихов:
Где же ты,
Нобору Ватая?
Неужели Заводная Птица
Забыла завести твою пружину?
Когда от пива осталась половина, зазвонил телефон.
- Ты возьмешь? - крикнул я в темноту гостиной.
- Нет, - откликнулась Кумико. - Бери ты.
- Не хочется.
Телефон трезвонил, взбалтывая пыль, плывшую в темноте. Никто не говорил
ни слова. Я пил пиво, а Кумико не
переставала беззвучно плакать. Я насчитал двадцать звонков и сдался. Считать
дальше не было никакого смысла.
2
Полнолуние и затмение солнца * О лошадях, умирающих в конюшнях
Способен ли один человек до конца понять другого?
Мы можем потратить массу времени и усилий, пытаясь узнать другого
человека, а как близко удается нам в
результате подобраться к его сущности? Мы убеждаем себя, что разбираемся в
людях, но известно ли нам о них что-нибудь
поистине важное?
Я принялся серьезно размышлять о таких вещах спустя неделю после того,
как ушел из юридической фирмы.
Никогда до этого - ни разу в жизни - я не ставил перед собой подобных вопросов.
Интересно, почему? Вполне возможно,
меня переполняло одно то, что я живу. Я просто-напросто был слишком занят, чтобы
думать о самом себе.
Толчком для раздумий послужило одно малозначительное событие, но часто
случается, что именно с пустяка
начинаются самые важные в мире вещи. Однажды утром, после того как Кумико
проглотила завтрак и отправилась на
работу, я загрузил белье в стиральную машину, убрал постель, помыл посуду и
пропылесосил пол. Потом уселся с котом на
веранде и принялся изучать объявления о приеме на работу и распродажах. В
полдень закусил и отправился в супермаркет,
где купил продуктов на ужин и на распродаже запасся моющими средствами,
бумажными салфетками и туалетной бумагой.
Вернувшись домой, приготовился к ужину и улегся на диван с книжкой - дожидаться
возвращения Кумико.
Безработным я стал недавно, и такая жизнь пока была в новинку. Больше не
надо добираться до работы в
переполненных электричках, встречаться с людьми, которых не хочется видеть. А
лучше всего - я получил возможность в
любое время читать все, что захочу. Я понятия не имел, сколько продлится моя
привольная жизнь, но, по крайней мере,
спустя неделю она мне продолжала нравиться, и я изо всех сил старался не думать
о будущем. В моей жизни наступили
большие каникулы. Когда-нибудь они кончатся, но до тех пор я был намерен ими
наслаждаться.
Впрочем, в тот вечер мне не удалось получить от чтения полного
удовольствия: Кумико задерживалась с работы.
Обычно она возвращалась не позже половины седьмого и всегда предупреждала, если
опаздывала даже на десять минут.
Такая у нее натура - может быть, даже чересчур пунктуальная. Но тот день стал
исключением. Минуло семь часов, а Кумико
все не приходила и не звонила. Я заранее все подготовил, чтобы начать стряпать,
как только она вернется. Пир устраивать
не собирался: просто хотел обжарить вместе тонкие ломтики говядины, лук, зеленый
перец и пророщенные бобы, добавить
немного соли, перца, соевый соус и сбрызнуть это пивом. Этот рецепт я захватил
из своей холостяцкой жизни. Рис был
готов, мисо подогрет, овощи, как я это обычно делал, порезаны и разложены на
большом блюде. Не хватало только Кумико.
Я проголодался и подумывал, не приготовить ли и съесть свою порцию одному, но не
мог решиться. Мне казалось, это
будет несправедливо.
Я сидел за столом на кухне, потягивая пиво и грызя чуть отсыревшие
содовые крекеры, завалявшиеся в кухонном
шкафу. Маленькая стрелка часов приблизилась к половине восьмого - и медленно
переползла за нее.
Кумико пришла после девяти. Выглядела измученной. Глаза покраснели и
воспалились - плохой признак. Когда у
жены красные глаза, всегда происходит что-то неприятное. "Ладно, - сказал я
себе, - сохраняй спокойствие и не говори
лишнего. Все должно быть тихо и естественно. Не надо возбуждаться".
- Извини, пожалуйста, - сказала Кумико. - С этой работой никак не
получается. Я все хотела тебе позвонить, но так
и не собралась.
- Да ерунда. Все нормально, не обращай внимания, - произнес я как можно
более обыденно. Я и правда не
собирался делать из этого случая трагедию. Со мной самим так много раз бывало.
Ходить на работу - занятие не из легких,
не то что сорвать в саду самую красивую розу и доставить ее за два квартала от
своего дома к постели схватившей насморк
бабушки. Иногда приходится заниматься скучными вещами, иметь дело с неприятными
людьми и просто нет возможности
позвонить домой. Нужно всего полминуты, чтобы сказать: "Сегодня буду поздно".
Кругом полно телефонов, но все равно
не получается.
