Жанр: Драма
Дэнс Дэнс, Дэнс
...я: чем меньше
проституток, тем лучше. Большинство из них и трупов-то почти не видали. Они и
представить себе не могут, что это такое,
когда голой красивой девушке перетягивают горло чулками. Как это страшно, и как
ее жалко... Среди членов клуба - не
только полицейские боссы, но и большие политики. А у полиции ушки на макушке.
Блеснет в темноте золотая
хризантема""Золотая хризантема" - нагрудный значок члена Японского Парламента" -
полицейский тут же голову
втягивает, как черепаха. И чем выше сидит - тем глубже втягивает. Что ж, не
повезло бедняжке Мэй. И погибла ни за грош,
и убийцу найти уже, видать, не судьба...
Официантка забрала его пустую кофейную чашку. Я свой кофе так и не допил.
- Если честно, - продолжал Гимназист, - я к этой девушке, Мэй, испытываю
странное чувство. Что-то вроде
родственной близости. С чего бы это? Сам не пойму. Но когда увидел ее в кровати
- голую, мертвую, с чулком на горле - я
вот что подумал. Эту сволочь, ее убийцу, я поймаю, чего бы мне это ни стоило.
Конечно, на подобные сцены мы уже
насмотрелись по самое не хочу. И при виде очередного трупа не сходим с ума от
жалости и сострадания. Видел я и
расчлененку, и обгоревших до костей - какие угодно. Но ее труп был особенный.
Невероятно красивый. Стояло утро, лучи
солнца падали на нее из окна. И она лежала, словно обледеневшая в этих лучах.
Глаза открыты, язык в гортань закатился,
горло чулком перетянуто. Концы от чулка на груди уложены. Аккуратно так, в форме
галстука. Я смотрел на нее - и
чувствовал странную вещь. Будто эта девочка просит меня - лично меня! - чтобы я
раскрыл эту тайну. Будто, пока я не
найду убийцу, она так и будет лежать замороженная в лучах солнца. Там, в отеле.
Да так и кажется до сих пор: пока убийца
на свободе, пока дело не раскрыто - она не разморозится, не освободится от этой
судороги... Как считаете, это нормальное
ощущение?
- Не знаю, - сказал я.
- Вы, как я понял, уезжали куда-то надолго. Путешествовали? Загар вам
очень к лицу, - сказал инспектор.
- На Гавайи по работе летал, - сказал я.
- Здорово... Завидую вам. Мне бы мне такую шикарную работу. А тут с утра
до вечера трупы разглядываешь.
Поневоле станешь угрюмым типом. Вы когда-нибудь разглядывали трупы?
- Нет, - сказал я.
Он покачал головой и взглянул на часы.
- Ну, что ж. Ладно. Простите, что зря отнял у вас время. Хотя, может, и
не зря. Говорят же люди - случайных встреч
не бывает. А разговор этот в голову не берите. Даже таких, как я, иногда тянет
по душам поговорить... Если не секрет, что
купили-то?
- Паяльник, - сказал я.
- А я - струну для прочистки труб. Все трубы в доме позабивались...
Он расплатился за кофе. Я предложил ему половину суммы, но он наотрез
отказался.
- Ну что вы, ей-богу! Это же я вас сюда заманил. Ваше время и нервы стоят
дороже. А это все так, пустяки...
На выходе из кафетерия я вдруг кое-что вспомнил.
- И часто вы расследуете убийства проституток? - спросил я.
- Как сказать... В общем, довольно часто. Не то чтобы каждый день. Но и
не раз в год, это точно. А что - вы
интересуетесь убийствами проституток?
- Нет, не интересуюсь, - ответил я. - Просто так спросил.
На этом мы расстались.
Он скрылся из глаз - а у меня еще долго сосало под ложечкой.
36.
Неторопливо, точно облако в небе, за окном проплыл и растаял май.
