Жанр: Драма
Мальвиль
... добрые чувства, он готов был отдать вам свою привязанность и
покорную верность. Он был также преисполнен могучей силы, о чем сам вряд
ли догадывался, хотя она так и играла в его бычьей шее, исполинских плечах
и длинных обезьяньих руках, перехваченных узлами мускулов, которым,
видимо, никогда не случалось полностью расслабиться. Он шагал немного
вразвалку между мной и Тома, поглядывая то на одного, то на другого, чаще
на меня, вероятно, потому, что по возрасту я почти годился ему в отцы.
Я показал Жаке на лук, который тащил в правой руке, и спросил
по-французски (я уже знал, что местного наречия парень не понимает):
- Чего ради твоему отцу взбрело в голову пользоваться этой
штуковиной?
Он был так счастлив, что я к нему обращаюсь, ему так не терпелось мне
обо всем обстоятельно рассказать, что он начал не слишком складно.
По-французски он говорил как-то бесцветно, я не уловил в его речи ни
сочности, ни ритма, свойственных нашему диалекту. У него был какой-то
особый выговор, не похожий на здешний, но и не северный. Видимо, речь отца
и та, что он слышал в школе, соединившись, породили эту странную языковую
мешанину. Короче, "чужак", как у нас и считалось.
- Он научился на севере, - отвечал Жаке, как-то странно разбивая
слова. - Он говорил, что в стрелковом обществе был чемпионом. - Потом
добавил: - А наконечники к стрелам делал сам - для охоты.
Я с удивлением уставился на него.
- Для охоты! Он что, ходил на охоту с луком? А почему не с ружьем?
- Ружье-то слышно как стреляет, - чуть ли не заговорщически
усмехнулся Жаке.
Он, должно быть, знал, что я сам охотой никогда не увлекался и леса
мои были открыты каждому.
Я промолчал. Думается, я уже составил себе представление о будничной
жизни "троглодитов": увечья и раны, изнасилование в собственной семье,
браконьерство - одним словом, полнейшее пренебрежение к законам. И как
хитро, на мой взгляд, он додумался охотиться из лука. Это куда вернее, чем
силки. Ведь силок нужно оставить в лесу и с ним всегда можно влипнуть:
чего доброго, выследит егерь, а стрелаэто дело секундное, и главное -
убивает она бесшумно, не вспугнет дичь и не потревожит хозяев. Правда, в
день открытия охоты хозяевам мало чего остается в собственном лесу.
Я по-прежнему молчал, и Жаке, должно быть, усмотрев в этом
неодобрение, произнес с нарочитым смирением, рассчитанным на то, чтобы
обезоружить меня - владельца замка Мальвиль, не ведавшего, что такое
голод:
- Без охоты мы бы не каждый день мясо ели.
Да, мясо он, безусловно, ел каждый день. На него стоило только
взглянуть. Отцовская охота явно пошла ему впрок. Меня удивляло только
одно: как все-таки можно попасть стрелой в бегущего кролика?
Он даже охнул.
- Отец, - с гордостью сказал он, - на лету подстреливал фазана.
Так вот оно что, теперь по крайней мере я знал, куда девались
дядюшкины фазаны. Он выпускал их по две, по три пары в год, и на этом все
кончалось, никто больше не видел ни их, ни их потомства.
В запале Жаке добавил:
- Вообще он должен был прикончить вас первой же стрелой.
Я нахмурил брови, а Тома сухо заметил:
- Хвастаться тут нечем.
Пора было пресечь тот непринужденный тон, который принял наш
разговор. Я строго спросил:
- Жаке, ведь это ты ранил нашего товарища и угнал у нас Амаранту?
Он покраснел, опустил свою большую рыжеватую голову и с самым
несчастным видом зашагал дальше, раскачиваясь на ходу.
- Это мне отец приказал сделать.
И поспешно добавил:
- Но он велел мне убить вашего товарища, а я этого не сделал.
- Почему?
- Потому что это грех.
Признание прозвучало несколько неожиданно, и я взял его на заметку.
