Жанр: Драма
Мужики и бабы
...на него... Кровь ему ударила в голову, зашумело,
зажухало в ушах, в глазах вроде потемнело. Он видел только - над стриженой
головой председателя на стене маячил в застекленной раме портрет Сталина;
тот с насмешкой глядел куда-то в сторону, а сам вроде бы прислушивался,
вроде бы сказать хотел - погоди, ужо я до всех до вас доберуся...
Федорок снял ружье, взвел оба курка, поймал на мушку висячую
лампу-молнию, жарко пылавшую над головой председателя, а в створе ее
портрет и выстрелил дублетом поверх голов. Раздался оглушительный грохот и
звон разбитого стекла. И все погрузились в дымный мрак, запахло порохом и
керосином. Наступила мертвая тишина, будто все онемели. Потом раздался
высокий надрывный крик Родиона:
- Хули-иган! Заберите его! Заберите!
Но никто и не думал забирать Селютана. Все оставались на местах, как
оглушенные, словно кто-то заворожил всех или отнял у них способность
говорить и двигаться. Медленно растаял дым, разнося пороховую вонь по
классу, сделалось повиднее - медленно вышел Селютан; а люди все сидели на
местах, смотрели на пустую раму с изодранной в клочья бумагой, на
разбитую, изрешеченную дробью лампу и молчали, будто парализованные не то
удивлением, не то ужасом.
Дойти до Тиханова ему не дали. Встретили его на Пантюхинском бугре. В
санях ехали. Двое в черных шинелях с наганами на боку, третий в полушубке
и тоже с наганом на желтом ремне. Этот, что в полушубке, был вроде бы и
знаком Селютану, где-то выступал у них, из ораторов, - черноволосый, с
жаркими глазами в черных провалах подглазий, нос большой, а сам щупленький
- соплей перешибить.
- Тпру! Эй, охотник, покажи дорогу на Агишево! Ты вроде бы Федор
Васильевич Сизов.
- Ен самый.
Слезли, обступили его.
- А ты зайца убил. Молодец! Ну-к, что у тебя за ружье?
Один, что был в полушубке, потянул с него двустволку, ухватил за цевье.
- Но, но! Не цапай, а то руку потеряешь, - Федорок отшвырнул его, как
щенка.
Тот полетел шага на три, растянулся на снегу и руки вразлет.
- Ах ты, мерзавец! Разбойник! Мало того, что в клубе стреляешь. Да еще
драться. Взять его!
Оба в шинелях бросились на Селютана, как по команде, схватили за руки.
Федорок засопел, пригнулся, подставляя им спину, и окорячился, чтоб наземь
не повалили. Они заводили, заламывали руки за спину, да силенок не
хватало.
- Врешь, не возьмешь! - сипел от натуги Федорок, пытаясь стряхнуть с
себя супротивников.
Вдруг один из них как заорет:
- Ай-я-яй! Собаку стащите, собаку... У, сволочь!
Играй вцепился ему сзади в ляжку и, рыча и мотая головой, старался
вырвать клок штанины вместе с мясом.
- Ай-я-яй! - орал тот полоумно, растопырив руки. - Стреляй его, стреляй
же!
Большеносый в полушубке успел выхватить наган и выстрелил в собаку.
Играй взвизгнул, отскочил в сторону и завертелся на месте, пряча под себя
голову, из которой хлестала кровь.
- Что ж ты делаешь, гад! Играй, собачка моя... - Федорок потянулся
руками к собаке, опускаясь на колени. В этот момент кто-то сзади сильно
стукнул его по голове чем-то твердым; в глазах вспыхнули, растекаясь,
разноцветные круги, и он, теряя сознание, уткнулся в снег рядом с убитой
собакой.
Брали его Ашихмин и два стрелка из железнодорожной охраны, дежурившие
при местном отделении милиции.
11
Под вечер к Бородиным потянулись родственники; первыми зашли братья
Максим с Николаем, потом пришел зять Семен Жернаков, высокий, узкоплечий
мужик с луженым горлом.
- Сестрица! - крикнул от порога, обметая валенки. - Дык что, авсенькать
или так подашь?
Не заметили, как и святки пролетели: на улице в этом году не было ни
ряженых, ни гармоник, ни гулянок... Словно вымерло село.
