Жанр: Драма
Мужики и бабы
...ел, - сказал Успенский, помрачнев. -
Извини, Маша, но мы и в самом деле собрались здесь в минуту горькую -
завтра начинают выселять из Степанова: двенадцать семей обречены на
изгнание из родных домов. Двенадцать семей! И малые и старые... И не
осуждай нас за эту вечеринку, мы пришли на помин по невинно осужденным.
- В Тиханове намечено к высылке двадцать четыре семьи, - ответила
Мария, и слезы появились на ее глазах, задрожали губы, но она пересилила
себя. - Я должна была возглавить одну из боевых групп по раскулачиванию...
Но отказалась... Вот почему я здесь...
- Что за грех содеян, если искуплять его должны дети малые? - сказал
Успенский.
- Да в чем родители виноваты? В том, что много работали? - спросила
Мария, не вытирая слез.
- Маша, кулаки есть кулаки... В потенции они враги социализма, -
ответил Герасимов.
- Да какие они кулаки! А если и кулаки, если и враждебны, так ведь
враждебность - еще не вина! Вину доказать надо.
- Ты виноват уж в том, что я хочу есть, сказал волк ягненку, так это-о,
- Роман Вильгельмович кривил губы, сдерживая неуместный смех.
- Да, товарищ волк неумолим, - грустно заметил Успенский. - И чудится
мне, что за сим наступит и наша очередь...
- И тем не менее... - Роман Вильгельмович вскинул голову и прочел
высоким голосом:
Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья -
Бессмертья, может быть, залог,
И счастлив тот, что средь волненья
Их обретать и ведать мог.
Именно бессмертья! Ибо душа стремится изведать то, что гибельно для
тела. Итак, что судьбой предназначено, то и встретим с открытым лицом.
Выпьем же за любовь, которая не боится смерти!.. И еще раз - горько!
- Горько! - подхватили азартно Костя и Соня.
Мария с Дмитрием Ивановичем расцеловались, и все выпили.
На закуску были грибы да капуста. Но никто и не притронулся к ним.
Набросились с расспросами на Марию: какие были директивы? Кто намечал
сроки? Куда повезут раскулаченных? Что разрешается брать с собой? Откуда
уполномоченные?..
Расспросы да разговоры затянулись за полночь, до третьих петухов.
- Как только он сказал про теорию классовой борьбы, так все во мне
перевернулось, - рассказывала Мария, вспоминая о своей стычке с приезжим
инструктором. - Ах вы, думаю, клопы на теле классовой борьбы! Присосались
к большому делу, чтобы злобу свою утолять и сводить старые счеты? Ну нет,
я вам в таком случае не попутчица. Слуга покорная...
- А между прочим, насчет теории он это искренно, - сказал Успенский. -
Вся хитрость именно в теории, вернее, в искажении ее. В этом и собака
зарыта.
- Перестань, Митя! - испуганно и с мольбой произнесла Мария.
- Именно, именно там вся причина. Ни Возвышаев, ни Тяпин, ни этот твой
приезжий инструктор сами по себе ничего не значат. Ты напрасно грешила на
Возвышаева, что-де он мстит за свое ничтожество. Он слишком глуп для
этого. Просто он аккуратный и очень исполнительный, вернее, старательный
человек. А если хочешь еще откровеннее - простодушный человек.
- Возвышаев простодушный! Ну, знаешь! - вырвалось у Марии.
- Да, да. Он уверовал в силу и беспорочность теории и полагает в
простоте душевной, если все будет исполнено по-писаному, то оно сразу и
настанет, всеобщее счастье. А потому - жми полным галопом.
- Ну где же, в какой теории написано про то, что надо мужиков разорять,
выбрасывать на мороз малых детей? Опомнись, Митя!
- Полно тебе, Маша. Для таких, как Возвышаев, любая бумага - теория, а
бумагу эту пишет порой писачка, а имя ему собачка, как говорил Гоголь. Все
дело в том, что разумеет каждый читающий, а еще страшнее - каждый
трактующий ее, тот самый, кому дано право применять ее, накладывать, как
трафарет, на живую жизнь. У кого какой замах. А простору для удара в ней
хоть отбавляй.