Затем снова начал расспрашивать Жаке. Он подтвердил мои догадки о планах
его отца: "троглодит" собирался заманить нас в ловушку поодиночке и
уничтожить всех пятерых, а самому завладеть Мальвилем. Какое безумие!
После Дня происшествия он мог стать властелином всей Франции, но ему нужен
был только Мальвиль, пусть даже ценою пяти убийств. Поскольку "слуг",
уточнил сын, он убивать не собирался. Так же как и немку.
- Какую еще немку?
- Ту, что моталась на коне по лесу.
Я уставился на него.
Разведывательная служба дала ложную информацию, были не учтены
кое-какие побочные обстоятельства. Значит, замок и дама. Оголтелая Жакерия
намеревалась предать смерти сеньора и совершить насилие над владелицей
замка. Все равно, одного сеньора или нескольких. Поскольку, как я выяснил,
все мы: Тома, Колен, Пейсу, Мейсонье и я - были для Варвурда "господами из
Мальвиля", он часто говорил о нас со злобой и ненавистью, хотя мы его и в
глаза-то не видывали. По его приказу Жаке шпионил за нами. Я остановился
и, повернувшись к Жаке, в упор посмотрел на него:
- А тебе никогда не приходило в голову предупредить нас, чтобы
избежать всех этих злодеяний?
Он стоял передо мной, глядя в землю, со связанными за спиной руками,
застыв в покаянной позе. Мне подумалось, что он бы, вероятно, тут же пошел
и повесился, намекни я ему только об этом.
- Приходило, конечно, но отец бы непременно узнал и убил меня.
Ясно, отец был не только всемогущим, но и всеведущим. Я смотрел на
Жаке: он был причастен к готовящемуся убийству, он поднял руку на нашего
товарища, он украл у нас лошадь.
- Так что же, Жаке, нам с тобой делать?
У него задрожали губы, он судорожно проглотил слюну, вскинул на меня
свои добрые испуганные глаза и сказал, заранее покорившись судьбе:
- Не знаю. Наверное, убить.
- Именно этого ты и заслуживаешь, - подхватил Тома, стиснув зубы и
побелев от гнева.
Я взглянул на него. Должно быть, он здорово переволновался за меня,
когда я лез на холм. И теперь он считал, что я действую слишком
снисходительно.
- Нет, - сказал я. - Убивать мы тебя не станем. Прежде всего потому,
что убить - это взять на душу грех, как ты уже сказал. Но мы уведем тебя с
собою в Мальвиль и лишим на время свободы.
Я старался не смотреть на Тома и не без некоторого удовольствия
думал, как, должно быть, ему противно слышать из моих уст эту церковную
чушь о грехе. Но делать нечего, приходилось говорить с Жаке на том языке,
который был ему понятен.
- Одного? - спросил Жак.
- Что значит: одного?
- Вы уведете в Мальвиль меня одного? И так как я смотрел на него,
вопросительно подняв брови, он пояснил:
- Ведь тут еще моя бабуля... Мне почудилось, будто он собирался
назвать еще кого-то, но предпочел промолчать.
- Если бабуля захочет поехать с нами, возьмем и ее.
Я прекрасно чувствовал: Жаке грызет еще какаято мысль. Но видимо,
никак не перспектива лишения свободы, поскольку его лицо, на котором
читалось любое душевное движение, омрачалось, и омрачалось куда больше,
чем в ту минуту, когда он ждал вынесения себе смертного приговора. Я
зашагал дальше, готовый засыпать его новыми вопросами, когда вдруг в
тишине, царившей в мрачном и голом ущелье, где мы продвигались среди
черных остовов неупавших деревьев, по выжженной земле, местами покрытой
желтоватыми пучками травы, где-то совсем близко раздалось лошадиное
ржание.
Не обычное ржание. Это ржала не наша Амаранта, ржал жеребец,
торжествующе, повелительно и нежно ржал жеребец, который, прежде чем
покрыть кобылу, обхаживает ее, как говорил мой дядя - "доводит до нужной
кондиции".