Надежда, обернувшись от стола, сказала:
- Ноне не ждут, когда подадут. Теперь сами забирают.
- Лишь мы-ы-ы одни имеем пра-аво-о, но па-ра-зи-ты ни-ког-да! - пропел
Семен нутряным басом. - Вот тебе и авсенька! - И стал снимать полушубок.
Братья Бородины сидели на скамье вдоль стенки, курили. Андрей Иванович
отрешенно пощипывал ус, глядел себе на валенки и на дурашливое песнопение
Семена не обращал никакого внимания. Его опять вызывали в Совет, требовали
включиться в бригаду по раскулачиванию, он отказался. Какой-то приезжий из
окружного штаба по сплошной коллективизации смерил его крутым взглядом
жарких нездешних глаз и сказал: "Даем срок до вечера. Не согласишься -
посадим". А вечером должен приехать Михаил. Ждали с часу на час. Зиновий с
Федькой уехали за ним в Пугасово. Братья, еще не дожидаясь приезда
Михаила, разделили по себе его детей - Андрей Иванович взял пятилетнюю
Верочку, Николаю оставили младшую, Шуру, а старшую приняла теща Михаила,
разумеется, детей взяли на время, до новой женитьбы Михаила. А вместо
уплаты за прокорм к Андрею Ивановичу и к Николаю переходили поземельные
наделы на девочек. Ждали Михаила, а разговор все клонился в сторону
колхозов да скорого раскулачивания.
- Якуша Ротастенький вместе с сороками укатили на ночь глядя в Лысуху,
- сказал Семен. - Говорят, громить начнут с лесной, с глухой стороны.
- Оно, конечно, безопаснее ежели ф с лесной, - согласился Максим
Иванович. - Кто орать начнет - легче рот заткнуть. Там никто не услышит.
- Они и здесь не постесняются, - сказал свое Андрей Иванович. - Вон
Федорка посреди бела дня взяли - и ни слуху ни духу. Все шито-крыто.
- Дык, Селютана за фулюганство взяли, - воспрянул Николай. - Он энтому
Ашихмину как засветил промеж глаз, у того, говорят, аж кобура на задницу
съехала.
- Селютан пошел по политической линии, как вредитель, - возразил Семен.
- На него дело открыли.
- Какое дело? Он по чистой пошел! - раскалялся Николай. - Во-первых,
применение оружия в общественном месте, то есть хулиганство; во-вторых,
рукоприкладство.
- А я те говорю - на него дело составлено было, - брал на горло Семен.
- Поскольку в связи с зятем как с вредителем. Понятно?
- Вы чего разорались, как на сходе? - цыкнула на них Надежда. - Дети
спать легли, а вы сцепились, что кобели из-за кости.
- Политика - штука горячая, - усмехнулся Максим Иванович. - Она сразу в
азарт гонит. Намедни мы собрались всем колхозом, мужики то есть, в поповом
доме. Сидим, вырабатываем линию - куда лошадей ставить, куда сено свозить.
Вот тебе сцепились Маркел с Ротастеньким. Маркел говорит - всех лошадей
свести во двор Клюева. Там сена хватит. А Якуша ему - сено Клюева сперва
разделим по колхозникам, а потом внесем паи поровну и без обиды. Один орет
- ты, мол, чужое прикарманить хочешь? А второй его за грудки хватает - ты
свое не хочешь отдавать, так твою разэдак. Еле растащили их.
- Да, политика у вас, как у того Ивана, - где что плохо лежит, у него
брюхо болит, - усмехнулся Андрей Иванович. - Как бы за счет чужого
поживиться, а свое прикарманить - вот ваша политика.
- Ты, Андрей, против нас не греши. Мы не токмо что лошадей, коров,
телят и даже курей - все решили свести до кучи. В общие дворы то есть, -
сказал Максим Иванович.
- А баб, к примеру, не сгоните в общую избу? - спросил Семен и
загоготал. - Я, пожалуй, Параньку свою свел бы туда. Глядишь, впотьмах и
мне досталась бы какая помоложе.
- Тьфу! У самого рожа-то вон, как варежка изношенная, а туда же, за
молоденькой. У-у, бесстыжие твои глаза! - сказала Надежда.
