Жанр: Драма
Мужики и бабы
...дет.
Сошлись на том, что эта группа пойдет кулачить на Выселки братьев
Амвросимовых и Черного Барина. А уж по дороге им навязали фотографа
Кирюхина. Жил он в Нахаловке, возле Андрея Ивановича Бородина. С него и
начали...
Но случилось так, что милиционер Кулек, сопровождавший эту группу на
подводе, уехал раньше в Выселки. За ним послали верхового с приказом ехать
в Нахаловку и ждать всю группу возле дома Кирюхина. Кулек вернулся в
Нахаловку и остановился напротив Андрея Ивановича Бородина, поджидая все
свое начальство посреди дороги. Уже развиднелось - и подводу, и человека в
санях хорошо было видно из окон. Люди припадали лбами к оконным рамам,
находя проталинку в оконном стекле.
Надежда первой увидела эту страшную подводу с милиционером напротив
своего дома и обомлела:
- Андрей, да ведь это они к нам! Батюшки мои, куда деваться? -
всплеснув руками, ринулась от окна Надежда и бестолково засуетилась по
избе, сняла с ребра печного ключ от кладовой, сперва спрятала его в нижнем
кармане кофты, потом отнесла в горницу, сунула под перину.
Андрей Иванович, еще толком не успевший прийти в себя после ночевки в
пожарной, испуганно метнулся к окну и, побледнев до синевы на скулах,
глазел сквозь оконную проталину на подводу с милиционером, как кролик из
клетки на подоспевшего барбоса, - бежать бы, да некуда. Услыхав, как
хлопнула дверью вышедшая из горницы Надежда, спросил:
- Может, они за сундуком Семена Дубка?
- Дак он же пустой!
- Как пустой? - оглянулся Андрей Иванович.
- Забрали добро... Ночью ноне приходили Лукерья Тычка и Леня Горелый.
На двух салазках увезли.
- А Семен что? - спросил Андрей Иванович, повышая голос.
- Что Семен? Поди Лукерья-то женой ему доводится, - ответила Надежда. -
Как-нибудь дома промеж себя разберутся.
- Промеж себя! А про нас позабыла? Ежели Семен покажет, что сундук к
нам отвез? Энтот все может. Как быть тогда? Ведь не пустым же, скажут,
привез он сундук в кладовую? Церковную утварь ищут. Понимаешь ты, голова
два уха?
- Да плевала я на вашу утварь! У меня и без нее голова кругом пошла.
Или ты позабыл, где ночевал-то?
- Сказала бы им, чтоб и сундук забирали. Зачем они его оставили?
- Дался тебе этот пустой сундук! Ты об своем добре-то подумай, пустая
голова. Вот они нагрянут сейчас - и все пропадет. Ведь ничего убрать не
успели!
Андрей Иванович глянул с опаской в окно и выругался:
- Ах, мать перемать! Это Возвышаев прислал в отместку мне за
Ивана-пророка, - высказал он новую догадку.
- Какого еще Ивана-пророка?
- Да Куриного Апостола... Возвышаев говорит: ноне всех заберем, которые
элементы чуждые. Ну, я и скажи ему энти слова Ивана-пророка: сперва вы
заберете, а потом и вас заберут. Он и взбеленился.
- Язык тебе мало отрезать. Вечно ты суешься с ним куда не надо. Что
теперь делать?
Кулек меж тем вылез из саней и стал оправлять сбрую на лошади,
поглядывая в сторону сельсовета, откуда должна была подойти вся боевая
группа.
- Ей-богу, к нам! - упавшим голосом сказал Андрей Иванович. - Вон,
поглядывает - остальных поджидает.
- Что ж теперь, выселят нас? - Надежда, опираясь руками о подоконник,
глядела на эту подводу, на милиционера с испугом и азартным вниманием, как
ребенок на огонь.
- Насчет выселения вроде бы постановления не было, - отозвался Андрей
Иванович, тоже глядевший с напряжением на Кулька. - Но скотину могут
описать. Потом отберут.
- Тогда эта... Чего ж ты стоишь? Ступай на двор! Может, чего-нибудь
успеешь убрать.
- И в самом деле. Чего я как ополоумел? - отрываясь от окна, сказал
Андрей Иванович.