- У вас что, жеребец есть?
- Да, - ответил Жаке.
- И вы его не прикончили?
- Нет. Отец не хотел. Я смотрю на Тома. Я не верю своим ушам. Меня
захлестывает радость. На сей раз да здравствует отец! Я как мальчишка
бросаюсь бежать. Больше того, мне мешает лук, и я отдаю его Жаке, он берет
его, ничуть не удивляясь, и мчится рядом со мной, приоткрыв свой большой
рот. Тома в несколько шагов, конечно, обгоняет нас, и с каждой секундой
дистанция между нами все возрастает, тем паче что я тут же выдыхаюсь - мне
не хватает воздуха.
Но вот и загон. Огромный участок перед жилищем "троглодита" (на 3/4
пещера и на 1/4 пристройка), обнесенный в два ряда колючей проволокой,
натянутой на здоровенные, метра полтора высотой, почерневшие, но
выстоявшие столбы из каштанового дерева. Посреди загона - привязанная к
скелету дерева - моя Амаранта, трепещущая и покорная, по ее рыжим бокам
пробегает дрожь, а золотистая грива в нетерпеливом порыве кокетливо
отброшена назад. Кто и когда мог представить, что готовящееся кощунство
переполнит меня такой радостью! Тягловый першерон покроет сейчас мою
породистую, чистейших кровей кобылицу! Впрочем, этого безродного супруга
не назовешь безобразным. Темно-серый, почти черный, с мощным крупом,
коротковатыми ногами, могучей холкой и шеей, которую мне не обхватить и
двумя руками. Чем-то, скорее всего коренастостью, он напоминал своих
хозяев. Жеребец с тяжеловесной ловкостью гарцевал вокруг Амаранты, он
глухо ржал, в глазах его сверкало пламя. Надеюсь, он понимал, какая
неслыханная честь выпадала на его долю, и он, конечно, сумеет оценить
разницу между грубой, неповоротливой першеронкой и нашей изящной
трехлетней Амарантой, которой, при всей ее блестящей родословной, инстинкт
воссоздания потомства повелевал уступить натиску жеребца.
Он ухаживал за ней с пылом, но не грубо, постепенно вовлекая кобылу в
обольстительный танец и заражая ее своим яростным возбуждением, волей и
мощью. Я смотрел сбоку на великолепную вытянутую вперед голову жеребца с
развевающейся черной гривой, трепещущими ноздрями и гордыми, мечущими
искры и как бы незрячими глазами. В жизни мне не доводилось видеть более
совершенное воплощение силы. Кстати, он не кусал загривок Амаранты,
утверждаясь в победе, и оставался нежным даже в минуту полного своего
торжества.
После случки конь замер, задние ноги у него дрожали, а голова
покоилась на гриве Амаранты. С минуту он простоял так в полном
изнеможении, губы его обмякли, огнедышащий взор потускнел. Наконец он
встряхнулся, поднял голову и вдруг, снова став самим собой, как
пришпоренный, с воинственным ржанием мелким галопом понесся вокруг загона,
прямо к нам, будто собираясь растоптать нас своими копытами. В
каком-нибудь метре, не больше, он сделал резкий скачок в сторону,
вызывающе взглянул на нас сбоку самодовольно веселым глазом и, не замедляя
аллюра, ускакал в глубину двора. Еще долго у меня в ушах звучал ритмичный
стук его тяжелых, сотрясавших землю копыт. Эти гулкие глухие удары,
прозвучавшие в немом и мертвом мире, были для меня как музыка
возрождающейся жизни.
У "троглодитов" оказался не один, а целых два примыкающих друг к
другу дома, в первом - жили, во втором, по-видимому, были расположены
конюшня, сеновал и свинарник. Оба здания были построены с большой
изобретательностью. Фасад, выступающий из пещеры примерно на метр, был
сложен из кирпича и покрыт крышей с навесом и трубой, вся эта постройка
искусно вписывалась в амбразуру пещеры. Стены конюшни были тоже сложены из
кирпича, а стены дома тщательно оштукатурены. В нижнем этаже была
стеклянная дверь и окно, во втором-два окна. Стекла во всех окнах уцелели,
а на толстых ставнях даже сохранились следы бордовой краски. Весь этот
ансамбль, видимо, не потребовавший от хозяев вложения крупных средств,
отнюдь не производил жалкого впечатления.