- Выходит, опять виноват Ленин? Это уже старо, Дмитрий Иванович, -
сказал Герасимов.
- Я этого не говорил, - ответил Успенский, как бы с удивлением.
- Ну как же? Если весь гвоздь в теории, а Ленин создатель
государства... Следовательно?
- Да, Ленин создал государство и партию. И на сим пока поставим точку,
так это-о... - сказал Роман Вильгельмович. - Что же касается теории, так
она, батенька мой, создавалась еще задолго до Ленина и даже до Карла
Маркса... Устроить жизнь человека без бога, без религии - давненько
пытается так называемый прогрессивный материализм, понимаете ли...
- И Маркс, и Ленин были, пожалуй, слишком трезвыми реалистами по
сравнению с теми, более ранними, фанатиками! - подхватил Дмитрий Иванович,
загораясь.
- Какими ранними? Коммунизм как понятие начался с Маркса и Энгельса, -
возразил Костя.
- Чего?! - удивился Успенский и поклонился в его сторону: - Здрасьте
пожалуйста! Вы пришли, молодой человек, не на занятие кружка по изучению
политграмоты... Так вот, запомните: отцом раннего коммунизма уже более ста
лет считается Гракх Бабеф. Маркс был доктором, ученым человеком, его
коммунизм не каждому понятен, он отодвигается в далекое будущее. А у того
землемера все просто, как дважды два - четыре. Революция - ничто, пока она
дает всем политические права. Зачем они? Надо всех уравнять
_имущественно_! То есть не бедных подтянуть к богатым, а богатых низвести
до уровня бедных. И сделать это немедленно, силой государственной власти.
Посему требовал политической организации во имя переворота и введения
диктатуры секретной директории при так называемом самодержавии народа.
Самодержавие народа здесь пустая фраза. Никакое самодержавие одних
невозможно при диктатуре других.
- Это был удивительный тип, понимаете ли! - поднял палец Роман
Вильгельмович. - Когда якобинцы с его теорией пришли к власти, он обвинял
Робеспьера в тирании. А после казни этого практика, так это-о, когда сам
Бабеф стал заговорщиком, он уже хвалил Робеспьера и обещал еще решительнее
уравнять всех. Но не успел: самому голову отрубили! - Юхно прыснул и
засмеялся.
- Так это ж буржуазная революция, а у нас пролетарская, - сказал
Герасимов.
- Мы говорим о принципе, голова! - воскликнул Успенский. - А принцип
того коммунизма таков: силою власти уравнять всех имущественно. Бабеф
боялся даже интеллектуального неравенства, а потому требовал обучение
свести до минимума. Он считал, что главная опасность идет от "умственного
гения". И выдумал этот термин! Отсюда - всеобщее равенство при полном
бесправии. Вот чью теорию развивали Петенька Верховенский и Шигалев из
"Бесов", которые мечтали горы сравнять...
- Ну, то литературные персонажи. А наши реальные бесы: и Ткачев, и
Нечаев, и Бакунин - разве не оттуда пошли? Уж кто-кто, а Маркс их не
жаловал, хотя они и пытались прилипать к нему, так это-о...
- Конечно же оттуда! - подхватил Успенский. - Бакунин с его сатанинской
формулой - в сладости разрушения есть творческое наслаждение - весь от
ранних социалистов. Типичный революционер-космополит, ни в чем границ не
признавал; быт, национальный уклад, географические условия - все отметал.