Уже два с половиной месяца я не брал никаких заказов. Звонки по работе
почти прекратились. Мир с каждым днем
все вернее забывал обо мне. Деньги на мой счет в банке, понятно, больше не
поступали - но еще оставалась какая-то сумма
на жизнь. А жизнь моя, в принципе, не требует особых затрат. Сам готовлю, сам
стираю. Особой нужды ни в чем не
испытываю. Долгов нет, кредиты никому не выплачиваю, по автомобилям и шмоткам с
ума не схожу. Так что в ближайшее
время о деньгах можно было не беспокоиться. Вооружившись калькулятором, я
подсчитал свой месячный прожиточный
минимум, разделил на него то, что осталось в банке, и понял: еще пять месяцев
протяну. За эти пять месяцев что-нибудь, да
случится. А не случится - тогда и подумаю снова. Кроме того, на моем столе
красовался в рамке чек на триста тысяч от
Хираку Макимуры. Как ни крути - голодная смерть мне пока не грозит.
Стараясь не ломать размеренного темпа жизни, я по-прежнему ждал, пока
что-нибудь произойдет. По нескольку
раз в неделю отправлялся в бассейн и плавал там до полного изнеможения. Ходил за
продуктами, готовил еду, а по вечерам
слушал музыку и читал книги, взятые в библиотеке.
Там же, в библиотеке, я просмотрел газеты и скрупулезно, одно за другим,
отследил все сообщения об убийствах за
последние несколько месяцев. Интересуясь, разумеется, лишь теми случаями, когда
убивали женщин. Глядя на мир под
таким углом, я обнаружил, что женщин в этом мире убивают просто в кошмарном
количестве. Их режут ножами, забивают
кулаками и душат веревками. О жертвах, хоть как-то похожих на Кики, газеты не
сообщали. По крайней мере, труп не
нашли. Конечно, есть много способов сделать так, чтобы труп не нашли никогда.
Привязать к ногам груз и выбросить в
море. Отвезти подальше в горы и закопать в лесу. Как я схоронил свою Селедку. В
жизни никто не найдет.
"А может, несчастный случай? - думал я. - И ее как Дика Норта, сбил
грузовик?" И я проверил все сообщения о
происшествиях. О тех случаях, когда погибали женщины. На свете происходит
безумное количество несчастных случаев, в
которых гибнет до ужаса много женщин. Умирают в дорожных авариях, сгорают в
пожарах и травятся газом у себя дома.
Но никого, похожего на Кики, я среди них не нашел.
А еще бывают самоубийства, думал я. Или, скажем, внезапная смерть от
разрыва сердца. О таких случаях газеты
уже не пишут. На свете полным-полно самых разных смертей. О каждой в газете не
сообщишь. Наоборот: смерти, о
которых пишут в газетах, - исключение из общего правила. Подавляющее большинство
людей умирает тихо и незаметно.
Поэтому - вероятность остается.
Возможно, Кики убита. Возможно, погибла от несчастного случая. Возможно,
покончила с собой. Возможно,
умерла от разрыва сердца.
Но доказательств нет. Ни того, что она умерла, - ни того, что жива.
Иногда, по настроению, я звонил Юки. "Как живешь?" - спрашивал я. "Да
так..." - отвечала она. Она разговаривала
со мной, будто с Марса: ответы крайне плохо совпадали с вопросами. Как я ни
сдерживался, это меня всегда немного
бесило.
- Да так, - сказала она в очередной раз. - Не хорошо, не плохо. Живу себе
помаленьку...
- Как мать?
- Ушла в себя. Не работает почти. Весь день на стуле сидит и в стенку
смотрит. Ничего делать сил нет.
- Я могу чем-то помочь? За продуктами съездить, еще что-нибудь?
- За продуктами, если что, домработница сходит. А так мы просто доставку
на дом заказываем. Живем тут вдвоем,
ничего не делаем. Знаешь... Здесь, если долго живешь, кажется, будто время
остановилось. Как думаешь - время, вообще,
движется?
- К сожалению, еще как движется. Время проходит, вот в чем беда. Прошлое
растет, а будущее сокращается. Все
меньше шансов что-нибудь сделать - и все обиднее за то, чего не успел.
Юки молчала.
- Что-то голос у тебя совсем слабый, - сказал я.
- Правда, что ли?
- Правда, что ли? - повторил я.
- Эй, ты чего?
- Эй, ты чего?
- Кончай свои дразнилки!
- Это не дразнилки. Это эхо твоей души. Бьёрн Борг блестяще возвращает
подачу, указывая противнику на
отсутствие диалога в игре. Чпок!
- Ты все такой же ненормальный, - обреченно вздохнула Юки. - Ведешь себя,
как мальчишка.
