Жанр: Драма
Мальвиль
...где полагается быть груди, у нее висели два
крошечных мешочка иссохшей сморщенной кожи. Живот был втянут,
тазобедренные, кости резко выступали вперед, лопатки торчали наподобие
крыльев, а тощие ягодицы были размером с кулачок. Обычно, когда я
произносил "Мену", это было только имя, окрашенное для меня любовью,
уважением, порой досадой - из чего складывались наши с ней отношения.
Сегодня, впервые увидев ее голой, я понял, что "Мену" - это еще и тело, и,
возможно, тело единственной оставшейся на земле женщины; и, глядя на эту
жалкую, немощную плоть, я преисполнился великой печали.
Мену положила ломтики ветчины на правую ладонь, как колоду карт, и
оделила нас всех, начав с меня и кончив своим сыном. Получив свою долю, он
с негромким рычанием целиком засунул кусок в рот да еще затолкнул поглубже
пальцами. Он сразу же побагровел и, конечно, задохнулся бы, но мать,
разжав ему силой челюсти, запустила свою худую руку ему в глотку и
вытащила оттуда ветчину, затем ножичком Тома разрезала обслюнявленный
ломоть на мелкие кусочки и один за другим стала вкладывать их в рот Момо,
ругая его и хлопая по щекам всякий раз, как он прикусывал ей пальцы.
Я безучастно наблюдал эту сцену, мне было ни смешно, ни противно.
Едва на ладонь мне шлепнулся ломоть ветчины, рот у меня наполнился слюной,
и, зажав кусок обеими руками, я впился в него с неменьшим сладострастием,
чем Момо. Ветчина была ужасно соленая, и поглощая сейчас эту соль-о
свинине я уже не говорю, - я чувствовал себя на верху блаженства. Я
заметил, что все мои приятели, в том числе и Пейсу, ели с такой же
жадностью, как и я, все старались держаться поодаль друг от друга,
настороженно и даже злобно озираясь, будто опасались, что у них отнимут их
долю.
Я разделался с ветчиной первым и, найдя взглядом ящик с бутылками
вина, убедился, что он пуст. Значит, не я один утолял свою жажду вином.
Это доставило мне даже некоторое облегчение, так как меня уже начинали
мучить угрызения совести, что я один и так долго пользовался бачком. Я
взял две пустые бутылки, направился к бочке с вином, наполнил их, потом
раздал стаканы, даже не вспомнив, что один из них был захватан грязными
пальцами Момо, и пустил вино по кругу. Мои приятели пили, так же как и
ели, в полном молчании, но их запавшие, часто моргающие глаза были
обращены к окороку, лежащему на бочке, о которую опиралась Мену, нарезая
его. Старуха прекрасно поняла значение этих взглядов, но сердце ее не
дрогнуло. Допив свое вино, она привычными, точными движениями натянула на
остатки ветчины кожу, и подвесила окорок на прежнее место, вне пределов
досягаемости, высоко над нашими головами. Кроме Пейсу, мы все еще были
раздеты и, стоя в полном молчании на подгибающихся от слабости ногах,
уставившись горящими, жадными глазами на мясо, подвешенное к темному
высокому потолку, мало чем отличались от первобытных людей, живших
неподалеку от Мальвиля в пещере мамонтов в долине Рюны в те далекие
времена, когда человек только-только становился человеком.
Колени и ладони у меня все так же ныли, но силы и ясность мысли
постепенно возвращались ко мне, и тут я подумал, как мало мы вообще
говорим и как старательно обходим молчанием свершившееся. И впервые я
застеснялся своей наготы. Мену, должно быть, испытала то же чувство
неловкости, потому что хоть и вполголоса, но весьма неодобрительно
сказала:
- Да как же это я так!
Произнесла она эти слова по-французски, на языке официальных вежливых
формул. И начала тут же одеваться, а за ней и все остальные, но, одеваясь,
Мену продолжала уже на местном диалекте, громко и совсем другим тоном:
- Ведь не такая уж я красавица, чтобы соблазнять добрых людей.