Все упразднял: классы, расы, государства. Все поломать, а на обломках
построить один образец рабочей жизни, общий для всех. Когда наша
интеллигенция стала просвещаться насчет социализма в кружках Станкевича,
Петрашевского и прочих, теория уже гуляла по миру в полной силе. В
тридцатых годах Буонарроти теоретически развил Бабефа, подновил его, ввел
в моду. И прогрессисты радовались. Ну как же? Социализму возвращен его
боевой характер, отнятый у него утопистами. Тот же Буонарроти считал, что
частная собственность есть преступление против общества. Пьер Леру дошел
до последней точки, говоря, что республика без социализма - абсурд. А там
еще Луи Блан, Анфантэн, Прудон, Сисмонди... Да мало ли их! А вечный
заговорщик Огюст Бланки любому нашему Нечаеву фору мог дать. И все эти
просветители трубили в один голос: социальная революция есть только
продолжение политической. Сперва власть взять в руки, а потом уж
устраивать рай земной по принуждению. Тех же, кто хотел это совершить
мирным путем, окрестили ягнятами...
- И мирные социалисты тоже хороши, так это-о... - Роман Вильгельмович
сделал значительное выражение и покачал головой: - Один Кабэ чего стоит с
его трактатом или романом "Путешествие в Икарию". Его идеальная коммуна в
сим произведении, понимаете ли, вырастает из диктатуры Добродетельного
Икара. Все там живут по расписанию, как на поселениях Аракчеева: одеваются
в одинаковую форму, сшитую из одной и той же эластичной ткани; дома все
одинаковые, мебель, утварь тоже одинаковая. И улицы похожи одна на другую.
Что надо читать, какие книги? А что не надо читать? Какие зрелища
смотреть? Что варить? - все устанавливает начальство и одобряют комитеты,
так это-о...
- А Кампанелла в своем "Городе Солнца" догадался ввести специальные
ящики для доносов, - перебил его Успенский. - Каждый член коммуны должен
писать доносы друг на друга и опускать их, как письма, в такие вот ящики.
Вот откуда пошли эти бесы.
- Раньше, так это-о, раньше! - воскликнул Роман Вильгельмович. - Еще
Платон сказал: мир идей не от мира сего. Мир идей есть образец для
реального мира. Столяр делает стол по образцу идеи стола, так и Демиург
создает видимый мир по образцу невидимого, то есть мира идей. Отсюда и
модель его идеального государства, в жертву которого приносится все:
свобода и права личности, упразднение семьи, собственности, введение
общности жен и детей. Создав эту модель, Платон поторопился вручить ее
сиракузскому диктатору Дионисию как лучшему практику, так это-о. Одначе
диктатору быстро надоел словоохотливый философ, и он его продал в рабство.
- Роман Вильгельмович коротко хохотнул и сердито нахохлился. - Неплохой
урок, между прочим, для всякого идеалиста, плюющего на свободу во имя
целесообразности. Вот от этого платоновского государства и пошли все эти
"утопии" да "икарии", как слепки с одного образца.
- А нам говорят - Маркс, - сказал Успенский, обращаясь к Герасимову. -
Маркс никогда не причесывал всех под общую гребенку, он требовал учитывать
исторический опыт хозяйственного развития. По Марксу, роль и значение
капитала в промышленности и в земледелии не одинаковы. Читайте третий том
"Капитала"! На земле требуются, писал Маркс, самостоятельно работающие
руки мелких производителей-собственников! Или работа и контроль самих
объединенных производителей. Самих! А не начальства над ними. Так ведь и у
Ленина нет ни слова о сплошной коллективизации, да еще в таком повальном
охвате. Так что наши левые коллективизаторы совершили прыжок через голову
Ленина прямо в объятия этих европейских Добродетельных Икаров. Примитивная
утопия взяла верх.
- Почему же это произошло? - спросил Герасимов.
- Однозначного ответа здесь нет, - сказал Успенский. - Но можно
попытаться ответить.
- Погодите, так это-о! - Роман Вильгельмович поднял руку: - Я хочу вам
досказать эту историю с Кабэ. Он устроил в Северной Америке коммуну по
описанному образцу. И чем все это кончилось? Она погрязла в манипуляциях,
воровстве, склоках и раздорах. А самого Кабэ судили как мошенника, так
это-о... - Роман Вильгельмович весело оглядел всех и закатился тоненьким
смешком. - Между прочим, один из петрашевцев еще в сороковых годах
прошлого века сказал, что жизнь в Икарийской коммуне, или фаланстере,
представляется ему ужаснее и противнее всякой каторги.
