Жанр: Драма
Мужики и бабы
...". - "Дак что, в два захода? Село
пополам делить?" - "Кончай базар! Всех оповестить и собрать к шести часам
в школу!"
Возвышаев забрал с собой Чубукова, Радимова и нарследователя Билибина.
Поехали на двух подводах; Возвышаев рассчитывал все сделать за сутки:
организовать всеобщее голосование за вступление в колхоз, определить сроки
сбора инвентаря и скота на общих дворах, главное - лично сдвинуть с
мертвой точки сбор семенного фонда, а там - поручить судебно-следственной
бригаде следить за исполнением принятых решений, самому же вернуться в
Тиханово и взять под контроль дела в остальных пятнадцати кустах.
Ехал он на передней подводе, Чубуков правил, сам же Возвышаев
завернулся в тулуп и улегся в задке санок, чтобы поспать в дороге. Устал
он, мотаясь за последнюю неделю, и осунулся так, что щеки провалились и
черные подглазья еще резче оттеняли лихорадочный блеск его постоянно
взбудораженных серых глаз. Какое-то общее выражение мрачной решительности
появилось теперь на хмурых лицах Возвышаева и Чубукова, и даже скулы
одинаково обозначились у них, потемнели и шелушились от ветра и мороза в
постоянных разъездах. И день и ночь тормошили они, подгоняли сельских
активистов, заставляя собирать семена, строить кормушки, готовиться к
великому дню всеобщего объединения в сплошной колхоз. Все шло по
задуманному плану - сперва собрать семфонд, подготовить общие дворы, потом
одновременно по всему району провести собрания, проголосовать и в течение
двадцати четырех часов согнать весь скот. И вдруг - осечка! Ни в Гордееве,
ни в Веретье не сдают семена. Кормушки построили, но семена не сдают.
Уполномоченные силой пытались взять. Так мужики все дружно стеной встали.
В чем дело? А мы, говорят, построили кормушки для тех, кто хочет в колхоз
идти, то есть сделали дело общественное. А семена - дело частное, это
касается каждого из нас. Поскольку мы единоличники, то каждый старается
для себя - где хочет, там и хранит, и отбирать - не имеете права. Выход
нашел из этого тупика путем правильных логических рассуждений сам
Возвышаев: раз не хотят сдавать семена как единоличники, то сдадут их как
колхозники. Так и сказал он на заседании районного штаба: "Весь
Гордеевский куст за считанные часы должен сделаться сплошным колхозом. И
начнем собирать семена законно, то есть не как с единоличников, а как с
колхозников, привлекая в дело судебно-следственную бригаду. Это и будет
первая репетиция всеобщего мероприятия".
- Никанор Степанович, ты спишь? - спросил Чубуков с облучка.
- Нет. А что? - откликнулся Возвышаев из-под тулупа, не откидывая
воротника.
- А вдруг мы их не уломаем?
- Кого?
- Да мужиков. Упрутся, не пойдут в колхоз, и шабаш. Как тогда быть?
Ведь опозоримся на весь район. И потом - какой пример будет для других?
Они же враз по бабьему телефону разнесут по всем селам. И другие бригады
провалятся.
Тулуп заворочался, откинулся воротник, и из мохнатой овчинной глубины
вынырнула голова Возвышаева в черной котиковой шапке.
- Ты один придумал эту несуразность или с кем обговаривал? - строго
спросил Возвышаев.
- А что?
- А то самое... Едешь на боевое задание с оппортунистическим
настроением - это и есть внутренняя капитуляция перед крепостью под
названием "частная собственность".
- Ну, это ты брось! - Чубуков в одну руку переложил вожжи, другой взял
изо рта трубку и стал возбужденно говорить, размахивая ею, как дымящейся
головешкой: - Я эту частную собственность шуровал еще задолго до
революции, когда ты под стол пешком ходил. Я через нее в тюрьме дважды
сидел и ненавижу ее как самую главную заразу на земле. Не то чтоб
отступать перед ней... Вот этой рукой смогу запалить с обоих концов любое
село, сжечь все до последнего овина, - он погрозился трубкой, - если это
понадобится для искоренения всех отростков частной собственности в пользу
мирового пролетариата. Я не в том смысле тебе говорю, что испугался
отобрать что-либо из мужицкого барахла. У меня рука не дрогнет. Я тебе о
дьявольском упрямстве этих мужиков. Ну, семена отберем... Надо - штаны с
них посымаем. Но если мужик не запишется в колхоз, что ты с ним сделаешь?