Одеваясь, я украдкой поглядывал на Колена и Мейсонье и избегал
смотреть на Пейсу. Лицо Мейсонье с впалыми щеками неправдоподобно
вытянулось, он безостановочно моргал глазами. Губы Колена по-прежнему были
растянуты в улыбку, казалось, она так и застыла у него на лице, но стала
какой-то искусственной, совсем не вязавшейся с той тоской и болью, которая
читалась в его глазах. А Пейсу, хотя теперь у него больше не было никакой
зацепки, чтобы сидеть здесь - ведь он и поел и выпил, - по-видимому, не
собирался уходить, но я боялся даже взглянуть в его сторону, чтобы не
натолкнуть его на прежние мысли. Его добрые толстые губы дрожали, щека
конвульсивно дергалась, он стоял с безжизненно повисшими руками, слегка
согнув колени, то был человек, утративший последние проблески надежды,
полумертвый от горя. Я подметил, что он то и дело поглядывает на Мену,
словно ждет от старухи совета, как ему следует поступить.
Я подошел к Тома. Его лицо виделось мне как в тумане, в этом углу
погреба было совсем темно.
- Как по-твоему, - спросил я тихо, - выходить еще опасно?
- Если ты имеешь в виду температуру воздуха, то нет. Она упала.
- А что, ты еще чего-то опасаешься?
- Конечно. Радиоактивных осадков.
Я уставился на него. Мне даже не приходила в голову мысль о радиации.
У Тома, как я понял, не было никаких сомнений в истинной природе взрыва.
- Тогда лучше обождать?
Тома пожал плечами. Его лицо было безжизненным и говорил он
бесцветным, прерывающимся голосом.
- Осадки могут выпасть и через месяц, и через два, и через три...
- Как же тогда быть?
- Если не возражаешь, я схожу за счетчиком Гейгера, он у тебя в
шкафу. Тогда сразу все будет ясно. По крайней мере на данный момент.
- Но ты можешь облучиться!
Ни один мускул не дрогнул на этом лице мраморной статуи.
- Видишь ли, - ответил он все тем же тусклым, каким-то механическим
голосом, - в любом случае наши шансы выжить весьма невелики. Без флоры и
фауны все равно долго не протянешь...
- Потише, пожалуйста, - шепнул я, заметив, что мои приятели, не
осмеливаясь подойти ближе, прислушиваются к нашему разговору.
Я молча вынул из кармана ключ от шкафа и протянул Тома.
Тома очень медленно натянул на себя дождевик, перчатки, надел каску
мотоциклиста и огромные очки с темными стеклами. В этом одеянии выглядел
он довольно зловеще - каска и дождевик были черного цвета.
- Ты считаешь, это может предохранить? - спросил я сдавленным
голосом, касаясь его рукой.
Глаза из-за темных стекол смотрели на меия попрежнему хмуро, но
подобие саркастической улыбки мелькнуло на неподвижном лице.
- Будем считать, что так все-таки безопасней, чем в голом виде.
Как только Тома закрыл за собой дверь, ко мне подошел Мейсонье.
- Что он собирается делать? - тихо спросил он.
- Измерить радиоактивность.
Мейсонье смотрел на меня в упор своими запавшими глазами. Губы у него
дрожали.
- Он думает, это бомба?
- Да.
- А ты?
- Я тоже.
- Так... - протянул Мейсонье и замолчал. Он ничего не добавил к этому
"так". Он даже перестал мигать и опустил глаза. Его длинное лицо казалось
сейчас совсем восковым. Я перевел взгляд на Колена и Пейсу. Они смотрели
на нас, не решаясь подойти. Раздираемые противоположными чувствами -
желанием все узнать и ужасом услышать самое страшное, - они словно впали в
столбняк. Их лица не выражали ничего.
Минут через десять вернулся Тома в наушниках и со счетчиком Гейгера в
руках.
Он отрывисто бросил:
- Во внутреннем дворе радиации нет. Пока нет.
Затем, опустившись на колени перед Жерменом, он провел счетчиком
вдоль его тела.
- Тоже нет.
Обернувшись к своим приятелям, я произнес решительным тоном:
- Сейчас мы с Тома поднимемся в донжон и постараемся уточнить, что
именно произошло. До нашего возвращения из подвала не выходить. Мы
вернемся через несколько минут.
Я ждал возражений, но все промолчали. Они находились в том состоянии
прострации, тупого оцепенения и растерянности, когда безропотно
выполняется любой приказ, отданный властным тоном. Теперь я был уверен,
что никто из них в наше отсутствие не покинет подвала.