- Кто это? - спросил Герасимов.
- А Федор Михайлович Достоевский, так это-о...
- Ну, эдак мы уйдем далеко в сторону, - возразил Герасимов. - Дмитрий
Иванович, ответь на мой вопрос: почему это произошло?
- Давайте попытаемся, - сказал Успенский. - Если общество не имеет
контроля самоограничения, то оно обречено на всяческие злоупотребления и
даже на застой. С этим вы хотя бы согласны?
- Допустим. Но у нас есть же критика и самокритика.
- Разговоры о критике! Применение критики надо утвердить
законодательно, как право. Не разговоры о критике, а правовой порядок
должен лежать в основе общества, ибо социальная дисциплина создается
только правом. Соблюдение этого права гарантирует свободу, то есть свобода
внешняя обусловливается общественной средой. О каком соблюдении права, о
какой свободе, о социальной дисциплине можно говорить, если правопорядок
публично поносится леваками? Слово "адвокат" стало ругательством. А еще
ниже - "присяжный поверенный", уж ничего уничижительней и быть не может,
чем эти слова, понятия или обязанности по соблюдению правопорядка. Теперь
другой лозунг опять выплыл из военного коммунизма - руководствуйся
революционным сознанием! Что, мол, мне выгодно, то и нравственно. Мужики
про это говорят: чего хочу, того и клочу, то есть начальству все
позволено. А кто с этим не согласен? Тот, кто сегодня поет не с нами, тот
наш враг. А там - объявить врага социальным навозом - и к ногтю. Поймите
же - это левой теорией освещено. Здесь не Маркс, а все тот же Бабеф,
бабувизм. Ведь как просто - исполняй, руководствуясь революционным
сознанием. Сознание же бывает разным: одни стыдятся безобразничать, другие
усердствуют по святой вере, третьи по тупости, четвертые по хитрости...
Так вот, Возвышаев твой усерден и туп, и жалость ему неведома, - обернулся
он к Марии.
- Зато он чует, куда дело поворачивается, так это-о...
- Именно, именно! - подхватил Успенский. - В этом вся соль. Всего лишь
два года назад на Пятнадцатом съезде и Сталин, и Калинин, да и другие
говорили, что нас, мол, толкают к расправе административной с кулаком, но
мы не позволим-де нарушать революционную законность. И что же? Не прошло и
двух лет, как эту самую законность и не вспоминают, а расправу ведут
публично - выбрасывают людей из квартир в городах, мол, нэпманы - не люди,
о деревне и говорить нечего. И толкнули на это беззаконие именно партийная
интеллигенция, леваки, все эти Ларины, Преображенские, Каменевы да
Зиновьевы. Вспомните, что говорили они еще пять лет назад? А газеты? В
последнее время они кишели этими подстрекателями. Все дело в том, что
русская интеллигенция, я имею в виду атеистическую часть ее, радикальную,
состояла из людей ни индивидуально, ни социально не дисциплинированных. От
них все и пошло. Эта их любимая формула - опираться в действиях на
революционное сознание - давно известна.
- Так это-о перефраз знаменитого клича разинской вольницы - "Сарынь на
кичку!". Древняя замашка, - сказал Роман Вильгельмович и рассмеялся.
- Возможно... Хотя я как-то не думал о разинской вольнице, - отозвался
Успенский. - Впрочем, у Костомарова писано об этом. Но сейчас я говорю про
нашу радикальную, самовлюбленную, самоуверенную интеллигенцию. Она всегда
стремилась вывести сознание из-под контроля нравственности. Она плевала на
религию, на семейные устои, на общественные традиции. Вспомните хотя бы
Марка Волохова из "Обрыва"! Все его действия по этому новейшему сознанию
оборачиваются жестокостью к людям, близким и дальним. Оно и понятно -
автономность сознания таит в себе большую опасность.