Возвышаев покачал головой и сказал с горькой усмешкой:
- Вот что значит теоретическая слепота в проведении политики дальнего
прицела. Ты что думаешь? Неужто мы будем ждать мужицкого всеобщего
согласия на поворот лицом к сплошной коллективизации? Да какой же политик
ждет всеобщего согласия, когда задумал прочертить линию главного
направления? Пока он будет ждать всеобщего согласия, он и сам состарится,
и народ обленится до безобразия. Всеобщего согласия не ждут, его просто
устраивают для пользы дела.
- Но как ты его устроишь? Ведь это не то чтоб отобрать имущество или
там раскулачить, сослать?
- В теории есть доказательство от противного, то есть вовсе не
обязательно заставить всех кричать: "Мы за колхозы". Вполне достаточно,
чтобы никто не говорил: "Мы против колхозов". А если кто скажет, взять на
заметку как контру. Понятно?
Чубуков от неожиданности даже рот раскрыл.
- Это и в самом деле просто, - только и выдавил из себя.
- И сегодня в Гордееве ты увидишь, как это делается, а завтра утром
проделаешь все то же самое в Веретье. Вот так. А теперь гони! - Возвышаев
снова завернулся в тулуп и успел даже соснуть до Гордеева.
Подъезжали к селу уже ввечеру; на высоком церковном бугре на черных
липах дружно, картаво кричали галки, зеленый купол колокольни, золотая
луковка и крест блестели в жарких отсветах кровяного заката, и сумрачная
длинная тень от огромной белой церкви пропадала в дальних пределах
тускнеющих снежных полей. Было что-то тревожное и в этом заполошном
гортанном птичьем гаме, и в широком зареве полыхающего ветреного заката, и
в ритмичном покачивании оголенных черных лип.
- Что, подъезжаем? - спросил Возвышаев из тулупа.
- Да, гордеевская церковь, - отозвался Чубуков.
- А я вроде бы и не спал... - сказал Возвышаев, откидывая воротник
тулупа. - Думал, что все еще лес - санки идут ровно, ни заносов, ни
раскатов.
- Ветер только начинается. За ночь заметет - и не выберешься отсюда.
- Ну уж это отойди проць! Как говорят в Пантюхине. Если понадобится,
верхом - и то уеду. А то обе лошади запрягу в одни санки.
- А нам чего без подводы делать? Гордеевский куст большой.
- Достанете подводы. Вы тут останетесь полными хозяевами.
С высокого церковного бугра все село видно было как на ладони: два
бесконечно длинных порядка домов по берегам извилистой Петравки; внизу, у
самого речного приплеска, в окружении ветел и тополей, за тесовой оградой,
- деревянная, крашенная охрой школа, возле которой густо толпились мужики
в бурых свитках, в черных и рыжих шубах, в лаптях и белых онучах, высоко
ухлестанных частой клеткой обор.
- Ну, Чубук, веселый будет разговор, - сказал Возвышаев, глядя на
мужиков. - Гони!
У школьной околицы встретил их Акимов, взяв под уздцы разгоряченную
лошадь, он провел ее сквозь узкий проезд в ограду и крикнул избачу,
стоявшему в толпе мужиков:
- Тима! Тащи сена! - Привязав лошадь к поперечно закрепленному бревну,
подошел к начальству: - С приездом вас, Никанор Степанович!
Возвышаев уже вылез из тулупа и прыгал возле санок, разминая озябшие
ноги в высоких хромовых сапогах; на нем была приталенная защитного цвета
бекеша, отороченная кенгуровым мехом. Поздоровавшись с Акимовым, спросил:
- Всех собрал?
Тот пожал плечами и сцепил на животе толстые пальцы:
- Оповестил всех.