Я принялся готовить: включил газ, налил масла в сковороду. Кумико достала
из холодильника пиво, взяла из
буфета стакан. Оглядев провизию, села за стол, ни слова не говоря, и налила себе
пива. Судя по выражению лица, напиток
не доставлял ей удовольствия.
- Ел бы без меня, - вымолвила она.
- Не бери в голову. Я не так уж и проголодался.
Пока я жарил мясо и овощи, Кумико пошла в ванную. Я слышал, как она
умывалась и чистила зубы. Чуть погодя
она вышла, держа что-то в руках. Это была туалетная бумага и салфетки, которые я
купил в супермаркете.
- Зачем ты это купил? - спросила она усталым голосом.
Не выпуская из рук сковороды, я посмотрел на жену. Перевел взгляд на
коробку с салфетками и рулон туалетной
бумаги. Я никак не мог понять, что она имеет в виду.
- Это просто салфетки и туалетная бумага. Нам все это нужно. Конечно,
кое-какой запас еще есть, но они не
сгниют, если полежат немного.
- Я ничего не имею против салфеток и туалетной бумаги. Но зачем тебе
понадобилось покупать голубые салфетки и
бумагу в цветочек?
- Не понял? - ответил я, стараясь сдержаться. - Я на самом деле купил
голубые салфетки и бумагу в цветочек. На
распродаже, по дешевке. Нос же у тебя не посинеет от голубых салфеток. Стоит ли
об этом говорить?
- Стоит. Я терпеть не могу голубые салфетки и туалетную бумагу с
рисунком. Ты разве не знал?
- Не знал, - сказал я. - А почему ты их терпеть не можешь?
- Откуда мне знать? Не могу - и все. Вот ты терпеть не можешь чехлы на
телефон, термосы в цветочек,
расклешенные джинсы с заклепками, а я люблю делать маникюр. Объяснить это
невозможно. Просто дело вкуса.
На самом деле я мог бы объяснить причины всего, что она перечислила, но
делать этого, конечно, не стал.
- Хорошо, - сказал я, - пусть это дело вкуса. Я все понял. Но неужели за
шесть лет, что мы женаты, ты ни разу не
покупала голубые салфетки и туалетную бумагу с рисунком?
- Никогда. Ни разу, - отрезала Кумико.
- В самом деле?
- Да, в самом деле. Если я покупаю салфетки, то только белые, желтые или
розовые. И конечно, никогда не беру
туалетную бумагу с каким-нибудь рисунком. Поражаюсь, как ты прожил со мной все
это время и не знал этого.
Меня тоже поразило, что за шесть лет, оказывается, ни разу не пользовался
голубыми салфетками или туалетной
бумагой с рисунком.
- И уж если на то пошло, скажу еще, - продолжала Кумико. - Я ненавижу
говядину, жаренную с зеленым перцем.
Это ты знал?
- Нет, не знал.
- Терпеть не могу. И не надо спрашивать, почему. Просто не выношу запах,
когда их вместе жарят на одной
сковородке.
- Ты хочешь сказать, что за шесть лет ни разу не готовила говядину вместе
с зеленым перцем?
Она покачала головой.
- Я могу есть зеленый перец в салате. А говядину жарю с луком. Но никогда
не делаю мясо и перец вместе.
Я вздохнул.
- Тебе никогда не казалось это странным? - спросила она.
- Странным? Я просто никогда этого не замечал, - ответил я, задумавшись
на мгновение: неужели за все время, что
мы живем вместе, мне действительно ни разу не довелось поесть жареной говядины с
зеленым перцем. Разумеется,
припомнить этого не удалось.
- Ты живешь со мной, - продолжала Кумико, - но при этом почти не
обращаешь на меня внимания. Ты думаешь
только о себе.
- А вот теперь сделай паузу, - сказал я, выключив газ и поставив
сковородку на плиту. - Давай не будем отходить от
темы. Допустим, я без должного внимания отнесся к таким вещам, как салфетки и
туалетная бумага или говядина и
зеленый перец. Признаю. Но это не значит, что я не уделяю внимания тебе. Мне
наплевать, какими салфетками я
пользуюсь. Ладно, если бы на стол положили черные, я, может, и удивился бы. Но
белые, голубые... для меня это не имеет
никакого значения. То же самое - говядина и зеленый перец. Вместе, по
отдельности - какое мне дело? Даже если бы сам
процесс жарки говядины с зеленым перцем вообще исчез с лица земли, меня бы это
нисколько не задело. Это не имеет
никакого отношения к тебе, к твоей сущности. Разве я не прав?
Вместо ответа Кумико двумя большими глотками покончила с пивом и
уставилась на пустую бутылку.
Я отправил содержимое сковороды в мусорное ведро. К черту говядину,
зеленый перец, а заодно и лук с
пророщенными бобами. Странно: только что была еда, а теперь - просто мусор. Я
открыл пиво и стал пить прямо из
бутылки.