- Прости, Митя! Ты же сам говорил мне, что интеллигент - это тот, кто
борется за права человека.
- Милая моя, теперешний интеллигент, который говорит о правах человека,
- это совсем другое. Интеллигент, не ставший бюрократом, отрезвел, он
огнем очищен, он кается.
- Кается, отрезвел! - воскликнул Юхно. - Так это-о что-то значит?
Видимо, не так уж плоха была интеллигенция, если кается и несет голову на
плаху?
- А что ж они хотели? Посеешь ветер - пожнешь бурю. Или они полагали,
что только народ будет расхлебывать заваренную ими кашу? Нет, сами
хлебайте и помните, что потеряли. Ведь те, дореволюционные, интеллигенты,
имели такие права, которые нам теперь и не снятся. Но им мало было... Я
говорю о потрясателях основ, об этих наполеончиках, которые во имя-де
общего блага плевали на свободу личности и на всякую духовную
деятельность, требовали подчинения живой жизни казарменному распорядку
согласно их партийным установкам. А либералы аплодировали им. Теперь они
плачут.
- Но ведь это тоже борьба за права человека, Дмитрий Иванович! -
перебил его Герасимов. - Право на свою партийную линию, право на
эксперимент, в конце концов. Ведь это же задумано было для общего блага!
- Да, они тоже боролись за права человека. - Успенский нервно
усмехнулся и с грустью поглядел на Герасимова. - Эх, Костя, душа
доверчивая! Что толку в этих словах про общее благо, если сами эти ораторы
ни в грош не ставили и не ставят уклад народной жизни? Да что знают о ней
те же Преображенский да Троцкий? Мы-де желаем вам добра, как сами его
понимаем, оттого и слушайтесь нас беспрекословно. Отсюда и нетерпимость, и
насилие. Они и сами были гонимы, но, приходя к власти, тотчас становились
гонителями похлеще прежних. Не только народу от них тошно - друг друга
изничтожают...
- Так в чем же причина? - спросил опять Герасимов.
- Все в том же... Эта их гордыня непогрешимости... Сатанинская гордыня!
И свои изречения объявили единственным источником истины! Все остальное
подлежит истреблению... огнем и мечом! Вы посмотрите, что делают с
церквами! А как громили поместья, библиотеки, монастыри - эти
средневековые академии! Как уничтожают колокола, иконы, картины продают,
сбывают древние предметы культа, рукописи, настенную живопись скалывают
или замазывают. Как изгоняют священников, профессоров. И это марксизм? И
это проповедовал доктор Маркс? Где же? От таких марксистов он
открещивался, как от чумы. "Je ne suis pas marxiste!" То есть я сам не
марксист, говорил он.
- Это же кокетство. Ты защищаешь Маркса, потому что сам был марксистом,
так это-о... - усмехнулся Юхно.
- Дело не во мне, а в сущности. Нет, это не марксизм, а чистейшей воды
бабувизм. За версту видна паническая боязнь все того же "умственного
гения", интеллектуального превосходства тех, которые не на руководящей
должности. А отсюда - все, что исходит не от нас, запретить! Мы одни
хранители истины! Даже если бы знали истину?.. Ведь одно дело знать
истину, другое - жить по истине. Вы посмотрите на них. Как взяли власть -
сразу переселились в царские палаты да в барские особняки. Слыхали, поди,
как Троцкого выселяли из Кремлевского дворца? Ленин в двухкомнатной
квартирке живет, а этот - в апартаментах дворца. Полгода не могли вытащить
его оттуда. Пайки для себя ввели, закрытые распределители! На остальных -
плевать. А теперь что? Крестьянам говорят - сгоняйте скот на общие дворы,
все должно быть общим. Для себя же - особые закрытые магазины, опять
пайки, обмундирование. И все это во имя грядущего счастья? И это истина?