- Ни фига подобного, - возразил я. - Я просто подтверждаю примерами из
жизни свою глубокую мысль. Это
называется "метафора". Игра слов, благодаря которой проще передавать людям чтонибудь
сложное. С мальчишескими
дразнилками ничего общего не имеет.
- Тьфу! Чушь какая-то.
- Тьфу! Чушь какая-то, - повторил я.
- Прекрати сейчас же! - взорвалась Юки.
- Уже прекратил, - сказал я. - Поэтому давай все сначала. Что-то голос у
тебя совсем слабый.
Она вздохнула. И затем ответила:
- Да, наверное. С мамой тут совсем захиреешь... Ее настроение само на
меня перескакивает. В этом смысле она
очень сильная. И влияет на меня все время. Потому что ей наплевать, что вокруг
нее люди чувствуют. Думает только о себе
и о том, что она сама чувствует. Такие люди всегда очень сильные. Понимаешь? Под
их настроение попадаешь, даже если не
хочется. Незаметно как-то. Если ей грустно - мне тоже грустно. Хотя, конечно,
если развеселится, и у меня настроение
поднимается...
В трубке раздался щелчок зажигалки.
- Похоже, иногда мне стоит тебя оттуда забирать и выгуливать. Как
считаешь?
- Похоже на то...
- Хочешь, завтра заеду?
- Давай... - сказала Юки. - Вроде поболтала с тобой - и голос уже не
слабый.
- Слава богу, - сказал я.
- Слава богу, - повторила она.
- Иди к черту!
- Иди к черту!
- Ну, до завтра, - сказал я и тут же повесил трубку, не дав ей и рта
раскрыть.
Амэ и правда пребывала в глубокой прострации. Сидела на диване, изящно
скрестив ноги, и пустым, невидящим
взглядом сверлила раскрытый на коленях фотожурнал. Со стороны это выглядело, как
картина художника-импрессиониста.
Окна в комнате были распахнуты, но день стоял настолько безветренный, что ни
занавески, ни страницы журнала не
колыхались ни на миллиметр. Когда я вошел, Амэ лишь на секунду подняла голову и
смущенно улыбнулась. Очень слабо -
будто и не улыбнулась, а просто воздух в комнате слегка дрогнул. И, приподняв
над журналом руку, тонким пальцем
указала на стул. Домохозяйка подала кофе.
- Я передал вещи семье Дика Норта, - сказал я.
- С женой встречались? - спросила Амэ.
- Нет. Отдал чемодан мужчине, который открыл мне дверь.
Амэ кивнула.
- Ладно... Спасибо вам огромное.
- Ну что вы. Мне это ничего не стоило.
Она закрыла глаза и сцепила пальцы перед лицом. Затем открыла глаза и
огляделась. Кроме нас, в комнате никого
не было. Я взял чашку с кофе и отпил глоток.
Против обыкновения, Амэ уже не носила хлопчатую рубашку с джинсами. На
ней были белоснежная блузка с
изысканным кружевом и дымчато-зеленая юбка. Волосы аккуратно уложены, губы
подведены. Красивая женщина. Ее
обычная живость куда-то исчезла, но притягательное изящество, от которого
становилось не по себе, облаком окружало ее.
Очень зыбкое облако - казалось, вот-вот задрожит и исчезнет; однако стоило
посмотреть на нее - и оно появлялось снова.
Красота Амэ разительно отличалась от красоты Юки. В этом смысле мать и дочь были
антиподами. Красоту матери
взрастило время и отшлифовал жизненный опыт. Своей красотой она утверждала себя.
Ее красота была ею. Она мастерски
управлялась с этим даром Небес и отлично знала, как его использовать. Юки же,
напротив, чаще всего даже не
представляла, как своей красотою распорядиться. Вообще, наблюдать за красотой
девчонок-подростков - отдельная радость
жизни.
- Почему всё так? - вскрикнула вдруг Амэ. Так резко, будто в воздухе
перед нею что-то пролетело.
Я молча ждал продолжения.
- Почему мне так плохо?
- Наверное, потому, что умер человек. И это понятно. Смерть человека -
очень большая трагедия, - ответил я.
- Да, конечно... - вяло кивнула она.
- Или вы не о том? - спросил я.
Амэ взглянула мне прямо в глаза. И покачала головой.