Схватив с вешалки полушубок, кинув на голову шапку, одеваясь на ходу,
сказал от порога:
- В случае чего, ежели нагрянут... Ты задержи их в избе. Я скоро
обернусь.
Вышел на заднее крыльцо. Не успел опуститься по ступенькам, как
сбежались куры и гуси с кагаканьем, с хлопаньем крыльев, с шипением и
кудахтаньем, лезли друг на друга, клевали, щипали, преграждая дорогу и
себе, и хозяину. Гусей в зиму пускали две партии - три пестрых гусыни с
приземистым короткошеим задиристым гусаком тульской породы и четверку
белых шишконосых голландских гусей с длинными шеями и тяжелыми, почти по
земле таскавшимися подгузками. Да два десятка кур с петухом. Прожорливая
горластая орава! Обычно, выходя на двор, Андрей Иванович всегда выносил
для них в кармане какие-нибудь обсевки или ухобот - вот и привыкли
встречать его толкотней да гомоном.
- Ну-ну, пошли прочь! Не до вас... - расталкивал он эту подвижную
горластую толчею.
Возле дровосека взял топор, прошел в сарай. С пронзительным скрежетом
раскрылись ворота. Андрей Иванович невольно вздрогнул и оглянулся назад,
потом выругался про себя... Своих ворот испугался!
В утренней сутеми по плетневым закуткам и бревенчатым хлевам стояла и
кормилась вся его скотина. Обе лошади ели месиво в желобе и, помахивая
хвостами, поочередно оглянулись на хозяина. С досадой подумалось:
"Прохлопал ушами, растяпа... О двух лошадях остался. Каждому громиле на
зависть. Да и какую продавать? Рыжую? В работу - жаль... На выезды ежели?
Да кто теперь возьмет? И Белобокую не продашь. Сколько еще протянет рыжая
Веселка? Три-четыре года?"
Заметив в руке топор, пошел к яслям, где стояли овцы и корова с телком.
Кого забить? Овцы сукочие, бокастые... Каждая по двойне принесет. Телка
ежели?
Увидев хозяина, тот мотнул головой и побежал ему навстречу. Совсем
недавно, в рождественские морозы, брали его в избу, поили из ведра...
Вместо сиськи палец совали ему и так, с пальцем, толкали мордашку в ведро
с пойлом... Трехнедельный младенец. Чего тут резать?
- Ме-е-е! - мокрогубый полез целоваться.
- Эх ты, жисть окаянная! - скрипнув зубами, Андрей Иванович глянул на
топор, оттолкнул телка и вышел на подворье.
Хваткий приземистый гусачок-тулячок тут как тут - первый встретил
хозяина и с назойливым лопотаньем полез ему в ноги.
- Да пошел ты! - оттолкнул его Андрей Иванович.
Потом неожиданно поймал за шею, поднес его к дровосеку и с хаканьем
отсек голову. Затем порубил головы трем пестрым гусыням, отнес их в хлев и
привалил в самом углу свежим плитняком навоза.
- Андрей! - встретила его на подворье радостным окриком Надежда. -
Оказывается, это не к нам... Соседей кулачат, Кирюхиных!
Андрей Иванович приостановился, словно лужа перед ним была, и с
удивлением глядел на жену.
- Господи! Чего у них брать-то? - и вдруг рассмеялся, сгибаясь в поясе.
- Ты что это, ополоумел? Чужой беде радуешься?
- Да не в том дело... Над собой я... Ты знаешь, что я сделал?
- Что ты сделал? - холодея, спросила Надежда.
- Партию гусей зарезал и в навоз закопал.
- Каких гусей?
- Тульских.
- Ах ты, балбес!.. Лучше бы голландских. Тульские гусыни и неслись
хорошо, и всех гусенят выводили...
- Ладно, в другой раз голландских порешим...
- В другой раз нам самим головы отсекут и в навоз кинут.
- Не каркай с утра пораньше...
Так, перекоряясь, вышли на улицу. Возле кирюхинского палисадника стояла
давешняя подвода, но Кулька в ней не было. И хозяева, и приезжие толпились
в воротах, никак не могли договориться.
- Вот постановление на конфискацию вашего имущества. Понятно? - Кречев
совал бумагу хозяевам.
Но те не брали ее. Антонина Васильевна, женщина властная, толстая,
загородила собой, как телега, весь проход, важно качала головой и твердила
заведенным голосом:
- Нас дело не касается, поскольку мы кустари-одиночки. У нас паспорт,
заверенный властями и под круглой печатью.