Да кто же в нее поверит? Только они сами. Вот в чем гвоздь их теории:
субъективизм выдавать за истину, за объективное развитие. Ото всех этих
новых теорий всеобщего равенства скатились к старой бюрократической
формуле - начальству виднее. Вот теперь их истина. А если такая истина не
подлежит еще и независимой проверке, то пределы дозволенного в действии
начальства имеют зыбкие границы. Каждый усердствует в угоду этому понятию.
На остальное плевать. Это они переняли от наших чиновников. В старые
времена еще посмеивались над этим. Знаете стишок?
По причинам историческим
Мы совсем не снабжены
Здравым смыслом юридическим,
Сим исчадьем сатаны.
Широки натуры русские -
Нашей правды идеал
Не влезает в формы узкие
Юридических начал.
И только в революцию, в гражданскую войну и потом мы увидели в полном
размахе наше презрение к законности. И теперь нам не до смеха.
- Но, Митя, и этот стишок, и рассуждения твои о произволе в большей
мере относятся к старой бюрократии, к офицерству, к народным низам. При
чем же тут интеллигенция? Интеллигенция наша всегда жертвовала собой во
имя народного счастья, шла на каторгу за убеждения, отказывалась от
комфорта, даже от наследства. Одно это хождение в народ чего стоит! "Иди и
гибни безупречно, помрешь недаром - дело прочно, когда под ним струится
кровь". Вот стихи про нашу интеллигенцию, - сказала Мария.
- Правильно! - подхватил Роман Вильгельмович и погрозил пальцем
Успенскому. - Ты делаешь упор на нигилистах, на шестидесятниках, на их
нравственной расхлыстанности, на этом разумном эгоизме, но совсем
умалчиваешь о семидесятниках, об их самоотречении, о знаменитом хождении в
народ. Ты позабыл о земцах, друг мой! Уж их-то не оторвешь от почвенности;
хотя и шли они туда с иной верой, но растворялись в народе. Все эти
учителя, лекари, землемеры, строители перепахали Россию, создали ее
культурный слой. Или они не работники, не подвижники? Так это-о. Ведь
можно в оценке роли интеллигенции и до поношения дойти. Во всем виноваты,
мол, студенты и еще евреи.
- Да вы меня просто не хотите понять, - с досадой сказал Успенский. - Я
сам преклоняю колена перед земцами, перед чистотой и святостью этой идеи
хождения в народ. И вовсе не пытаюсь свалить в кучу все, что связано с
русской интеллигенцией. Я говорю не о мыслителях, но о трудовой и
практической части ее, уходившей в народные низы на черную работу; я
говорю о богоборческой стороне, о том бунтарском чистоплюйстве в среде
этой интеллигенции, о вожаках ее, которые меньше всего думали о
практической пользе; они как раз презирали эту теорию малых дел, они и
погубили ее своим терроризмом. Они вообще меньше всего задумывались над
реальной пользой постепенного улучшения жизни народа. Именно их и
боготворила определенная часть русской интеллигенции, более шумная часть,
более назойливая. О ней-то я и говорю. Ей все враз хотелось перевернуть
кверху дном. Я имею в виду ту самую нетерпимость, бесовскую наклонность к
неприятию добрых начал в реальной жизни, которую высмеивал в русской
интеллигенции Достоевский, а еще раньше Гоголь. У них, мол, мозги
набекрень. У них все помыслы о будущем, а настоящего и знать не хотят.
Дурак тот, кто думает о будущем мимо настоящего, сказал Гоголь. Да я вам
сейчас прочту. - Он прошел к настенной полке, снял небольшой томик в
зеленоватой обложке с черным переплетом, сплошь переложенный закладками из
обрывков газет, раскрыл нужную страницу: - Вот оно! "От того и вся беда
наша, что мы не глядим в настоящее, а глядим в будущее. От того и беда
вся, что иное в нем горестно и грустно, другое просто гадко; если же
делается не так, как бы нам хотелось, мы махнем на все рукой и давай
пялить глаза в будущее. От того и бог ума нам не дает; от того и будущее
висит у нас у всех, точно на воздухе... Оно, точно кислый виноград.