- Я прекрасно вижу, что вы не дурак. Вы знаете, о чем я, не правда ли.
- Вы не думали, что будет настолько плохо? Я правильно понимаю?
- Ну, в общем... Наверное, да.
"Как мужчина он для вас был никто. Особыми талантами не обладал. Но был
вам искренне предан. И выполнял
свои обязанности на все сто. Все, что приобрел за долгие годы, бросил ради вас.
А потом умер. И вы поняли, какой он
замечательный, только после его смерти", - хотел я сказать ей прямо в лицо. Но
не сказал. Есть вещи, о которых говорить
вслух все же не следует.
- Почему? - повторила она, продолжая следить за полетом непонятно чего. -
Почему все мужчины, которые со мной
свяжутся, постепенно сходят на нет? Почему любые отношения с ними кончаются
всякой гадостью? Почему я всегда
остаюсь с пустыми руками? Что во мне не так, черт меня побери?
На такие вопросы не бывает ответов. Я молча разглядывал замысловатые
кружева на рукавах ее блузки. Они
напоминали узоры на хорошо выделанных внутренностях какого-то животного. Окурок
"сэлема" в пепельнице чадил, как
дымовая шашка. Дым поднимался струйкой до самого потолка и уже там растворялся в
тишине, как сахар в кофе.
Юки, закончив переодеваться, вошла в комнату.
- Эй, пойдем, - позвала она меня.
Я поднялся со стула.
- Ну, мы поехали, - сказал я Амэ. Но она не услышала.
- Алё, мама! Мы уезжаем!! - заорала Юки. Амэ посмотрела на нас, кивнула.
И закурила новую сигарету.
- Я покатаюсь и приеду. Ужинай без меня, - добавила Юки.
Оставив Амэ и дальше изваянием сидеть на диване, мы вышли из дома. В этом
доме еще оставался дух Дика
Норта. Так же, как он оставался во мне, пока я помнил его улыбку. Ту озадаченную
улыбку после моего вопроса - помогает
ли он себе ногой, когда режет хлеб...
Ей-богу, странный малый, подумал я в сотый раз. Будто и впрямь стал живее
после смерти.
37.
Примерно так же я встречался с Юки еще несколько раз. Раза три или
четыре, точно не помню. И как-то не
чувствовал, что жизнь с матерью в горах Хаконэ доставляет ей особое
удовольствие. Радости ей это не приносило, хотя и
неприязни не вызывало. Не похоже и на то, что она торчала там из желания
заботиться о матери, потерявшей близкого
человека. Случайным ветром ее занесло в этот дом. И она жила в нем, бесстрастная
и безучастная ко всему, что творилось
вокруг.
Лишь встречаясь со мной - и только на время наших встреч - она чуть-чуть
оживала. Веселела, отвечала на шутки;
в голосе снова слышались упрямство и независимость. Но стоило ей вернуться в
Хаконэ - всё сходило на нет. Голос делался
вялым, взгляд угасал. Она выключалась, словно орбитальная станция, которая из
экономии энергии перестает вращаться
вокруг своей оси.
- Слушай... А может, тебе снова стоит пожить одной в Токио? - спросил я
однажды. - Сменила бы обстановку.
Недолго, денька три. Всё польза была бы. В Хаконэ ты как в воду опущенная - и
чем дальше, тем хуже. Помнишь, какая ты
на Гавайях была? Будто другой человек!
- Ничего не поделаешь, - ответила Юки. - Я понимаю, о чем ты. Но сейчас
просто время такое. Сейчас, где бы я ни
жила, - везде будет одно и то же.
- Потому что умер Дик Норт, и мать в таком состоянии?
- Ну да, и это тоже... Но, думаю, не только это. Ничего не решится, если
я просто от мамы уеду. Здесь я бессильна.
Как тут лучше сказать... Просто сейчас так складывается. Звезды в небе плохо
сошлись, я не знаю... Где бы я ни была, что бы
ни делала - ничего не изменится. Потому что между телом и головой никакого
контакта.
Мы валялись на диком пляже и смотрели в море. Небо все больше хмурилось.
Легкий бриз теребил траву, что росла
островками вдоль берега.
- Звезды в небе, - повторил я.