- Зачем ты это? - спросила Кумико.
- Тебе ведь противно было.
- Сам бы съел.
- Мне вдруг расхотелось говядины с зеленым перцем.
Жена пожала плечами.
- Как хочешь.
Она положила руки на стол, опустила на них лицо и долго сидела в такой
позе. Видно было, что она не плачет и не
спит. Я взглянул на пустую сковороду на плите, взглянул на Кумико и залпом допил
пиво. Сумасшедший дом! Стоило
поднимать шум из-за салфеток, туалетной бумаги и зеленого перца?
Я подошел к жене и положил руку ей на плечо.
- Ну хорошо. Я все понял. Никогда больше не буду покупать голубые
салфетки или туалетную бумагу в цветочек.
Обещаю. Завтра я отнесу все обратно в супермаркет и обменяю. Если не поменяют,
сожгу их во дворе. А пепел выброшу в
море. И больше никакой говядины и зеленого перца. Никогда. Запах скоро
улетучится, и нам больше никогда не надо будет
об этом думать. О'кей?
Кумико по-прежнему молчала. Хорошо бы выйти прогуляться на часок, а потом
вернуться и увидеть, что она
повеселела, но я знал, что такого не случится. Ситуацию надо уладить самому.
- Послушай, ты устала, - сказал я. - Отдохни немного, и пойдем куданибудь
съедим пиццу. Когда в последний раз
мы ели пиццу? С анчоусами и луком. Закажем одну на двоих. Мы ведь можем себе
позволить изредка сходить куда-нибудь
перекусить.
Это тоже не помогло. Кумико по-прежнему сидела, вжавшись лицом в руки.
Я не знал, что еще сказать, сел напротив и стал смотреть на нее через
стол. Из-под ее коротких черных волос
выглядывало ухо. На нем была сережка, которую я никогда раньше не видел, -
маленькая золотая рыбка. Где и когда она
могла купить такую штуку? Хотелось курить. С тех пор как я бросил, не прошло и
месяца. Я представил, как достаю из
кармана пачку и зажигалку, беру сигарету с фильтром и закуриваю. Я набрал полные
легкие воздуха и вдруг почувствовал
сильный запах жареной говядины и овощей. Откровенно говоря, есть хотелось
страшно.
Взгляд вдруг остановился на календаре со значками лунных фаз.
Приближалось полнолуние. Ну конечно - у
Кумико наступали критические дни.
Только став женатым человеком, я по-настоящему осознал, что являюсь
жителем Земли, третьей планеты
Солнечной системы. Я жил на Земле, Земля обращалась вокруг Солнца, а вокруг
Земли вращалась Луна. Нравится мне это
или нет, но так будет продолжаться вечность (или то, что можно назвать вечностью
в сравнении с моей жизнью). Я стал
смотреть на вещи подобным образом под влиянием почти абсолютной точности 29дневных
менструальных циклов своей
жены, которые полностью совпадали с фазами Луны. Критические дни Кумико всегда
переживала тяжело. За несколько
дней до начала становилась неуравновешенной, даже подавленной. Поэтому, хоть это
и касалось меня лишь косвенно, ее
циклы стали и моими. Каждый месяц приходилось быть внимательным, чтобы не
создавать ненужных проблем. До
женитьбы я почти не замечал фаз Луны. Может, она и попадалась мне на глаза,
когда я смотрел на небо, но ее форме в тот
или иной отрезок времени я не придавал никакого значения. А после свадьбы я стал
следить за тем, что творится с Луной.
До Кумико у меня было несколько девушек, и, конечно, у каждой был свой
период. У одних он проходил трудно, у
других - легко, у некоторых заканчивался за три дня, у некоторых продолжался
неделю. Бывало, все проходило регулярно, а
то случались задержки дней на десять, что пугало меня до смерти; у одних женщин
от этого портилось настроение, на
других почти не влияло. Хотя до женитьбы на Кумико я никогда не жил с женщиной,
и природные циклы значили для меня
лишь смену сезонов. Зимой я надевал пальто, летом наступало время сандалий. И
только. Женившись, я обзавелся не
только сожительницей, но и новыми представлениями о цикличности. Только раз в ее
циклах произошел сбой на несколько
месяцев. Это случилось, когда она была беременна.
- Извини, - сказала Кумико, поднимая на меня взгляд. - Я не думала на
тебя набрасываться. Просто устала, да и
настроение плохое.
- Все в порядке. Не думай об этом. Когда устанешь, надо выпустить пар на
кого-нибудь. Потом легче.
Кумико сделала глубокий и медленный вдох, задержала дыхание и выдохнула.
- А ты? - спросила она.
- Что я?
- Ты, если устаешь, никогда ни на кого не выпускаешь пар. А я вот
выпускаю. Почему так получается?
Я покачал головой.
- Никогда не замечал. Странно.
- Наверное, у тебя внутри - глубокий колодец. Ты к
...Закладка в соц.сетях