Безделицу позабыли: позабыли, что пути и дороги к этому светлому будущему
сокрыты именно в этом темном и запутанном настоящем, которого никто не
хочет узнавать; всяк считает его низким и недостойным своего внимания..."
- Он захлопнул томик, бросил его на стол, потом сел, устало сгорбившись, и
сказал более для самого себя: - Нет, не увлекает таких вот деятелей
настоящая реальная жизнь. Скорее бы перевернуть ее. И ничего не жаль ради
этого призрачного будущего - ни средств, ни сил. И крови даже не жалели,
ни своей, ни чужой. А что толку? Каков результат? Опять новые жертвы? И
конца этому не видно. - Успенский свел брови и уставился куда-то в угол
невидящим взглядом.
- Да, водятся грехи за русской интеллигенцией. Слишком доверялась она
европейским поводырям, которые сами толком не знали дороги. Я не отвергаю
твоего памфлета, и тем не менее ты упрощаешь, так это-о. - Роман
Вильгельмович вытянул губы в трубочку, помедлил, погрозил пальцем и
наконец изрек: - Ты умалчиваешь о первопричине распада и брожения:
богатство и неуступчивость одних и бедственное положение других. Вот на
этой почве и вырастали, так это-о, и пугачевский бунт, и максимализм
интеллигенции. Нельзя надеяться на взаимную любовь и согласие, когда в
пределах одного и того же государства одни потеряли счет своим землям, а
другим куренка некуда выпустить.
- А-а, это знакомый довод! - покривился Успенский. - Он мало что
объясняет. У помещиков перед революцией было всего одиннадцать процентов
земли.
- В умозрительном смысле процент этот успокаивает, - согласился Роман
Вильгельмович. - Но если по соседству с графиней Паниной, так это-о, живут
мужики какой-нибудь Гавриловки? У них по две десятины на семью, а у
Паниной тридцать одна тысяча десятин. Тогда как? А сколько было десятин у
княгини Волконской в вашем уезде?
- Двенадцать тысяч, - ответил Успенский.
- Вот оно - яблоко раздора! Мужики отняли эту землю, мужики же прогнали
и офицеров, и казаков... Так это-о... - Роман Вильгельмович хохотнул и
выкинул палец. - Белое движение погубил земельный вопрос, признался
Деникин в своих мемуарах. А мы сможем добавить: и старое русское общество
погубил земельный вопрос. То есть погубила неуступчивость русской
бюрократии, косность и ее, так это-о, центропупизм... извините мне это
грубое слово...
- Да я вовсе не хочу оправдывать бюрократию. Но откуда она бралась? -
спросил Успенский. - С неба? Да оттуда же, из интеллигенции в основном.
Интеллигенция порождала не только революционеров, но и бюрократию, а
бюрократия, в свою очередь, насквозь пропитала своим бюрократизмом все
интеллигентские кружки. Любят они бюрократию, а еще голодранцев, которые
из бездельников. Ну, как же? Они-де Челкаши, вольные соколы да воры! Их
Горький воспевал, а русского мужика дерьмом обмазал. Наши интеллигенты
всегда были готовы ободрать крепкого мужика Хоря, чтобы поприличнее одеть
какого-нибудь обормота Ермолая. Они сами такие же бездельники, как этот
тургеневский Ермолай.
- Эдак, пожалуй, ты и нас всех зачислишь в покровителей Ермолая да
Челкаша, так это-о, - сказал Юхно и засмеялся.
- А ты не смейся! Ты вот что заметь - район наш сельский, а кто из
авторитетных мужиков в райисполкоме сидит или в райкоме? Один Тяпин. Да
какой из него мужик? Не абсурдно ли решать дела народные за народ? Для
здравого смысла это - абсурд, для логики интеллигента - это все в порядке
вещей. Потому что сии интеллигенты, а теперь надо понимать - коммунисты -
они одни знают, что народу надо, а народ этого не знает.
- Но нельзя же коммунистов отождествлять с интеллигентам
...Закладка в соц.сетях