- Звезды в небе, - кивнула она со слабой улыбкой. - Нет, ну правда! Пока
только хуже становится. Мы с мамой обе
на одну волну настроены. Помнишь, я говорила: когда она веселая, я тоже радуюсь,
когда ей плохо - и у меня все из рук
валится. И я не знаю, кто на кого влияет. То ли мама меня за собой тянет, то ли
я ее. Но мы с ней будто подключены друг к
дружке, это я чувствую. А вместе мы или порознь - уже не имеет значения.
- Подключены?
- Ну да, психологически подключены все время, - кивнула Юки. - Иногда я
этого не выношу и пытаюсь как-то
сопротивляться. А иногда устаю так, что становится все равно. Просто руки
опускаются. И, как это говорится... уже не могу
сама себя контролировать. Чувствую, что снаружи что-то огромное начинает
управлять моими силами. И я уже не
понимаю, где еще я - а где уже оно. И не выдерживаю. И хочу все вокруг
расколошматить вдребезги. Потому что не могу
так больше. Хочу закричать: "Я еще маленькая!" - и забиться куда-нибудь в
угол...
Ближе к вечеру я отвозил ее в Хаконэ и возвращался в Токио. Амэ всякий
раз приглашала отужинать, но я
неизменно отказывался. Понимал, что вежливее согласиться, но чувствовал: с этой
парочкой за одним столом я долго не
выдержу. Я представлял себе эту картину. Мать с сонными глазами, дочь с
непроницаемым лицом. Дух покойника.
Тяжелый воздух. Кто на кого влияет - сам черт не поймет. Гробовая тишина. Вечер
без единого звука. При одной мысли о
таком ужине желудок вставал на дыбы. По сравнению с ним сумасшедшее чаепитие из
"Алисы в Стране Чудес" - просто
праздник какой-то. В тамошнем безумстве, по крайней мере, ничего не застывало на
месте.
Поэтому я возвращался в Токио под старенький рок-н-ролл, пил пиво,
готовил ужин и с большим удовольствием
съедал его в одиночестве.
Наши встречи с Юки мы никогда не посвящали чему-то конкретно. Гоняли по
скоростному шоссе и слушали
музыку. Валялись на берегу моря и разглядывали облака. Ели мороженое в отеле
"Фудзия". Катались на лодке по озеру
Ёсино. Весь день негромко беседовали о чем-нибудь - и так проводили время жизни.
"Прямо пенсионеры какие-то", -
иногда думал я.
Однажды Юки заявила, что хочет в кино. Я съехал с шоссе в Одавара, купил
газету и посмотрел, что идет в местных
кинотеатрах. Но ничего интересного не обнаружил. Только в зале повторного фильма
крутили "Безответную любовь" с
Готандой. Я рассказал Юки, что учился с Готандой в одном классе, и что даже
сейчас иногда встречаюсь с ним. Юки,
похоже, заинтересовалась.
- А это кино ты смотрел?
- Смотрел, - сказал я. Но, разумеется, не стал говорить, сколько раз. Не
хватало еще объяснять, за каким чертом я
это делал.
- Интересное? - спросила Юки.
- Скукотища, - честно ответил я. - Дрянное кино. Мягко выражаясь, перевод
пленки на дерьмо.
- А друг твой что говорит?
- Дрянное кино, говорит. Перевод пленки на дерьмо, говорит, - засмеялся
я. - Раз уж сами актеры так о фильме
отзываются - дело дрянь.
- А я хочу посмотреть.
- Ну, давай сходим. Прямо сейчас.
- А тебе не скучно будет, во второй-то раз?
- Да ладно. Все равно больше делать нечего, - сказал я. - А вреда не
будет. Такое кино даже вреда принести не
способно.
Я позвонил в кинотеатр и узнал, когда начинается "Безответная любовь".
Полтора часа до сеанса мы скоротали в
зоопарке на территории средневекового замка. Могу спорить - нигде на Земле,
кроме Одавары, не додумались бы
устраивать зоопарк на территории замка. Странный город, что и говорить. В
основном мы разглядывали обезьян. Это
занятие не надоедает. Слишком уж явно обезьянья стая напоминает человеческое
общество. Есть свои тихони. Свои
наглецы. Свои спорщики. Толстый безобразный самец, восседая на горке, озирал
окрестности грозно и подозрительно.