- Правду мать говорит, правду, - согласно кивал фотограф Яков Парфеныч,
сутулый мужик с желтым и сухим лицом.
- Дак пойдемте в избу, там и разберемся! - настаивал Кречев. - Не то
еще простудитесь. Вон как легко одеты!
На Антонине Васильевне была шубная безрукавка и черные стеганые чувяки,
а Яков Парфеныч стоял в обрезных чунях на босу ногу и в черном легком
пиджачке, обтянувшем его острые выпиравшие лопатки.
Меж тем на улицу вышли соседи: Маркел с Фросей, через дорогу топал в
лаптях Ванька Вожак, жуя и застегиваясь на ходу.
- Ладно, взайдем! - согласилась наконец Антонина Васильевна. - Но пусть
пройдет с вами вместе и народ.
- Какой народ? - спросил Кречев.
- Который здесь собрался... Чтоб обману от вас не было.
- Ну что ж, пусть идут, - нехотя согласился тот.
Андрей Иванович, переглянувшись с Кречевым и Жернаковым, отвалил домой,
а Надежда, напротив, охотно пошла к соседям. За ней потопали Маркел с
Фросей и Вожак.
В небольшой, но опрятной, надвое перегороженной избенке фотографа стало
тесно от людей и остудно.
- Я вам официально заявляю, - перешел на строгий тон Кречев, - ежели ф
вы будете оказывать сопротивление насчет конфискации имущества, мы вас
арестуем и отправим в милицию.
- А какое такое имущество вы станете отбирать у нас? - спросила с
вызовом Антонина Васильевна.
- Всякие драгоценные вещи, золотые то есть, а также фотографические
аппараты. Имеются ли у вас драгоценные вещи?
Никаких драгоценных вещей у Антонины Васильевны отродясь не бывало, но
признаться в этом перед властями и перед соседями ей казалось стыдно -
могли бы подумать, что весь заработок фотографа она просто проедала и
проматывала на курортах. Ни скотины, ни двора, избенка на восемь аршин и
четыре окна, правда, были хорошие теплые сени да еще остекленный сверху и
с боков просторный коридор, в котором работал Яков Парфеныч. Куда деньги
девала, спросят. Ведь к Якову Парфенычу каждый базарный день шли
посетители, что в твой трактир. И Антонина Васильевна, важно поджимая
сочные вишневые губы, сказала:
- Золотишко у меня, конечно, есть, да не про вашу честь. Ищите!..
- Имейте в виду, ежели обнаружится тайное укрытие, вина ваша
усугубляется, - предупредил Кречев.
- Ищите, ищите! - уже войдя в азарт, с пылающим румянцем во все щеки,
королевским жестом растворяя руки, говорила Антонина Васильевна.
- Тут ни токмо что искать, повернуться негде, - хмыкнул Биняк.
- Поглядите в комоде, в сундуке... На чердак слазайте, - приказал
Биняку и Тараканихе Кречев, потом Ванятке: - А ты сходи в баню... в
каменке посмотри как следует. А ты в подпол слазай! - это Жернакову
приказал.
- А мне что делать? - спросил Кулек.
- Ты его в сортир пошли, - сказал Маркел Кречеву. - Пущай понюхает, как
у них золото пахнет.
- Молчать! Вас пустили сюда хулиганить?
- Кто фулиганит, а кто и смотрит.
- Это кто ж по-твоему хулиганит? Мы, что ли?
- Я ничего такого не говорил.
- Вот и заткнись!.. - и потом хозяину: - Яков Парфеныч, где у вас
фотографические аппараты?
- В павильоне.
- Проводите нас туда! - Кречев махнул рукой Кульку и они вдвоем пошли
за хозяином.
Один аппарат стоял на треноге посреди коридора, второй лежал в черном
футляре возле стенки.
- Так... Значит, оба аппарата и треногу мы у вас забираем.
Худое длинноносое лицо Якова Парфеныча еще более вытянулось:
- Как - забираете? А чем же я буду работать?
- Обращайтесь в райисполком. Там скажут. - Кречев вынул из планшетки
заготовленный акт конфискации фотоаппаратов, положил оба экземпляра на
столик. - Вот, распишитесь... Значит, претензий насчет грубости у вас нет?