Как только мы выбрались наружу, Тома знаком велел, мне не двигаться с
места, а сам начал методично прочесывать счетчиком маленький двор между
донжоном, ренессансным замком и подъемным мостом. Стоя у двери подвала, я
с пересохшим горлом наблюдал за его действиями. Меня сразу же обволокла
жара, температура здесь действительно была много выше, чем в подвале. В
этом можно было убедиться, взглянув на термометр, который я захватил с
собой, но я почему-то не стал этого делать.
Небо было свинцово-серым, все вокруг подернуто тусклой мглой. Я
взглянул на часы, они показывали 9 часов 10 минут. Пробиваясь мыслью,
словно сквозь вату, я тупо пытался понять, что у нас сейчас: вечер Дня Д
или уже наступило утро следующего дня. Совершив, неимоверное, почти
болезненное насилие над своей мыслью, я пришел наконец к выводу: на Пасху
в 9 часов вечера уже темно, значит, сейчас утро - Дня 2; таким образом, мы
провели в подвале целые сутки.
Над головой не было больше ни сияющей синевы, ни плывущих
облаков-темный, мертвенно-серый покров давил на землю, будто прикрывая ее
колпаком. Слово "колпак" как нельзя лучше передавало ощущение духоты,
тяжести, полумрака, как если бы небо действительно плотно накрыло нас. Я
осмотрелся. На первый взгляд замок не пострадал, только в той части
донжона, что слегка выступала над вершиной скалы, побурели опаленные
пламенем камни.
С лица у меня снова ручьями полил пот, и тут только я догадался
взглянуть на термометр. Он показывал +50ь. На древних каменных плитах
мощеного двора, там, где сейчас бродил Тома со своим счетчиком, валялись
трупы полуобгоревших птиц - голубей и сорок. Это были постоянные обитатели
галереи донжона, порой мне здорово досаждало и голубиное воркование, и
сорочья трескотня. Теперь уж некому будет мне, мешать. Кругом царила
мертвая тишина, но, напрягши слух, я где-то очень далеко различил
непрерывную череду свистящих и хлопающих звуков.
- И здесь ничего, - произнес, подходя ко мне, Тома, весь взмокший от
пота.
Я понял, но, не знаю почему, его лаконичность меня разозлила.
Воцарилось молчание. Тома стоял как вкопанный, напряженно вслушиваясь, и я
нетерпеливо спросил его:
- Все еще продолжается?
Он взглянул на небо и ничего не ответил.
- Ну хватит, идем, - сказал я с плохо скрытым раздражением. Конечно,
раздражение было вызвано крайней усталостью, отчаянием и нестерпимой
жарой. Слушать людей, говорить с ними и даже смотреть на них - все было
трудно сейчас. Я добавил:
- Схожу-ка я за своим биноклем.
В моей спальне, на третьем этаже донжона, жарища была одуряющая, но,
как мне показалось на первый взгляд, все было цело и невредимо,
расплавились только свинцовые переплеты окон, и свинец местами образовал
потеки на наружной стороне стекол. Пока я искал бинокль, обшаривая один за
другим все ящики комода, Тома поднял телефонную трубку, поднес ее к уху и
несколько раз нажал на рычаг. Обливаясь потом, я метнул на Тома злобный
взгляд, будто упрекая его за то, что своим жестом он на какое-то мгновение
зажег во мне искру надежды.
- Молчит, - сказал он.
Я гневно пожал плечами.
- Но все-таки нужно еще раз проверить, - сказал Тома даже вроде с
какой-то досадой в голосе.
- Вот он, бинокль! - воскликнул я, несколько пристыженный.
И все-таки я не мог сейчас до конца побороть в душе бессильную
злобную неприязнь к себе подобным. Повесив бинокль на шею, я стал
подниматься по винтовой лестнице. Тома следовал за мною. От жары здесь
можно было задохнуться. Несколько раз нога соскальзывала с истершихся
каменных ступеней, я хватался правой рукой за перила, и от этого начинала
гореть обожженная ладонь. Бинокль мотался у меня на груди. А ремень от
бинокля давил шею. Поднявшись по винтовой лестнице, мы вышли на плоскую
крышу донжона, но не увидели ничего, со всех сторон площадку окружала
стена в два с половиной метра высоты. Узкие каменные ступеньки, выбитые в
стене, вели на парапет в метр шириной, но без ограждения. С этого
парапета, куда меня, двенадцатилетнего мальчишку, боялся пускать дядя,
открывалась бескрайняя панорама окрестностей.