Совершенно жуткое создание. Интересно, что нужно делать всю жизнь, чтобы в итоге
стать таким жирным, угрюмым и
омерзительным, удивлялся я. Хотя, конечно, не у обезьян же об этом спрашивать.
В полдень буднего дня кинотеатр, понятное дело, пустовал. Кресла были
жесткими до безобразия; в зале пахло, как
в старом комоде. Перед началом сеанса я купил Юки плитку шоколада. Сам я тоже не
прочь был чего-нибудь съесть, но на
мой вкус в киоске ничего не нашлось. Да и девица за прилавком, мягко скажем, не
очень стремилась что-либо продать.
Поэтому я сжевал кусочек юкиного шоколада и на том успокоился. Шоколада я не ел
уже, наверное, с год. О чем и сообщил
Юки.
- Ого, - удивилась она. - Ты что, не любишь шоколад?
- Он мне безынтересен, - ответил я. - Люблю, не люблю - так вопрос не
стоит. Просто нет к нему интереса, и все.
- Ненормальный! - резюмировала Юки. - Если у человека нет интереса к
шоколаду - значит, у него проблемы с
психикой.
- Абсолютно нормальный, - возразил я. - Так бывает сплошь и рядом. Ты
любишь далай-ламу?
- А что это?
- Самый главный монах в Тибете.
- Не знаю такого.
- Ну, хорошо, ты любишь Панамский канал?
- На фига он мне сдался?
- Или, скажем, ты любишь условную линию перемены дат? А как ты относишься
к числу "пи"? Обожаешь ли
антимонопольное законодательство? Надеюсь, тебя не тошнит от Юрского периода? Ты
не очень против гимна Сенегала?
Нравится ли тебе восьмое ноября тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года? Да
или нет?..
- Эй, ну хватит! - с досадой оборвала меня Юки. - Затрещал, как сорока.
Может, по порядку я бы и ответила... Все
ясно. Ты шоколад ни любишь, ни ненавидишь, ты к нему безразличен, так? Я поняла,
не дура.
- Ну, поняла - и слава богу...
Начался фильм. Весь сюжет я знал наизусть, и потому сразу задумался о
своем, даже не взглянув на экран. Юки,
похоже, очень скоро раскусила, какую гадость смотрит. Достаточно было слышать,
как она то и дело вздыхала и
презрительно шмыгала носом.
- Ужасно кретинская чушь! - наконец не выдержала она. - Какому идиоту
понадобилось специально снимать такую
дрянь?
- Справедливая постановка вопроса, - согласился я. - "Какому идиоту
понадобилось специально снимать такую
дрянь?"
На экране элегантный Готанда вел очередной урок. И хотя, конечно, это
была игра - получалось у него здорово.
Даже такую штуку, как дыхательную систему двустворчатых моллюсков, он умудрялся
объяснять доходчиво, мягко и с
юмором. Лично мне было интересно за ним наблюдать. Героиня-ученица, подпирая
щеку ладонью, тоже таращилась на
него как завороженная. Cколько раз уже я смотрел картину, но на эту сцену
обратил внимание впервые.
- Так это - твой друг?
- Ага, - подтвердил я.
- Ведет себя как-то по-дурацки, - сказала Юки.
- И не говори, - согласился я. - Но в жизни он гораздо нормальнее. В
реальной жизни, когда не играет, он не такой
плохой. Умный мужик, интересный собеседник... Просто само кино дрянное.
- Ну и не фиг сниматься во всякой лаже.
- Именно. Точнее не сформулируешь. Но у этого человека очень сложная
ситуация. Не буду рассказывать. Очень
долгая история.
На экране продолжал разворачиваться жалкий сюжетец - банальнее некуда.
Посредственные диалоги,
посредственная музыка. Пленку с этим кино хотелось запаять в герметичную капсулу
с табличкой "Серость" и закопать
поглубже в землю.
Началась сцена с Кики - одна из ключевых в картине. Готанда в постели с
Кики. Воскресное утро.