- Дак, сестрица, дело-то не в роже... Ты не гляди, что у меня нос набок
свалился. Главное, чтоб корень стоял на месте.
- Бери быка за корень! - подхватил Николай, и они с Семеном, довольные
собой, шумно засмеялись.
- Тьфу, срамники окаянные! - Надежда в сердцах встала и вышла в
горницу.
Андрей Иванович хмуро покосился на Семена и спросил:
- Говорят, ты записался в бригаду по раскулачиванию. Это правда?
- Небось припрут к стенке - запишешься. Все-таки у нас лавка была.
Супротив пойдешь - самого раскулачат.
- И кого ж ты пойдешь кулачить? Прокопа Алдонина? - раздувая ноздри,
спросил Андрей Иванович.
- Дак не своих... - осклабился Семен. - Нас поведут в Еремеевку. Кто
меня там знает?
- Значит, чужих трясти будешь. Китайцев, да?
- Кого прикажут, того и будем трясти, - озлобился Семен. - Чего ты
прилепился ко мне?
- Подлец ты, Семен.
- Я подлец? - встал Семен, озираясь по сторонам и краснея до корней
волос.
- Да, ты подлец. - Андрей Иванович тоже встал, глаза его округлились,
нехорошо заблестели, и под скулами заходили бугристые желваки.
- Андрей, Андрей, садись давай! Чего ты взбеленился? - схватил его
Максим Иванович за руки.
Тот вырвал руки и, опираясь кулаками на стол, подался всем телом к
Семену:
- Уходи! Уходи сейчас же из моего дома... - И вдруг сорвался на крик: -
Уходи, тудыт твою растуды!.. Или я тебя изобью, как собаку...
Семен отскочил от стола, как ошпаренный, с грохотом отлетела, падая,
табуретка, и тотчас же в дверях из горницы выросла Надежда:
- Что это еще за погремушки?
Но на нее никто не глянул. Андрей Иванович сел за стол и устало прикрыл
лицо руками, а Семен, бледный как полотно, долго не мог попасть
трясущимися руками в рукава полушубка. Так и вышел, не успев как следует
одеться.
- Вы чего тут не поделили? - опять спросила Надежда.
- Семен авсенькать приглашал, по дворам итить, а вон Андрей прочел ему
одну авсеньку - тому не понравилось, - сказал Максим Иванович, ухмыляясь.
В сенях грохнули щеколдой и затопали по полу, заскрипели снегом.
- Что это еще за табун? - подалась к двери Надежда.
Но не успела она и до порога дойти, как дверь распахнулась и в избу
ввалилась целая процессия; впереди шла Тараканиха в толстой клетчатой
шали, в черной сборчатой шубе до пят, за ней в шапке с распущенными ушами
Левка Головастый, потом еще Кулек в шинели и в буденовке со шлыком, и
наконец пожаловал сам представитель окружного штаба по сплошной
коллективизации Ашихмин - в кожаной кубанке, в белом полушубке и в белых с
желтой ременной оторочкой бурках.
- Служить будете, или вам так подать? - недружелюбно встретила их
Надежда.
- А мы не милостыню просить, - пропищал Левка Головастый, - мы по
законному решению.
Ашихмин по-хозяйски прошел к столу, слегка отстранив Надежду рукой, как
телушку, стоящую посреди дороги, и, поигрывая снятой кубанкой, не
здороваясь, стал пристально глядеть на Андрея Ивановича.
- По какому случаю пожаловали? - спросил Бородин, исподлобья глядя на
Ашихмина.
- А по тому самому... Вас предупреждали в Совете насчет уклонения от
раскулачивания?
- Я присяги на раскулачивание не принимал, - ответил Бородин,
набычившись. - И нечего меня предупреждать на этот счет.
- Извините! Вы являетесь членом сельсовета, председателем комсода.
Уклонение от раскулачивания, как важнейшего мероприятия по сплошной
коллективизации, рассматривается прямым саботажем. Вам это известно?
- Нет, не известно.