- Имей в виду, никаких скидок мужикам на то, что отсутствовали, не
будет.
- А по какому поводу собрание?
- В колхоз будем принимать.
- Кого?
- Всех.
На круглом и красном лице Акимова расплылась добродушная широкая
улыбка:
- Всех сразу не примешь.
- Почему? - строго спросил Возвышаев.
- Дак ведь почти восемьсот человек... До свету не перепишешь всех-то.
- А у нас не церковь. Мы не записываем каждого в отдельности ни во
здравие, ни за упокой.
- А как же?
- Всех сразу.
Акимов вытаращил белесые глаза, тревожно оглянулся на Чубукова. Не
шутят ли? Нет. Чубуков распускал чересседельник, пыхтел трубкой и хмуро
насупился... Подъехала вторая подвода. Радимов выскочил из санок в тулупе,
в валенках, громоздкий, как медведь, сам стал распутывать повод,
привязывать за коновязь лошадь и балагурил:
- Теперь бы горячих щец да помягче бабец, вот и погрелись бы. Чего это
мужики у тебя на улице мерзнут, а в школу не идут? - спросил у Акимова.
- Не помещаются все в школе-то.
- А надо их бабами да девками перемежать. Уплотнились бы, - засмеялся
Чубуков.
Тима принес из школьного сарая огромную охапку сена, положил ее перед
лошадиными мордами, подошел к Акимову и что-то зашептал ему на ухо.
- Что у вас за секреты? - сказал Радимов. - Перед судебно-следственной
комиссией все должны быть откровенны, как на исповеди.
- В Веретье появился беглый кулак, - сказал Акимов.
- Кто такой? - Возвышаев перестал прыгать, насторожился.
- Бывший подрядчик Звонцов.
- Ах этот, который дом свой сжег! - воскликнул Радимов. - Взять и
немедленно доставить в тюрьму.
- Ага, возьмешь воробья за хвост, - усмехнулся Акимов. - Сперва поймать
надо.
- А где Ежиков? За чем смотрит? Сейчас же пошлите туда уполномоченного,
и пусть немедленно арестует, - приказал Возвышаев.
- Я ж вам говорю - скрывается он. По слухам, там... А где он прячется -
никто не знает.
- Эх вы, растяпы! - сказал Возвышаев. - Пошли в школу.
Входили с заднего крыльца, через учительскую; оба класса и коридор
битком были набиты мужиками, накурили так, что подвесные керосиновые лампы
светились мутными шарами, как бакены в речном тумане. Приглушенный говор,
как шмелиный зуд, немедленно стих при появлении длинной шеренги
начальства. Впереди шел Акимов и короткими мощными руками раздвигал толпу,
как табун лошадей, приговаривая:
- Прошу осадить к стенке!..
В классе стояли рядами скамьи, люди сидели на них густо, словно снопы
на току. Приезжие прошли к учительскому столу, расселись на стульях.
Возвышаев вынул из черного портфеля красную папку и раскрыл ее перед
Акимовым со словами:
- Тут все заготовлено. Так что открывай собрание, а все остальное я
скажу сам.
Акимов встал, позвонил звонком, давая рукой знаки задним рядам,
ломившимся из коридора, успокоиться; когда все смолкли, сказал:
- Граждане односельчане, причина схода нашего села известная -
выслушать сообщение товарища Возвышаева на предмет вступления в колхоз.
Прошу, Никанор Степанович. - Акимов сел, расстегнул полушубок черной
дубки, вынул из бокового кармана атласный синий кисет и стал скручивать
цигарку.
Возвышаев недовольно покосился на него, но встал, спросил, обращаясь к
мужикам:
- Товарищи, вы не считали, сколько здесь присутствует?
- Пятьсот десять человек!
- Четыреста восемьдесят два...
- Четыреста семьдесят три...
Раздались голоса из коридора.