- Какие могут быть претензии? - растерянно пролепетал фотограф. - Я
только насчет аппаратов.
- Вот и чудненько! Возьмите один акт себе... Так... И еще вот что
учтите... В течение двадцати четырех часов вы должны очистить помещение.
- Какое помещение?
- Вот это самое. Ваш бывший дом. Поскольку выселять в отдаленные места
вас не станут, значит, вы имеете право забрать все, что хотите. Считайте,
что вам повезло.
- А куда ж нам итить?
- Куда хотите. Проситесь на квартиру. А ваш дом пойдет под заселение. -
И, обернувшись, крикнул Кульку: - Бери аппараты!
Кулек подошел к треноге, ухватил ее, как связку жердей, и взвалил на
плечо, аппаратом за спину.
- Да кто ж так с аппаратом обращается? - всплеснул руками Яков
Парфеныч. - Это ж оптика! Вы имеете дорогую вещь... Дайте сюда!
Он снял у Кулька с плеча треногу, ловко отвинтил аппарат, уложил его в
ящик и спросил с готовностью:
- Куда нести?
- В сани! - приказал Кречев.
Яков Парфеныч сам отнес оба аппарата в сани, переложил их сеном, чтоб
не бились друг о друга, и все приговаривал:
- Оптика - вещь хрупкая. Она требует к себе мягкого обращения.
- Вот чудак-человек! - усмехнулся Кулек. - Тебе-то от того какая
выгода? У тебя же их отобрали! Насовсем отобрали, понимаешь?
- Отчего ж не понимать, - отвечал Яков Парфеныч и жалко улыбался. -
Авось еще возвернут.
- Ага, возвернут, после дождичка в четверг...
- Ты вот что, отвезешь в райштаб аппараты и валяй прямо на Выселки, к
дому Матвея Амвросимова, - сказал Кречев. - Здесь больше делать нечего.
- А вдруг золотишко отыщется? - осклабился Кулек.
- В кармане унесем. Езжай!
В сенях Кречева встретили гомоном и смехом столпившиеся бабы и мужики.
- Вы чего тут, или нашли что?
- Тонино золото. Вот оно, смотри, - сказал Биняк, указывая на две кучи
странных предметов.
Приглядевшись, Кречев увидел целый ворох опаленных овечьих ног и еще
кучу драных шерстяных чулок и носков.
- Это что такое? Откуда?
- С чердака скинули, - сказал Биняк. - Это ж надо! Шестьдесят четыре
ноги. Шашнадцать баранов с осени съели.
- Батюшки мои! Они их, чай, живьем глотали...
- Яков Парфеныч, а вы их, случаем, не на мыло перегоняли, баранов-ти?
- Дак ведь гостей много бывало... Каждый базарный день все гости, -
смущенно оправдывался Яков Парфенович.
- А чулки драные тоже гости вам набросали?
- А може, черти в них бегают по чердаку-то?
- Эдак на чертей да на баранов век не наработаешься...
- Им теперь не страшно и на поселении жить - одними бараньими ногами
прокормятся...
Из дверей выглянула пылающая Антонина Васильевна и гневно крикнула:
- Какое ваше дело до моей жизни? Вы зачем сюда пришли? Чертей да
баранов переписывать? Или издевательствами заниматься?
- Ой, гли-ка, напужала!
- Ты не кричи, Фефела! Тебе дело говорят...
- Граждане и товарищи! - повысил голос Кречев. - Немедленно прекратите
выпады насчет оскорблений! Нам такого права никто не давал. Боевая группа
задание свое выполнила... Все! Прошу очистить помещение. А вас, товарищи
Кирюхины, еще раз предупреждаю - в течение двадцати четырех часов вы здесь
полные хозяева. Задержитесь дольше означенного срока - пеняйте на себя.
Из братьев Амвросимовых первым решили брать старшего, Матвея, жившего в
двухэтажном кирпичном доме. Встретили их чинно, вежливо за стол посадили;
только угощать не стали. Хозяин дома, Матвей Платонович, словно ходячий
шкап, громоздкий, неповоротливый мужик с бритым кирпичного цвета лицом,
прошел в передний угол, сел под образами и, сложив на коленях заскорузлые
руки, спросил:
- Постановление насчет конфискации имущества имеется?