- Дак мы ж тебе сколько разов говорили, Андрей Иваныч! - ринулась в
дело прямо с порога Тараканиха. - Не в свое село пошлем, а в чужое... Дак
ты уперся, ровно бык. А глядя на тебя, и другие не идут - вон Вася Соса
отказался, Макар Сивый, Сенька Луговой, Чухонин. Тебя, говорят, боятся.
- Чего меня бояться? Я не разбойник на большой дороге. Чужое добро не
отымаю.
- Это что, намек? По-вашему, мы разбоем занимаемся? - повысил голос
Ашихмин.
- Я знать не знаю, чем вы занимаетесь. Я только ноне и увидел вас. Чего
вы ко мне привязались?
- Вон вы как заговорили! Мальчиком прикинулись. Ладно. Поглядим сейчас,
каким вы голосом запоете. Федулеев, дай сюда решение Совета!
Левка моментально выхватил из папки исписанный листок с печатью и,
услужливо пригибаясь, сунул его в руки Ашихмину.
- Вот решение Совета о том, чтобы изолировать вас от массы как
разлагающий элемент! - Ашихмин положил на стол листок перед Бородиным. -
Прочтите и распишитесь.
Андрей Иванович посмотрел на братьев, на жену, с испугом глядевших на
него, помедлил, свел плечи, словно его в холодную воду толкали, и начал
читать вслух:
- "В связи с чрезвычайным положением, объявленным штабом по сплошной
коллективизации, считать отказ от участия в раскулачивании члена
сельсовета Бородина Андрея Ивановича как акт саботажа со всеми вытекающими
отсюда последствиями. С целью изоляции от массы вышеупомянутого Бородина
взять под стражу". - Бородин посмотрел с каким-то удивлением на Ашихмина и
сказал: - А у вас нет такого права, чтобы сажать меня.
- Есть. Подписывайтесь!
- А я не стану подписывать.
- Заберем без росписи.
- Кудай-то вы его заберете? - спросила Надежда, подаваясь к столу. - У
него пять человек детей. Давайте тогда и меня с ним забирайте. Мы чего
делать без него станем?
- А это нас не касается, - отрезал Ашихмин.
- Как то есть не касается? - спросил Максим Иванович. - Это ж дети
малые!
- Кто вы такой, чтобы задавать мне вопросы? - строго спросил Ашихмин.
- Мы, братья его, собрались на семейный совет... Дак что, и собираться
вместе нельзя, что ли?
- Не мешайте нам выполнять государственные обязанности вашими дурацкими
вопросами!
- Хорошие государственные обязанности - отца от детей забирать, -
всхлипнула Надежда.
- Успокойся, мать, - сказал Андрей Иванович. - Наши дети по ихней
теории в расчет не принимаются.
- Нашу теорию не трогай! Она в огне классовых битв проверена, и не вам
ее порочить. Собирайтесь! - рявкнул Ашихмин.
- Значит, по теории меня берете? - Андрей Иванович смотрел на Ашихмина,
насмешливо щурясь и не двигаясь с места.
- Да! По самой передовой, единственно правильной в мире. Берем и
вырываем с корнем как защитника обреченного класса эксплуататоров.
Бородин сжал сухую с узловатыми пальцами руку в темный увесистый кулак,
чуть пристукнул им по столу и сказал, раздувая ноздри:
- Не обманешь! Эта рука сама все делала. Мы за чужой счет не жили. Одно
слово - крестьяне.
- Были крестьянами. А теперь кто будет колхозником, а кого и попросят
удалиться.
- Куда это?
- Подальше от земли, чтобы не мешать на ней жить по-новому.
Собирайтесь! Иначе силой уведем.
Кулек при этих словах кашлянул и подошел к столу, с готовностью глядя
на Ашихмина. Бородин встал, оправил толстовку и пошел к вешалке. Надежда
бросилась за ним, повисла у него на плечах, заголосила:
- Куда ж ты спокидаешь нас, кормилец наш ненаглядна-ай? Чего ж мы без
тебя делать-то будем? Сиротинушки горькие...
- Надя, ну чего ты ревешь? - одернула ее Тараканиха. - Не в тюрьму,
чай, забираем. Посидит в пожарке. Кампанию проведем и отпустим.
- А это что еще за информатор? Кто вас уполномочил разъяснение делать?
- цыкнул на нее Ашихмин.