Я остановился, чтобы отдышаться. Неба не было. Все тот же
свинцово-серый колпак висел над землей, закрывая ее до самого горизонта.
Воздух в полном смысле слова был раскален, колени у меня дрожали, из
последних сил карабкался я по ступеням, дыша прерывисто, со свистом, и
капли пота, стекая с лица, падали на камни. Я не решился выбраться на
парапет. Кто знает, сумею ли я сохранить равновесие. Так я и остановился
на верхней ступеньке. Тома стоял ступенькой ниже.
Я обвел глазами округу и оцепенел. Должно быть, меня шатнуло, потому
что я почувствовал, как рука Тома поддержала меня, прижав к стене.
Первое, что я увидел - для этого мне даже не понадобился бинокль, -
была догорающая ферма "Семь Буков". Обвалившаяся кровля, обгоревшие двери
и оконные рамы, рухнувшие стены - вот все, что от нее осталось. Кое-где на
фоне серого неба виднелись обуглившиеся руины и то здесь, то там, как
колья, торчали из земли черные обрубки деревьев. Воздух был неподвижен.
Черный густой дым столбом поднимался к небу, а внизу по земле еще
пробегали длинные красные языки пламени, они то вспыхивали, то опадали,
словно огонь в очаге.
Чуть дальше, по правую руку, я с трудом различил Мальжак. Церковная
колокольня исчезла. Почта тоже. Обычно легко было распознать это
одноэтажное нескладное здание, стоявшее на склоне холма у самой дороги в
Ла-Рок. Казалось, будто кто-то ударил по поселку кулаком и, расплющив,
придавил к земле. Нигде ни деревца. Ни черепичной крыши. Все
пепельно-серое, лишь кое-где языки пламени, но и они, вспыхнув, почти тут
же угасали.
Я поднес к глазам бинокль и настроил его дрожащими руками. У Колена и
Мейсонье были в поселке дома, у одного в центре, у другого немного на
Отшибе, у спуска к Рюне. От дома Колена не сохранилось и следа, но по
уцелевшему коньку крыши я установил местоположение дома Мейсонье. От фермы
Пейсу, обсаженной великолепными елями, остался лишь низенький черный
холмик.
Я опустил бинокль и тихо сказал:
- Больше ничего нет. В ответ Тома молча склонил голову.
Следовало бы сказать "больше никого нет". Ведь с первого взгляда
становилось ясно, что, кроме нескольких человек в Мальвиле, все живое в
нашем краю погибло. Мне так давно и во всех подробностях был знаком
пейзаж, открывающийся с донжона. Когда дядя впервые дал мне свой бинокль,
мы провели на башне замечательный день с ребятами нашего Братства,
растянувшись на парапете (я и сейчас ощущаю тепло нагретого солнцем
камня), мы узнавали окрестные фермы, раскинувшиеся на склонах. Вот уж
когда мы всласть покричали, похулиганили, распустили свои языки.
- Ну ты, старый кретин, взгляни-ка, ведь это же вроде Фавелар, вон
там, между Бори и Вольпиньером.
- Ты что, офонарел? Это же самый настоящий Кюсак.
- Кюсак? Задница это твоя, а не Кюсак, хочешь - спорим на пачку
"голуаз", это не Кюсак.
- Нет, Кюсак, он слева от Галина, уж его-то я всегда узнаю по
табачному складу.
А сейчас там, где с детства я привык видеть фермы Фавелар, Кюсак,
Галина, Бори, Вольпиньер, а дальше за ними еще десятки других - я знал все
их названия, но не всех их хозяев, - теперь остались лишь груды черных
развалин, а вокруг догорали леса.