- Вот... Пожалуйста. - Кречев достал из планшетки постановление актива
сельсовета и подал хозяину.
Матвей Платонович достал с божницы картонный футлярчик, вынул очки в
тонкой стальной оправе, неторопливо приладил их на крючковатый нос, стал
читать.
Хозяйка, бледная, с испугом на лице, стояла возле деревянной лестницы,
ведущей на второй этаж, и глядела в каменно-неподвижное лицо хозяина,
готовая мигом сорваться с места, чтоб исполнить любой приказ его. На ней
была простенькая ситцевая кофточка, в горошинку фартук и полосатая понева
свойского тканья. На ногах полусапожки с высокими боковыми резинками.
Сверху в пролет лестницы с таким же испугом и выжиданием глядела на
родителей дочь-невеста, желтокосая, в цветастом сарафане. И вся эта
семейная троица была спаяна не только страхом выжидания, но и твердой,
отчаянной решимостью - встретить стойко, с достойным спокойствием свою
нелегкую судьбу.
- Так, так... Значит, дом и все имущество - и движимое, и недвижимое.
- Так точно... Раскастрация всего имущества, - подтвердил Ванятка
Бородин. - Чтобы, значит, раз и навсегда искоренить всякую заразу частной
собственности.
- А на каком таком основании у меня решили сделать эту самую
раскастрацию, а вот у него, у Ванятки, ничего не трогать? - спросил хозяин
Кречева.
- А чего у него брать-то? Охапку шоболов? - хмыкнул Кречев.
- Дак что ж выходит, вы его шоболами брезгуете? Раз всех решили
объединять в колхоз, тогда и всякое имущество валите в одну кучу.
- Когда очередь дойдет до колхоза, все соберем. Но вас допускать до
колхоза не имеем права, - ответил Кречев.
- Почему? Или я рылом не вышел? Или работник плохой?
- Потому как вы идете по кулацкой линии, то есть эксплуататор
человеческого труда.
- Кого же я исплуатировал? Мы работников отродясь не держали. В артели
нас было три брата с семьями.
- Вот братьев своих и семью вы это самое... эксплуатировали.
- Как? Разве они одни работали, а я прохлаждался? Спроси вон Феклу, -
кивнул он на хозяйку.
- Ей веры нет. Потому как она тоже член кулацкой семьи. И пойдет заодно
с вами.
- А братья мои?
- И они тоже подлежат конфискации.
- А их за что?
- За то же самое. У них тожеть дома двухэтажные и дворы каменные.
- Да кто же кого у нас в артели исплуатировал?
- Пустой разговор ведем. Постановление есть ясное и понятное: кто нажил
не своим трудом большие средства - раскулачить.
- А чьим же трудом я наживал все это? - Матвей Платонович округло обвел
руками, указывая на просторный кирпичный дом, хорошо оштукатуренный, с
фигурными наплывами на потолке под висячей лампой, с широким карнизом, с
крашенной в голубой цвет дощатой перегородкой, с широкой железной кроватью
со светлыми шишечками, с тюлевыми занавесками на окнах, с венскими
стульями вокруг тяжелого дубового стола. - Может, ты мне помогал построить
все это и нажить? Или Ванятка, или вон Биняк?
- Оно и то сказать, что не в одной артели ты старался, а и на торговле
подрабатывал, - отозвался Биняк.
- Верно. Хлебом торговал. Скупал на базаре, нанимал обозы, перевозил на
пристань, на Ватажку. Вон, Семен Жернаков подтвердит. Он тоже торговал.
Жернаков густо покраснел и отвернулся к окну.
- По три, по четыре тысячи пудов за базар брали с братом. Полны амбары
семейные насыпали. Барыш - копейка за пуд. Тридцать, ну, сорок рублей на
двоих заработку. Дак это ж работа! Мы ж не гноили хлеб-то, а сухоньким
доставляли его на речные суда. В города отсылали... И за это нас теперь
казнить надо?
- Никто вас не казнит, - потупился Кречев, - а только в колхоз не
велено пущать. Поскольку вы идете по статье зажиточных. Сам товарищ
Каганович указание давал. И товарищ Штродах из Рязани присылал инструкцию.
Чтоб не смешивать с трудящимися, с бедняцко-середняцкою массой, а
отправлять вас на поселения...