- Дак она, эта, боится, что его в тюрьму отправят, - оправдывалась
Тараканиха.
- Не ваше дело! Собирайтесь! И поживее, - понужал Бородина Ашихмин.
Надежда затихла и спросила Тараканиху:
- А чего ему с собой дать?
- Ничего не надо. Понадобится чего - завтра скажут.
Андрей Иванович между тем надел полушубок, застегнул на все пуговицы,
шапку натянул поплотнее, как в извоз собирался, и сказал жене:
- Ну, дак я пошел...
- Ступай, Христос с тобой, - Надежда перекрестила его и всхлипнула.
На пороге хозяин приостановился и вполоборота Максиму сказал:
- Михаила путем встречайте. Насчет девчонок его, значит, как
договорились...
- Все уладим. Об чем разговор? - отозвался Максим Иванович.
Вот и проскрипела простуженным голосом избяная дверь, ударила с
надсадным железным дребезжанием щеколда, пролопотали бормотным грохотком
потревоженные в коридоре половицы, и смолкло все, затихло, как в погребе.
Братья сидели за столом в тех же позах, точно завороженные, глядели себе
под ноги, будто стыдились друг друга, Надежда села на приступок у печки и
тихонько плакала, уткнувшись в головной платок.
- Вот и встретили братца. Ничего себе пироги, - сказал наконец Максим
Иванович.
- Да, повеселились в честь святок, - отозвалась Надежда, прерывисто
вздыхая.
- Я вот что надумал, сестрица... Михаила я к себе заберу. Вам теперь не
до гостей. А ежели что понадобится тебе, скажешь мне или Николаю - придем,
поможем. И принесем чего, ежели...
- А что нам понадобится? У нас все есть, на год запасено. Спасибо! А со
скотиной сами управимся.
- Держать его долго не станут. Разберутся и выпустят. Как-никак, он
ведь активист, председатель комсода, - со значением на лице рассуждал
Николай.
Но его не слушали; Надежда все плакала, всхлипывая и покачивая головой,
а Максим Иванович сидел, сцепив руки на коленке, бессмысленно глядя в пол.
В тот вечер Мария не пришла домой.
Совещались долго, чуть ли не до полуночи. Из округа приехал
представитель, давал инструкции - как проводить раскулачивание. Во-первых,
начинать одновременно во всех селах, то есть не дать опомниться, застать
врасплох. Иначе слухи поползут, и главы семейств могут сбежать на сторону.
В каждом селе разбивать раскулачивание на две категории: в первую заносить
особо опасных и богатых кулаков; этих - глав семейств и старших сыновей -
брать под стражу и отправлять с милицией в райцентр или в Пугасово, семьи
из домов выселять, с собой не давать никакой скотины, ни добра - вывозить
из дому в чем есть, отправлять тоже в Пугасово к железной дороге. Во
вторую группу заносить кулаков многодетных, разбогатевших в основном за
счет больших земельных наделов и не имеющих заведений - мельниц, постоялых
дворов, лавок и так далее. Этих сажать нельзя и обижать во время
раскулачивания запрещается; у этих брать расписку, что все отобрали
по-культурному, что грубостей не было и никаких оскорблений. У служителей
церковного культа, если они бедные, отбирать только предметы службы и
домашней роскоши. Которые живут в плохих избах - тех можно не выселять.
Назавтра весь актив собирать с утра в райкоме, сюда же приедет
делегация рабочих из округа для оказания практической помощи, а еще -
отряд железнодорожной милиции. Во время раскулачивания по райцентру
бесцельное хождение запрещается. Все улицы берутся под надзор. Объявляется
боевая готовность номер один - круглосуточно. Оружие и боеприпасы, у кого
еще не имеется, взять с утра в райкоме.
Долго прикидывали, спорили - кого куда послать, сел много,
уполномоченных не хватало. Мария заранее упросила Тяпина оставить ее
дежурной по райкому. И все складывалось для нее по-задуманному. Но в
последнюю минуту пришел из райкома Паринов и передал приказание Поспелова
- выделить от комсомола одного руководителя тихановской боевой группы. В
резерве оставалась только Обухова. Ее и назначили.