Над навесом и частью крыши вздымалась еще пятнадцатиметровая скала.
Округлый, будто вздутый, наплыв на ней, козырьком нависший над домом,
прикрывал его от дождя и даже придавал ему уютный вид. И вместе с тем,
глядя на этот могучий свес над пустотой, становилось жутко. Казалось, того
и гляди, он даст трещину, рухнет и завалит дом. Но ведь не первое
тысячелетие он сохранял свое рискованное равновесие, и Варвурд, облюбовав
это место для своего жилья, должно быть, решил, что он еще выдержит столь
краткий срок, как одна человеческая жизнь.
По своему расположению жилище "троглодитов" удивительно напоминало
нашу Родилку, только я не додумался заложить вход в пещеру такой же
кирпичной стеной, а ведь именно она и спасла в День происшествия жизнь его
хозяев.
Каких-нибудь других строений, кроме домишка в загоне, похожего на
пекарню, я не заметил.
Вдруг я почувствовал на себе чей-то взгляд. Стоя на пороге дома,
толстая старуха, одетая в засаленный черный балахон, смотрела на нас с
изумлением и суеверным ужасом. Я решил, что это мать моего врага, и,
шагнув вперед, сказал не без волнения:
- Ты, вероятно, догадываешься о том, что произошло и что явился я
сюда не ради собственного удовольствия.
Ничего не ответив, она склонила голову без излишней скорби, что я
сразу же подметил. Старуха была небольшого роста, с одутловатым лицом и
отвислыми щеками, шея у нее была дряблая и жирная, казалось, будто
подбородок сливается с огромной грудью, которая раскачивалась при малейшем
движении, как два мешка с овсом, взваленным на спину осла. Единственное,
что еще оставалось живым в этой ожиревшей массе, были черные, пожалуй,
даже красивые глаза и над низковатым лбом всклокоченные, на редкость
густые вьющиеся седые, с каким-то особым белоснежным оттенком волосы.
- Как я разумею, уж коли передо мной стоишь ты, знать, так суждено, -
ответствовала она с полнейшим спокойствием.
Ни тени волнения, и, что меня особенно поразило, старуха говорила с
местным акцентом и даже обороты речи были совсем здешние.
- Поверь, я сожалею о том, что случилось, - сказал я, - но выбора у
меня не было. Или я, или твой сын.
Последовал ответ, которого я уж никак не ожидал.
- Заходи, - проговорила она, уступая мне дорогу, - отведай у нас
чего-нибудь.
И, передернув плечами, она на местном диалекте со вздохом произнесла:
- Слава богу, никакой он мне не сын.
Я уставился на нее.
- Да ты говоришь по-местному.
- А я и есть местная, - ответила старуха. Резким движением она
выпрямила корпус (отчего вышеупомянутые мешки с овсом перекатились из
стороны в сторону), будто желая сказать: "Я вам не какая-нибудь дикарка".
- Я в Ла-Роке родилась, - продолжала старуха. - Может, знаешь в
Ла-Роке Фальвина?
- Это сапожника, который ворона приручил?
- Так это мой брат, - с величайшей почтительностью заявила она. -
Входи же, сынок, - добавила она, - здесь ты у себя дома.
Но даже Фальвине, сестре всеми уважаемого сапожника, уроженке
Ла-Рока, я не доверял полностью. Якобы из вежливости я пропустил первой в
дом Фальвину. При этом я слегка коснулся ее спины, и мне показалось, будто
я вляпался рукой в топленое свиное сало.
В доме ничего подозрительного. На цементированный пол настланы доски,
заднюю и обе боковые стены образуют светло-серые камни пещеры. Их оставили
в первозданном виде, не выровняв, не сгладив неправильности рельефа.