- То есть абсолютное большинство. А если так, то мы имеем право решать
вопрос исключительной важности для всего вашего села. Вопрос этот продуман
окончательно; значит, выступать против колхоза - все равно что выступать
против Советской власти. - Сделал внушительную паузу, обвел всех
присмиревших мужиков косо расставленными глазами и потом добавил: - Со
всеми вытекающими из этого последствиями. Агитировать за колхоз я вас не
стану - время агитации на этот счет истекло. Вам всем рассказали, куда
вести лошадей, куда коров, где свиней держать и птицу, куда инвентарь
свозить. Дело осталось за вами. Кормушки вы сами строили, дорогу к ним
знаете. А посему приступим к голосованию: кто против директив
правительства, то есть против колхоза, прошу поднять руки!
Воцарилась мертвая тишина. Акимов даже курить перестал, так и застыл,
приоткрыв рот, глядя на Возвышаева. А Никанор Степанович, подымаясь на
носки, вытягивая шею из полурасстегнутого узенького воротничка бекеши,
спрашивал:
- Посмотрите там, в коридоре! Никто не поднял руку? Так, никто...
Значит, все за. Таким образом, объявляю вас всех колхозниками.
Тут все словно проснулись и зашумели разом:
- Это по какому закону?
- Иде список? Поименнай!..
- Я подписи своей не ставил. Не имеете такого права.
- А ежели ф в Москву напишем?
- К Калинину пойдем, к Калинину!..
- Тихо! Я еще не кончил, - поднял руку Возвышаев.
Акимов схватил со стола звонок и замотал им над головой. Шум постепенно
стих.
Возвышаев взял лист бумаги из раскрытой папки и стал читать:
- "Мы, граждане села Гордеева, постановили сего числа, то есть
семнадцатого февраля, в девятнадцать ноль-ноль, организовать
сельскохозяйственную артель, или колхоз, и вступить в таковой всем членам,
а также считать фактически членами и не присутствующих на данном собрании.
Нежелающим вступить в колхоз предоставить право подать в течение двадцати
четырех часов заявление о выходе из артели. В случае же неподачи заявления
в указанный срок считать всех автоматически членами данного колхоза. Тех
же, которые подадут заявления на выход, считать как злостных противников
колхозного строя и Советской власти, а посему земельно-луговой надел
выделять таковым весной тридцать пятого года". Всем ясно?
И, не давая опомниться мужикам, покрывая разноголосый гомон, сам затряс
звонком, пока снова не притихли все.
- Получите первое задание: поскольку вы теперь все колхозники, в
течение восемнадцати часов, считая с этой минуты, собрать семенной фонд,
скот и сельхозинвентарь. Все население объявляется мобилизованным с
запрещением выезда из села до известного срока, который будет установлен
особым решением. Кто воспротивится сдавать семфонд или скот, будет
привлечен к ответственности судебно-следственной бригадой. Представляю
членов бригады лично: нарсудья товарищ Радимов, нарследователь товарищ
Билибин и заведующий райзо товарищ Чубуков.
Каждый из поименованных привстал и поглядел строго в зал.
- Им будут помогать товарищ Акимов, милиционер Ежиков и члены
гордеевского актива. Всех предупреждаю - жаловаться некуда. Выше нас
власти нет. Все! А теперь расходитесь по домам и приступайте к выполнению
задания.
Из передних рядов встал старик в свитке и, подняв над головой зажатую в
кулаке шапку, замахал ею, обращаясь к односельчанам:
- Обождитя, мужуки! Сто-ойтя!
Возвышаев спросил на ухо Акимова:
- Кто такой?
- Бондарь.
- Возьми на заметку!
- Он и так никуда не денется.
Старик, осадив поднимавшихся было мужиков, обернулся к Возвышаеву:
- Все, что вы тут читали нам, это вы сами и написали. А когда же
напишут и скажут по-нашему?
Старик был худ, высок, с открытой, жилистой шеей и смоляными горящими
глазами.
- Сперва надо представиться - кто ты есть? - сказал Возвышаев.
- Прозываюсь Петрусевым, - ответил старик. - Авдей Исав.
- Итак, чем вы недовольны, Авдей Исаевич? - спросил строго Возвышаев.
- Я-то всем доволен. У меня все свое. А вот вы ответьтя, по какому
праву нарушаете закон?
- Какой же это закон мы нарушаем?
- Тот самый. Ленин дал нам волю или нет? Отвечайте!
- Ну, дал.