Как представила себе Мария завтрашний поход по настороженному,
замершему Тиханову, женские вопли, причитания, детский плач... И проклятия
на ее голову... И не дай бог встретиться на этой операции с разъяренной
сестрицей своей. Проклянет ее Надежда. А то, чего доброго, и в волосы
вцепится... И с какими глазами пойдет она домой с этого совещания? Что она
скажет им? Куда спрячется от позора? А душу свою, душу как обмануть? Это
что - венец борьбы за счастье народное? Детей малых на мороз выбрасывать
для блага общего? Нет, эти дьявольские забавы, как говорит Митя, не для
нее... Лучше с голоду помереть, чем своими руками выбрасывать детей на
мороз...
Она дождалась в коридоре, пока все не ушли из зала, где проходило это
совещание, - остались только Тяпин с приезжим инструктором, и постучала в
дверь.
- Да! - послышался голос Тяпина.
Вошла как бы ненароком, замялась возле порога.
- Тебе что, Маша? - спросил Тяпин, не отрываясь от листка, - он
расписывал рабочих по группам, диктовал приезжий инструктор.
- Мне с вами поговорить надо... Я подожду вас в вашем кабинете.
- Говори сейчас. Мы отсюда прямо в штаб - составлять боевое расписание.
Мария перевела дух, словно после перебежки, потом расправила плечи,
подтянулась, как солдат в строю, и твердым голосом отчеканила:
- Митрофан Ефимович, я не буду завтра возглавлять эту группу.
- Почему? Это еще что за чепуха? - Тяпин глянул на инструктора и
покраснел. - Ты что, Маша, не в себе?
- Я не пойду раскулачивать. - Она тоже вся раскраснелась, и глаза ее
смотрели на них строго и возбужденно.
- Ты что, против линии партии? - спросил Тяпин с испугом.
- При чем тут линия партии? Я не хочу выбрасывать на мороз малых детей
какого-нибудь Алдонина...
- Ну, знаешь, Маша! Эти твои штучки надоели. На этот раз твои капризы
добром для тебя не кончатся. Распустилась, понимаешь, - Тяпин обрел
наконец уверенность в себе и сделал строгое лицо.
- Интересуюсь, вы что же это, по убеждению отказываетесь или по
стечению обстоятельств? - спросил приезжий инструктор, кривя в усмешке
сухие нервные губы; он был строен, еще не стар, с короткой стрижкой
седеющих волос, в суконной защитной гимнастерке и в щегольских сапожках.
Только шпор еще не хватало для полного комплекта...
- Я считаю - война с малыми детьми, со старухами и со стариками не
доставит чести бойцам революции, - волнуясь и загораясь до блеска в
глазах, до дрожи в голосе, ответила Мария.
- Вон как! - иронически поглядывая на нее, протянул приезжий инструктор
и, поскрипывая сапожками, вразвалочку двинулся к ней, сардонически
усмехаясь: - А про кулацкие обрезы вы не слыхали? Про гибель активистов и
селькоров вы тоже ничего не знаете?
- У нас таких случаев не было. А если они и были в других местах, так
это еще не повод для расправы с невинными детьми, пусть даже и
зачисленными по кулацкой линии.
- А вы ничего не слыхали про теорию и практику классовой борьбы? Вы
думаете, с нашими детьми считались в гражданскую войну? Не выбрасывали их
из домов и не рубили шашками только за то, что они Комиссаровы дети?
- Во-первых, у нас теперь не война, а во-вторых, повторяю, дети
Алдонина не виноваты в том, что пострадали дети какого-либо красного
комиссара. И оттого, что кто-то пострадал, я не стану выбрасывать на мороз
этими руками, - Мария растопырила пальцы и потрясла поднятыми руками, -
детей Алдонина, Клюева, Амвросимова и кого там еще. Не стану! Мне такой
оборот классовой борьбы не подходит. Я не хочу в такой рай, который
создается подобными методами! Не хочу! И возвращаю билетик обратно, как
сказал Достоевский.
- Если вы заодно с этим мракобесом Достоевским, то нам вместе с вами
делать нечего. Кладите партбилет! - Последнюю фразу инструктор произнес
угрожающим тоном, словно команду подал.