Сырости нет и в помине. Над головой толстые балки, поддерживающие пол
второго этажа, и туда же, очевидно, ведет маленькая дверка в углу
пристройки. На фасадной стороне - окно и стеклянная дверь, у этой же стены
сложен очаг. Изнутри кирпичи не оштукатурены, с них даже не удосужились
соскоблить следы строительного раствора. В очаге нежаркое пламя. Под окном
низкая скамеечка, на ней выстроилась в ряд обувь. Большой шкаф в стиле
деревенской мебели времен Людовика XV, я его тут же открыл, пробормотав
для приличия "с вашего позволения". Направо - белье, налево - посуда.
Посреди комнаты большой стол, "хуторской", как называют его парижане,
которые ставят вдоль него скамейку, чтобы придать деревенский стиль и
живописность, ну а мы предпочитаем стулья - так удобней. Я насчитал: семь
соломенных стульев, из них четыре придвинуты к столу. Остальные стоят
вдоль стены. Не знаю, столь ли это важно, но я подметил и эту деталь. Я
прошел в конец стола - здесь, по всей вероятности, было место отца - и
сел, поставив карабин между колен, спиной к задней стене пещеры. У меня
перед глазами обе двери. Я знаком приказал Тома сесть по правую от меня
руку, так, чтобы не загораживать двери, а Жаке смиренно опустился на
противоположном конце стола спиной к свету.
Увидев, что я вынул из кармана небольшой сверток с ветчиной - мне
успела его сунуть в дорогу Мену, - Фальвина даже вскрикнула от обиды и
зажужжала у меня над ухом... Не со стола же мне кушать, сейчас она
поставит тарелочку! И поджарит яичницу, она с ветчинкой хорошо пойдет! И
конечно, я отведаю чуток винца! Я согласен был на все, кроме вина, так как
не сомневался, что это просто бурда. Вместо вина я попросил молока, и
Фальвина тут же щедро наполнила расписную кружку, не умолкая при этом ни
на секунду. Перед самым взрывом они, мол, правда, продали одну корову, но
все равно и сейчас не знают, куда молоко девать, прямо хоть залейся, а
ведь они и масло сами сбивают, и свинью молоком отпаивают.
У меня буквально глаза на лоб полезли, когда я увидел, что она подает
на стол хлеб и масло.
- Хлеб! У вас есть хлеб!
- Ну да, свой, домашний, - ответила Фальвина, - мы его завсегда сами
выпекали в "Прудах", ведь у Варвурда все было не по-людски. Сам сеял,
чтобы зерна хватило на год, да еще и осталось. А ведь мололи-то мы на
вертлюге, электричества у нас тут не было. И масло сбивали вручную, на
маслобойке. Варвурд и слышать не хотел, чтоб что-то покупать.
Придерживая каравай на выдвижной доске в конце стола, я отрезал от
него каждому по куску - так, очевидно, делал и отец, - обдумывая при этом
сведения, полученные от старухи. Ясно, что этот изверг стремился полностью
уйти от людей, забиться в свое логовище, жить натуральным хозяйством. Даже
любовь у него не выходила из рамок собственной семьи. Однако, когда я
намекнул на историю с Кати, старуха сразу как-то вся сникла.
- Видать, грех-то все-таки был, - сказала она, застыдясь, - но,
во-первых, бедненькая наша Кати сама к нему приставала. И потом, все-таки
она ему дочь-то не родная. Как и Мьетта. Обе они дочки моей дочери
Раймонды.
Мне показалось, что при имени Мьетты Жаке, сидящий на другом конце
стола, чуть поднял голову и предостерегающе взглянул на бабку. Но взгляд
этот был столь молниеносен, что, возможно, мне все это просто привиделось.
Я откусил кусочек хлеба. Надо дождаться обещанной яичницы. Вкус
деревенского хлеба, щедро сдобренного маслом (они в "Прудах" присаливали
его гораздо сильнее, чем в тех немногих семьях, что в наших краях еще
сбивали масло дома), показался мне восхитительным, но у меня защемило
сердце, сразу так и пахнуло прежней жизнью.