- А вы ее уже однава отбирали.
- Когда же у вас отбирали эту волю? Каким образом?
- Таким же самым... Значит, какое равноправие дал нам Ленин?
Голосовать! А вы помимо его воли, без нашего голосования, отбирали у нас и
хлеб, и скотину в эти самые годы... Ну, когда денег не было, а вся
торговля шла на хлеб.
- В комунизьму! - крикнули из коридора.
- Во-во! В эту самую комунизьму, - подхватил старик. - Потом вашего
брата за это ж наказывали. А сколь мужиков погубили? За что, спрашивается?
- Вы мне тут кулацкие речи не пускайте! Вы знаете, что бывает за
саботаж решения партии и правительства?
- Ты не грозись, а прочти нам, что Ленин написал или теперешний главный
начальник, Сталин.
- А я вам что читал?
- Это вы сами написали! - закричали уже со всех сторон.
- Сталин не говорил, чтоб загнать всех разом за сутки.
- Тут омман, мужики... Озорство, одним словом.
- Так ведь мы ж не с потолка брали. Нам директива спущена, от
правительства! Вы что, газет не читаете?
- В газете Штродов насочинял.
- Игде директива Сталина? - кричали из коридора.
- Директива в книжке пропечатана. Закон! А вы нам свою бумажку
прочитали, - торжествующе, покрывая шум, сказал Петрусев и сел.
Возвышаев, красный от негодования, схватил звонок и долго тряс им,
потом грохнул наотмашь кулаком по столу и закричал:
- Вы что, бунтовать сюда собрались? Рекомендую одуматься и разойтись по
домам. Все! Сход окончен.
- Нам итить некуда - ноне дворы отобрали, завтра выгоните из домов.
- Прекратите базар! Хорошо, кто против колхоза, напишите здесь же
заявления. Даем вам сроку час. Через час судебно-следственная бригада
примется за дело. Помните, каждого, кто напишет против колхоза,
расцениваем как противника Советской власти со всеми вытекающими
последствиями.
И сразу все смолкли.
- Акимов, принесите им сюда на стол несколько тетрадей, пусть пишут
заявления о выходе из колхоза, а мы подождем в канцелярии.
Не давая опомниться притихшим мужикам, все начальство длинной вереницей
вышло в учительскую. Возвышаев, вращая разбегающимися от негодования
глазами, набросился на Акимова:
- Сколько выслали кулаков?
- Семь семейств.
- Это на восемьсот хозяйств? Меньше одного процента! Вот он,
либерализм, боком выходит для всего района.
- Выслали согласно директиве - двух мельников, пять владельцев
молотильных машин. Подрядчик сам сбежал.
- А бондари? А колесники? А санники? Имей в виду, Акимов, если сорвете
план сплошной коллективизации, собственной головой поплатитесь.
- Я его чем сорву?
- Либерализмом! Вот ваша главная прореха в классовой борьбе. Слушайте
инструкторов. И выполнять все без оговорок. Никакие объективные причины в
счет не принимаются.
Возвышаев долго и строго наказывал, как надо собирать семфонд и сводить
скот на общие дворы; он разбил судебно-следственную бригаду на две группы,
укрепил ее гордеевским активом и приказал начинать одновременно с обоих
концов села. Взять с собой по три-четыре подводы, сперва семена собрать.
Если откажутся выносить ключи, сбивать замки с амбаров. Кто окажет
сопротивление, немедленно брать под арест. Арестованных запирать в
кладовые, штрафовать, не стесняясь. Весь скот должен быть сведен на общие
дворы к утру. На всякие мелочи остается Акимову еще восемь часов. К вечеру
колхоз должен быть создан фактически.
- В восемь утра докладываешь мне лично о сборе семфонда, понял? -
сказал он Чубукову. - К двенадцати бригада переезжает в Веретье, проводит
по такому же образцу общее собрание и за двадцать четыре часа создает
всеобщий колхоз. Остальные, мелкие, села привести в соответствие за
оставшиеся сутки. Утром двадцатого отрапортовать в район, что весь
Гордеевский куст превратился в сплошной колхоз. Ясная задача?