Но Мария поглядела на щеголеватого полувоенного долгим взглядом
сощуренных потемневших глаз и спокойно сказала не ему, а Тяпину:
- Партбилет я отдам, кому положено, если спросят. А вам, Митрофан
Ефимович, я кладу заявление об уходе с работы.
- Ну и клади! - озлобился Тяпин. - Тебе уж давно пора выметываться из
райкома. Скатертью дорога.
- К-кулацкие прихвостни, - процедил сквозь зубы приезжий инструктор
вслед Марии.
Вот и все... Вот и все... Вот и все... - стучало у нее в груди, шумно
отдавалось в висках, закладывало уши. Сознание непоправимой беды
будоражило ее, что-то закипало там, в груди, подымалось кверху и
застревало в горле, душило, и если бы не ярость на этого чистенького
полувоенного, она бы присела на первую приступку выходной лестницы и
разревелась, как бывало в детстве...
- А... чему быть должно, того не миновать, - произнесла она вслух,
оказавшись на улице.
Морозный ветерок холодными иголками легкой поземки ударил ей в лицо и в
шею, она перевела дух и только тут спохватилась, что вышла враспашку.
Застегнулась, завязала пуховый платок узлом на груди...
Осмотрелась... Куда идти? Было уже поздно, во многих домах погашены
огни, на пустынной сельской улице - ни души. Стояла мертвая тишина, лишь
улавливалось легкое шуршание поземки о крышу да раздавался отдаленный
одинокий собачий брех, словно доносился из преисподней. Дома теперь гости
- Михаил приехал, а ей что за веселье? Утром проснется - куда идти? Что
делать? У Бородиных ей теперь не житье. А в Тиханове делать нечего. Теперь
только туда, к нему. Он - единственная отрада ее и спасение. К Мите!
Она шла по ночной и скучной зимней дороге и живо воображала себе, как
напугает бабку Неодору своим поздним приходом, как прильнет к нему,
прижмется всем телом и успокоится. "Ах, Маша! Милая Маша! - скажет он,
радуясь. - Какая ты умница, что так сделала". И она ему скажет: "Я это
сделала ради тебя. Я не могу без тебя. Я люблю тебя". И заплачет. И он
станет утешать ее: "Глу-упая, успокойся! Радоваться надо, а не плакать. Мы
славно заживем с тобой". И ей сделается хорошо, и она успокоится и уснет.
Все так и было, как она воображала себе, - и бабка Неодора испуганно
лепетала за дверью:
- Что ты, Христос с тобой, в такую темень? Ай беда стряслась?..
И не удержалась она, расплакалась от расспросов у самого порога; и он
обнимал ее, утешая, целовал в холодные губы, в мокрые щеки, в глаза. Когда
же она сказала, что пришла к нему навсегда, что ушла с работы и что жить
ей больше негде, он даже крикнул с притворной строгостью:
- Да что ж ты прямо не сказала? Чего нам в сенях-то хорониться? Пошли,
жена моя, в светлую горницу, я тебя гостям так и представлю.
- Каким гостям? - испугалась она.
- Да все друзья наши... Роман Вильгельмович, Костя да Соня Макарова.
- Погоди ты, ради бога! Дай хоть я слезы вытру, в себя приду...
- Глупая, в слезах-то лучше... Люди сходятся и живут не столько в
радости, сколько в муках.
- Типун тебе на язык!
- Пошли-пошли!
Он почти силой втащил ее в горницу и сказал от порога:
- Поздравьте нас, други. Вот - жена моя! - развязал платок на груди ее,
снял пальто и, обнимая за плечи, провел к столу; она смущенно улыбалась,
пожимая протянутые к ней руки.
- Кажется, хозяин обалдел от счастья? Но мы ему напомним, так это-о,
сухая ложка рот дерет! - прыснул Роман Вильгельмович.
На столе стояли бутылка рыковки и бутылка портвейна.
- Ради бога, извините! - Успенский бросился наливать в рюмки вино и
водку, себе плеснул в стакан.
- За счастье новоявленной четы Успенских, за вашу стойкую любовь в этом
непостоянном мире! - сказал Костя, подымая рюмку.
- Так это-о, горько! - крикнул Роман Вильгельмович.
- Да, друзья мои, горек наш уд
...Закладка в соц.сетях