- А кто у вас печет хлеб? - спросил я, желая выразить благодарность.
- До последнего времени Луи, - сказала вздохнув Фальвина. - Теперь
Жаке придется.
Фальвина все тараторила, тараторила, без толку суетилась, вздыхала,
толклась на месте и одышливо выпаливала десять слов там, где хватило бы
одного. Чтобы поджарить три яйца - старуха подчеркнуто обделяла себя (но я
заподозрил, что она сумеет наверстать упущенное и, оставшись одна,
перехватит парочку яичек да еще запьет их винцом), ей понадобилось добрых
полчаса, в течение которых, хоть я и помирал с голоду, терпеливо ожидая
яичницу, чтобы съесть ее с ветчиной, но по крайней мере узнал столько
всякой всячины.
Единственное, чем Фальвина напоминала Мену: обе были помешаны на
своей родословной. Ей надо было начать с прадедов, чтобы объяснить мне,
что у ее дочки Раймонды были две девочки от первого брака. Кати и Мьетта,
и что, овдовев, она вышла замуж за Варвурда - он тоже остался вдовцом с
двумя сыновьями, Луи и Жаке.
- Сам небось понимаешь, как мне по душе пришлось это замужество, а уж
потом и говорить нечего: когда мой бедненький Гастон преставился и мне
пришлось перебраться сюда на житье к этим дикарям, жить без света, без
водопровода, даже без газовых баллонов - Варвурд о них и слышать не желал,
и готовили мы на дровяной плите, как в незапамятные времена. Ох, до чего
несладко есть чужой хлеб, - вдруг перешла она на местный диалект, - он и в
глотку-то не лезет. Хоть и не очень я много его переела у Варвурда за
десять лет.
Это замечание сразу же подтвердило мое предположение, что старуха
предавалась тайному чревоугодию, вознаграждая себя за тиранию зятя. Ее
дочка Раймонда скончалась из-за скотского обращения, сам понимаешь, о ком
я говорю, а также из-за несварения желудка, а без дочки чужой хлеб и
совсем уж встал поперек горла.
Я уже съел и ветчину, и яичницу и выпил молоко, а Фальвина, будто
клуша, все продолжала без толку суетиться, она только раз присела за стол
и отщипнула какой-то кусочек-спектакль воздержания продолжался и после
смерти Варвурда. Однако при всей своей болтливости она сказала не все. У
нас, как, впрочем, и повсюду, существуют два способа скрывать свои мысли:
молчать или говорить слишком много.
- Жаке, - сказал я, вытирая дядин нож об оставшийся кусок хлеба, -
пойди возьми лопату и заступ, надо схоронить отца. Тома тебя покараулит.
И я добавил, громко звякнув лезвием, закрывая нож и опуская его к
себе в карман:
- У отца, я видел, вполне приличные башмаки. Лучше бы их снять. Они
еще тебе пригодятся.
Жаке, слегка сгорбившись, опустил в знак повиновения голову и встал.
Встал и я, держа карабин в руках, и, подойдя к Тома, тихо проговорил:
- Ружье отца давай мне, с собой возьмешь только свою двустволку,
пусть парень идет перед тобой, а когда он будет копать могилу, отойди в
сторону, ко глаз с него не спускай.
Я заметил, что Жаке, воспользовавшись нашим разговором, подошел к
Фальвине и что-то успел шепнуть ей на ухо.
- Давай, Жаке! - повелительно сказал я.
Он вздрогнул, залился краской, богатырские плечи ссутулились, и в
сопровождении Тома направился к двери.
Как только они ушли, я значительно посмотрел на Фальвину.
- Жаке ранил одного из нас, он украл нашу лошадь. Не защищай его,
Фальвина, я прекрасно знаю, что он не смел ослушаться отца. И все же он
должен будет понести наказание. Мы конфискуем его имущество, а самого
увезем как пленника в Мальвиль.
- А как же я? - рестерянно спросила старуха.