- Ясная, - разноголосо ответили судебные исполнители.
Потом послали избача Тиму к мужикам в класс принести заявления о выходе
из колхоза, ежели таковые окажутся. Тима принес целую пачку заявлений. У
Возвышаева брови полезли на лоб.
- А ну, дай сюда! - Он сгреб всю эту пачку и быстро стал прочитывать
одно заявление за другим, губы его дрогнули в кривой усмешке и расплылись
во все лицо.
- Струсили, мерзавцы! Нате, читайте! - раскинул он всю пачку по столу,
словно колоду карт.
Все заявления были написаны по единому образцу, хотя и разным почерком:
"Я, гражданин такой-то, не против колхоза и Советской власти, но прошу мое
вступление отложить до будущего года".
- Акимов, напиши резолюцию - в просьбе отказать. Всем! И приступайте к
делу.
Сам Возвышаев уехал на агроучасток, завалился на кожаный диван и заснул
праведным сном хорошо поработавшего человека. Ему приснился сон, будто он
оказался в Москве, на Красной площади. Идет чинно, строевым шагом печатает
сапоги на брусчатке, так что гул идет. Подходит к проходной у Спасской
башни к часовому с винтовкой и спрашивает: "Я на доклад к самому Сталину".
- "Что за доклад?" - спрашивает часовой. "Я весь район к коммунизму
привел, первым". - "А где твои люди?" - "Они уже там, за воротами". Вдруг
раскрываются кремлевские ворота, и оттуда вылетает табун разъяренных
лошадей, и все бросаются на него, Возвышаева. Он было хотел увернуться от
них, в будку к часовому прошмыгнуть, но часовой схватил его за плечи и
давай толкать под лошадей. У Возвышаева сердце зашлось, он хотел крикнуть
во все горло, но грудь его была сдавлена, воздуху не хватало, и он только
слабо промычал и очнулся. Перед ним стоял одетый Чубуков и тряс его за
плечи:
- Очнись же, Никанор Степанович!
- В чем дело? Что случилось? - Возвышаев сел на диване, огляделся - в
комнате горела настольная лампа, в окнах чернота, Чубуков весь в снегу.
- Беда! Веретье взбунтовалось, - сказал Чубуков, садясь на стул. -
Одевайтесь!
- Что? - Возвышаев глянул на карманные часы - он в брюках спал - было
шесть часов утра. И заторопился: скинул одеяло, босым в два прыжка достиг
порога, мигом натянул сапоги и, на ходу застегивая френч, натягивая
бекешу, спрашивал:
- Подробности? Живо!
- Прибежал Доброхотов под утро к нам, в Гордеевский Совет. Говорит, что
вечером пришли к ним в Веретье гордеевские мужики и рассказали, что их в
колхоз загоняют. А завтра, мол, и за вас примутся. Ночью все Веретье
взбудоражилось - бабы, старухи поднялись и пошли общественные кормушки
ломать. Все переломали и доски выбросили на дорогу.
- Ну и черт с ними, с кормушками! Новые построим. Все равно проводите в
двенадцать собрание. И собирайте семфонд, скот и все такое прочее.
- Не с кем проводить собрание-то! Мужики все сбежали.
- Куда? - рявкнул Возвышаев, проверяя барабан нагана.
- В лес.
Только теперь дошло до Возвышаева. Он обалдело поглядел на Чубукова,
спрятал в карман наган и сказал:
- Соедините меня с районом. С милицией!
- Телефон не работает. Между Веретьем и Гордеевым столб повален,
провода порваны. - На мрачном лице Чубукова застыла смертельная усталость.
- Так... Тогда я сам поеду.
- Езжайте в объезд, через мельницу. Гордеевым ехать не советую. Там
тоже неспокойно.
- Так... Ясно... Семфонд собрали?
- Собрали. Наложили пятнадцать штрафов, провели десять конфискаций.
Четверо оказали сопротивление. Взяли их под арест. В кладовой сидят.
Может, выпустить? - Чубуков медлил, боялся сказать, что их могут
освободить силой, потому смотрел себе под ноги.
- Ты чего, или боишься?