Затаив дыхание, я впился глазами в экран. Утреннее солнце пробивается
сквозь жалюзи. Всегда, всегда одни и те
же солнечные лучи. Той же яркости, того же цвета, под тем же углом. Я знаю эту
комнату до мельчайших деталей. Я дышу
ее воздухом. В кадре - Готанда. Его пальцы ласкают спину Кики. Элегантно и
изощренно, словно исследуют сокровенные
уголки чьей-то памяти. Она всем телом отзывается на его ласку. Едва уловимо
вздрагивает от каждого прикосновения. Так
в слабом, кожей не ощутимом потоке воздуха вздрагивает пламя свечи. Еле заметная
дрожь, от которой перехватывает
дыхание. Крупным планом - пальцы Готанды на спине Кики. Камера разворачивается.
Лицо Кики. Героинястаршеклассница
поднимается по лестнице, стучит, открывает дверь. Почему не
закрыта дверь? - в который раз удивляюсь
я. Ну да ладно, что с них взять. Кино есть кино, к тому же - до жути
посредственное. В общем, девчонка распахивает дверь,
заходит. Видит, как трахаются Готанда и Кики. Зажмуривается, теряет дар речи,
роняет коробку с плюшками, убегает.
Готанда садится в постели. Смотрит в пространство перед собой. Голос Кики:
- Что происходит?
Я закрыл глаза и в очередной раз прокрутил в голове всю сцену. Воскресное
утро, солнечный свет, пальцы Готанды,
спина Кики. Некий мир, существующий сам по себе. Живет по законам иного
пространства-времени.
И только тут я заметил, что Юки сидит, наклонившись вперед и упираясь
лбом в спинку кресла. И стискивает
ладонями плечи, будто ей нестерпимо холодно. Не двигаясь, не издавая ни звука. И
как будто совсем не дыша. На
мгновенье мне почудилось, будто она замерзла до смерти.
- Эй! Ты в порядке? - спросил я.
- Не очень, - ответила Юки сдавленным голосом.
- Давай-ка выйдем. Идти можешь?
Юки чуть заметно кивнула. Я взял ее за одеревеневшую руку, и мы двинулись
к выходу. Напоследок я обернулся и
бросил взгляд на экран. Готанда стоял за кафедрой и вел очередной урок биологии.
На улице бесшумно накрапывал дождик. Ветер, похоже, дул с моря - в
воздухе разносился слабый запах прилива. Я
взял Юки покрепче за локоть, и мы добрели с ней до места, где оставили машину.
Юки шла, закусив губу, и за всю дорогу
не сказала ни слова. Я тоже молчал. И хотя от кинотеатра до машины было какихнибудь
двести метров, этот путь показался
мне до ужаса длинным. Так и чудилось, будто мы можем идти так хоть целую
вечность - и все равно никуда не придем.
38.
Я посадил Юки на переднее сиденье и открыл окно. По-прежнему моросило,
мелкие капли было не различить на
глаз. Только асфальт на дороге все больше чернел, да в воздухе пахло дождем.
Прохожие шагали кто под зонтом, кто без.
Такой вот дождик. Ветра тоже особо не было. Просто беззвучные капельки отвесно
падали с неба. Я высунул из окна ладонь,
подождал немного - но так и не понял, намокла она или нет.
Юки выставила локоть в окно, легла на него подбородком и, чуть наклонив
голову, высунулась наружу. Она сидела
так очень долго, не двигаясь. Только спина и плечи подрагивали в такт дыханию.
Еле-еле заметно. Чуть вдохнула - чуть
выдохнула. Казалось, вдохни она чуть поглубже - эти локоть, шея и голова
разобьются на тысячу мелких осколков. Откуда
эта пугливая беззащитность? - думал я, глядя на нее. Или мне только так кажется
- просто потому, что я уже взрослый?
Просто потому, что я, несмотря на собственное несовершенство, уже наловчился
как-то выживать в этом мире, а эта девочка
- пока еще нет?
- Чем тебе помочь? - спросил я.
- Ничем, - тихо ответила Юки и, не меняя позы, сглотнула слюну. Это
получилось у нее неестественно громко. -
Отвези куда-нибудь, где тихо и никого нет. Только не очень далеко.
- К морю?
- Куда хочешь. Только не гони, хорошо? А то меня укачает и стошнит.
Я взял ее голову в ладони, бережно, словно хрупкое яйцо, переместил на
подголовник сиденья и наполовину
закрыл окно. Потом завел двигатель и медленно, насколько позволяли правила
движения, повел машину в сторону
побережья Кунифу
...Закладка в соц.сетях