- Каганович да Штродов? Что-то не слыхали мы этих фамилий, когда в
гражданскую казаков ломали. А теперь, вишь ты, сыскались... Инструкцию
дают - не смешивать с массой. А чего ж тогда мешали? Говорили - все равны.
Землю по едокам! А теперь - бей по дуракам, которые поверили!
- Не надо было заживаться, Матвей Платонович, - сказал Биняк. - Для
чего ты такие хоромы сгородил? Конюшни кирпичные! Две лошади, три
коровы...
- Дак у тебя вон один мерин, и тот ходит по базару и по чужим кошовкам
кормится. Раз ты его прокормить не можешь - отдай в Совет.
- А на ком загоны пахать? На бабе, что ли?
- Ты не пашешь, а за сохой пляшешь... Языком молоть ты умеешь. Ежели из
таких вот пустобрехов колхоз соберут, то и хоромы мои вам не помогут. Все
прахом пойдет.
В сенях проскрипели шаги, с треском распахнулась обшитая жестью дверь,
и на пороге в клубах пара вырос Кулек в шинели.
- Ну вот, поговорили - и будя, - сказал Кречев, вставая. - Поскольку вы
идете по первой категории, стало быть, собирайтесь в чем есть и немедленно
очистите помещение.
Встал и хозяин, он был в валенках, в стеганых штанах и в черной
фуфайке.
- Дак что ж нам - из вещей ничего нельзя брать? - спросил он.
- Ничего... В чем вас застали, в том и поедете. Верхнюю одежду
возьмите, шапки, варежки. А более ничего, - повторил Кречев.
- Фекла, вынь из сундука крытые шубы и пуховые платки возьми! -
приказал хозяин.
Фекла метнулась за дощатую перегородку к высокому, окованному полосовым
железом, набитым в косую клетку, сундуку. Но перед ней вырос Биняк:
- Извиняюсь, из нарядов ничего брать не положено, - криво усмехнулся
он.
- Не ехать же нам в драных шубняках! - сказал Матвей Платонович
Кречеву. - Еще не примут нас... скажут - батраков привезли.
- Ладно, выдай им шубы и платки! - распорядился Кречев.
Биняк отошел в сторону, но зорко поглядывал, как Фекла доставала
большие, крытые черным блестящим драп-кастором шубы, с длинным козьим
мехом, пуховые оренбургские платки и клала их на откинутую крышку сундука.
В ноздри резко шибануло нафталином и потянуло затхлым удушливым запахом
лежалых вещей. Когда Фекла вынула из сундука еще шерстяную розовую кофту,
Биняк поймал ее за руку:
- Э-э, стоп, машина! Кофта к верхней одежде не относится.
- Пусти руку, страмник бесстыжий! - рванулась злобно Фекла и наотмашь
закатила ему звонкую затрещину.
- А я говорю, кофту отдай! Отдай, кулацкая твоя образина! - заблажил
Биняк, махая руками, пытаясь поймать мелькавшую перед его глазами кофту,
но Фекла перебросила ее через плечо подоспевшей дочери. Та, поймав кофту,
мгновенно прижала ее к груди и бросилась к отцу:
- Папаня, родненький! Что же это делается? - закричала пронзительно и
залилась слезами.
- А я те говорю - кофту отдай! - Биняк нагнал ее и прижал к
перегородке, тиская, сопя и ругаясь.
- Папаня, папаня! Миленький мой!.. Помогите ж мне! Помогите! -
отбивалась она и вскрикивала, поглядывая на отца.
Но Матвей Платонович истуканом застыл на месте, скрестив руки на груди,
и только глаза затворил, как от головной боли, да под скулами вздулись и
побелели каменные желваки.
- Оставь ты девку! - крикнул Кречев на Биняка. - Совсем офонарел? - И,
взяв за шиворот, оттолкнул его к порогу.
- Дак я эта!.. Согласно инструкции, значит. Поскольку не положено брать
наряды... - заплетаясь языком, бормотал он, красный и смущенный.
- Дайте собраться людям! Сядьте все за стол! - скомандовал Кречев и,
обернувшись к хозяину: - Собирайтесь! А мы подождем...
Через несколько минут они оделись, преображенные, печальные и строгие,
как на богомолье собравшись, вышли к порогу.
- Куда нас поведут? - спросил Матвей Платонович.