- Когда мужики всем миром подымаются, тут все может быть... Бывало, они
нашего брата живьем закапывали.
- Не бойсь. Теперь земля мерзлая, - нервно усмехнулся Возвышаев. -
Сидите здесь, на агроучастке. Вы все вооружены, кто вас тронет? К вечеру
привезу подкрепление. На десяти подводах. Всю милицию на ноги поставлю. К
двадцатому февраля весь куст должен быть коллективизирован. Точка. Пошли
запрягать.
Возвышаев задул лампу, и они вышли во двор.
14
Перед высоким резным крыльцом Кадыковых, на всем скаку осаженный
ездоком, намертво остановился вороной риковский жеребец Голубчик.
Зиновий Тимофеевич глянул в окно, и сердце его тревожно екнуло: из
санок вылезал сам Озимов в шинели и в серой каракулевой папахе. К чему бы
это? Озимов по пустякам не приедет.
Кадыков в одной косоворотке выбежал в сени и, пожимая холодную могучую
ладонь своего бывшего начальника, тревожно спросил:
- Что случилось, Федор Константинович?
- Пошли в избу! Ты чего, как пионер, чуть ли не без порток выбежал? Еще
не хватает простудиться.
В избе чинно поздоровался с хозяйкой, но от угощения отказался и
раздеваться не стал. Сняв папаху, сел на скамью возле стола, озабоченно
спросил:
- Как у тебя с колхозом?
- Все в порядке. Вчера свели лошадей, инвентарь собрали. Коров пока
держат на своих дворах.
- Кто проводил собрание?
- Прокурор Шатохин.
- И как он его проводил? Что говорил-то?
- Ничего особенного и не говорил. Собрались. Мужики молчат. А бабы
зашумели: не надо нам колхоза! Мы, говорят, и так из лаптей не вылазим.
Ухаров еще говорил. Я... Кузнец наш, Савелий. Агитировали. Мол, в колхозе
легче - машины будут, налоги отменят. Ну и прочее... А потом встал Шатохин
и объявил голосование: кто против колхоза, просил поднять руки. Ну, кто
подымет руку? Он встал, шею вытянул, как гусь... Не токмо что лицо,
ширинку видит у каждого. Молчат. Тогда он объявил всех колхозниками. И
велел сводить лошадей. Кто откажется - под суд.
- И все спокойно?
- А чего ж? Кто не доволен - дома ругается. А на улице тишина и
порядок.
- Н-да, дела. А я к тебе по нужде. В Красухине избили уполномоченного,
нашего Зенина. Держат его на почте мужики, под охраной. А председатель
Совета сбежал. Прошу тебя съездить туда, провести дознание и освободить
его.
- Что ж, или во всей милиции не нашлось, кого послать туда? У нас самая
горячая пора. Колхоз пока лишь на бумаге.
- Знаю, брат. Но некого больше послать. Выручай.
- Куда же все ваши подевались? Говорят, теперь еще и уполномоченный ГПУ
есть?
- Станицын? Все выезжаем в полном составе в Гордеево. Там буза...
Возвышаев кашу заварил, а нам ее расхлебывать. Ты вот что, надень форму.
Оружие в порядке?
- Да, - кивнул Кадыков.
- Расследуешь там дело и вечером давай в Гордеево, на почту.
Присоединишься к нам. Мы там заночуем, а может, и на несколько дней
задержимся. Дело серьезное.
- А почему на почте?
- Узел связи охранять надо. И помещение просторное. Митинг там решили
провести. Терраса высокая, что твоя трибуна. Приедут из Рязани. Авось все
образуется.
- Ну что говорить? Раз надо - я поеду.
- Спасибо! - Озимое встал и пожал руку Кадыкову. - Формально я не имею
права срывать тебя. Но сам понимаешь, посылать больше некого! Да и в
Гордееве понадобишься.
- Об чем говорить! - Кадыков проводил Озимова и, возвратясь, крикнул с
порога: - Нюра, сходи в кладовую и принеси мою портупею!..
А через час, наскоро пообедав, затянувши свою потертую милицейскую
шинель широким желтым ремнем, в черной шапке со зв
...Закладка в соц.сетях