- Решай сама. Можешь переехать к нам в Мальвиль, можешь оставаться
здесь. Если предпочитаешь оставаться здесь, я обеспечу тебя всем
необходимым.
- Оставаться здесь! - с ужасом воскликнула старуха. - Да что я тут
буду делать?
И снова неиссякаемым потоком хлынули слова. Я слушал их внимательно и
не без интереса, но то единственное слово, которое я надеялся услышать, -
слово "одна" так и не было произнесено.
Ведь именно одиночество в "Прудах" должно было страшить Фальвину.
Чего только не наговорила она, но этого-то и не сказала. Я поднял голову
и, как охотничий пес, втянул в себя воздух. Но ничего не учуял. И все-таки
старая карга что-то от меня скрывала. Я об этом догадался с самого начала.
Что-то, вернее даже, кого-то. Поэтому я и перестал ее слушать. И поскольку
нюх не оправдал моих надежд, я решил обратиться к помощи глаз. Я еще раз
внимательно оглядел комнату. Как раз напротив, у шершавой кирпичной стены,
сантиметрах в сорока над полом, стояла деревянная скамеечка, на которой в
ряд была выставлена, видимо, вся обувь, имевшаяся в доме. Я резко оборвал
Фальвину:
- Значит, твоя дочь Раймонда умерла. Луи тоже. Жаке сейчас хоронит
Варвурда. Кати жила в ЛаРоке. Ведь так?
- Так, - отвечает Фальвина, еще не понимая, к чему я клоню.
Я смотрю на нее и с ходу рублю:
- А Мьетта? Фальвина как рыба открывает рот. Я не даю ей времени
опомниться.
- Да-да, Мьетта. Где Мьетта? Старуха моргает глазами и отвечает едва
слышно:
- Она тоже жила в Ла-Роке. А теперь одному богу известно...
Я снова обрываю ее:
- У кого?
- У мэра.
- Так же, как и Кати? Выходит, у него было две служанки?
- Нет, погоди, я ошиблась. В харчевне. Я молчу. Опускаю глаза. Смотрю
на ноги старухи. Бесформенные, распухшие ноги.
- У тебя больные ноги?
- Ой, еще какие больные! Бедные мои ноженьки, - причитает она,
переводя дух и сразу же успокаиваясь, оттого что разговор переходит на
другую тему.
- Все вены. Видишь, какие. - Она приподнимает подол юбки, чтобы
показать мне их. - Расширились, и все тут.
- Ты когда-нибудь в дождь надеваешь резиновые сапоги?
- Что ты! Никогда. Да разве мне можно! Особо с тех пор, как вены
воспалились.
О своих ногах она могла, очевидно, говорить бесконечно. Но я
откровенно перестаю ее слушать. Я поднимаюсь с места и, повернувшись к ней
спиной, направляюсь к скамеечке с обувью. Там стоят три пары резиновых
сапог 44-го или 46-го размера, а рядом с ними пара с каблуком повыше,
самое большее 38-го размера. Я перекладываю карабин в левую руку, правой
хватаю маленькую пару, оборачиваюсь, потрясаю сапогами, подняв их над
головой, и, не сходя с места, с размаху молча швыряю их к ногам Фальвины.
Фальвина пятится и смотрит на сапоги, шлепнувшиеся на цементный пол,
словно на змей, уже готовых ее укусить. Она поднимает толстые руки к лицу
и прижимает ладони к щекам. Она багрового цвета. И не смеет взглянуть на
меня.
- Сходи за ней, Фальвина!
Молчание. Старуха в смятении. Затем приходит в себя. Выражение лица у
нее меняется. В ее черных глазах, во всей ее одутловатой физиономии
мелькает затаенное бесстыдство.
- Может, тебе лучше самому пойти? - говорит она многозначительно.
И так как я не отвечаю, она приоткрывает рот, раздвинувший ее
отвислые щеки, обнажая мелкие острые зубы, и ее лицо расплывается в
плотоядной улыбке. Я не увер
...Закладка в соц.сетях