- Тебя здесь оставят. А их в Пугасово, - ответил Кречев.
- Дак как же мы врозь-то, отец? - всхлипнула Фекла. - Мы с Варькой
дальше Тихановского базару и не бывали нигде...
- Господь поможет, - сказал хозяин и осенил себя широким крестом, глядя
на божницу.
Варька, прикрыв лицо цветной варежкой, тоже всхлипнула.
- Привыкнете, - сказал Кречев, вставая. - Там не волки, а тоже люди
будут... - И, обернувшись, наказал Ванятке:
- Опись построже составь. Все имущество на твою ответственность.
- Крупное опишем, а насчет мелочи - сами забирайте в Совет. Там и
переписывайте, и делите. Чего хотите, то и делайте.
- Ну, лады! Через час вернемся.
Кречев с Кульком вышли вместе с хозяевами. Феклу с Варькой усадили в
сани, Кулек сел в головашки править, а Кречев с Амвросимовым пошли пеш. В
Выселках и на выгоне было безлюдно, но, когда въехали в Нахаловку, вокруг
саней закружились ребятишки. Побросав игру в чижики, они долго
сопровождали подводу с милиционером и самим председателем Кречевым,
звонко, на всю улицу покрикивая:
- Эй, ребята! Кулаков везут!
- Кулаки - дураки, кулаки - дураки!
- Которые кулаки, а которые дураки?
- Кулаки едут, а дураки пеш идут.
- Кулек нешто кулак?
- Кулек - шишак...
- Баран, а ты пустишь нырок промеж саней?
- Пущу!
- А Кульку под задницу?
- Пущу!
- Я те пущу кнутом по шее, - кричал Кулек из саней.
Бабы выходили на крыльцо, выглядывали из калиток, плющили носы об
оконные стекла, вздыхали, крестились, жалея одних и посылая негромкие
проклятия другим:
- А чтоб вас розарвало! Погромщики! Утробы ненасытные...
- Спаси и помоги им, царица небесная!
- Осподи, осподи! И малого и старого волокут...
- Под корень рубят, под ко-орень...
Матвей Платонович даже рядом с дюжим Кречевым шел молодцом - в черной
как смоль длинной сборчатке, в огромных белых валенках, малахай, что
решето, на голове... Богатырь!
- Эдакого хозяина вырвали!
- Это дерево из всего лесу.
- Да-а, прямо - купец Калашников!
- Под корень секут, под ко-орень, - доносилось с крылец и от калиток.
А перед райисполкомом целая вереница подвод, как на торгу; вдоль
зеленой железной ограды, возле коновязи стояли подводы вперемежку с
оседланными лошадьми; на многих санях валялись тулупы, а на них и на сене
лежала посуда всякая - и фарфоровая, и стеклянная, самовары, сапоги,
крытые сукном и драпом шубы, гармони, иконы и даже бронзовые кресты и
паникадила; тут же, возле саней, топали, толкали друг друга, грелись
железнодорожные охранники в черных нагольных шубах и с винтовками за
спиной. Возчики в красных полушубках и бурых чуйках, подняв воротники и
растопырив руки, стояли смирно возле своих лошадей и смотрели на все
посторонними глазами.
А поодаль, на высоком просторном каманинском крыльце, толпились рабочие
в пиджаках, штабисты в белых полушубках, милиционеры в синих шлемах и в
длинных серых кавалерийских шинелях чекисты, приехавшие из Пугасова конным
строем. Тут же, на крыльце, на выносном столике, стоял ящик красного
дерева, и в широкую, как матюгальник, зеленую трубу с шипением и хрипом
вылетали сдавленные звуки, по которым с трудом угадывался голос Шаляпина:
Жил-был король когда-то.
При нем блоха-а-а жила-а-а.
Милей родного бра-а-а-ата
Она ему была-а-а.
Блоха? Ха-ха-ха-ха!
Блоха! Ха-ха!
Ха-ха-ха-ха!
Заразительно и неистово смеялся хриплый заведенный голос. Окружившая
этот конфискованный граммофон публика тоже шумно смеялась, притопывала
сапогами, валенками, била в ладони и дула на пальцы.
Кулек перед самым крыльцом остановил лошадь.
- Куда везти? - спросил Кречева.
- Сейчас! - Кречев про
...Закладка в соц.сетях