Чего-чего, а лесов в наших краях хватало. Если летом бросить с высоты
донжона взгляд вниз, там до самого небосклона колыхалось темно-зеленое
море тенистых и кудрявых каштановых деревьев, местами в них вклинивались
сосняк и дубовые рощи, в долинах ровными рядами стояли тополя, и, хотя их
высадили здесь с чисто практической целью, они живописно перерезали пейзаж
вертикальными линиями. У каждой фермы высился одинокий провансальский
кипарис, это было не простое дерево, его сажали ради собственного
удовольствия и для пущей важности.
Теперь больше не было ни тополей, ни кипарисов, ни дубов, ни сосен.
Бескрайние каштановые леса, которыми сплошь поросли холмы - разве что на
вершине или на пологом скате оставались проплешины, и люди строили там
себе жилье и распахивали луга, - наши знаменитые леса погибали в пламени,
временами из этого пламени выныривали черные обуглившиеся колья и тут же
умирали со свистом и треском, которые я услышал, выйдя из подвала. А вся
махина рухнувших ветвей догорала у подножия холмов, так что казалось,
будто пылает сама земля.
На дороге, ведущей к Рюне, немного ниже замка Рузи, тоже почерневшего
и развороченного взрывом, я заметил дохлую собаку. Я рассмотрел ее во всех
подробностях - дорога проходила поблизости, а бинокль у меня был очень
сильный. Естественно, вы скажете: подумаешь, дохлая собака, когда погибло
все человечество. Все это так, но разница между тем, что знаешь, и тем,
что видишь, очень велика. Я знал, что в поселке и на фермах, разбросанных
вокруг Мальвиля, сгорели, как факелы, тысячи живых существ, но труп этой
собаки, не считая обгоревших птиц во дворе замка, был первым увиденным
мною во всех деталях, и страшная картина этой гибели потрясла меня. Должно
быть, выскочив откуда-то из-за забора или с хозяйского двора, собака
бросилась по знакомой и привычной для нее дороге, но лапы ее тут же увязли
в расплавленном гудроне, и несчастное, намертво схваченное животное
изжарилось на месте.
Не глядя на Тома, вернее просто не замечая его присутствия, словно
теперь, после всего свершившегося порвались все связи между людьми, я
полушепотом, не в силах удержать это маниакальное бормотание, твердил:
"Какой ужас, какой ужас, какой ужас". Горло сжимало, будто тисками, руки
тряслись, со лба, заливая глаза, катился пот, и, кроме вновь, охватившего
меня леденящего страха, в мозгу не было ни единой мысли. Налетел порыв
ветра, и жадно вдохнул в себя воздух и тут же почувствовал, как в мою
грудь с силой ворвался омерзительный запах тления и горелой плоти, и мне
даже почудилось, что этот запах исходит от меня. Это было тошнотворно. Еще
не умерев,, я стал трупом, собственным трупом. Гнилостный, сладковатый и
въедливый смрад вошел в меня и останется во мне, должно быть, до конца
моих дней. Мир превратился в гигантскую братскую могилу. Кругом навалом
одни трупы, а меня и моих товарищей оставили в живых, чтобы хоронить
мертвецов и жить, вдыхая запах тления.
Заметив, что мысли мои начинают путаться, я обернулся и сделал знак
Тома, что пора спускаться, и, уже очутившись на площадке, отгороженный
высоким парапетом от затухавшего пожарища, я бессильно сполз на каменные
плиты, опустошенный, раздавленный, не способный больше ни двигаться, ни
чувствовать. Не знаю, сколько времени провел я в этом полузабытьи, когда
еще сохраняются проблески сознания, но полностью исчезают и рефлексы, и
воля.
Я почувствовал, как сбоку на меня надавило плечо Тома. Я повернулся к
нему с неестественной медлительностью, удивившей меня самого, и увидел,
что он пристально смотрит на меня. Я не сразу смог остановить на нем свой
взгляд, но, взглянув ему в лицо, тотчас понял, о чем говорили глаза Тома,
сейчас они говорили красноречивее слов, которые он, ослабев, как и я, не
способен был произнести.
Я смотрел на губы Тома. Они совсем побелели и до того пересохли, что
ему с трудом удалось расклеить их, он сумел вымолвить лишь одно слово:
- ...Выход...
Глаза у меня снова застлало пеленой, я с великим трудом старался
удержать в фокусе куда-то проваливающееся лицо Тома, понимая, что вот-вот
снова впаду в оцепенение.
Мучительно выдавливая из себя слова, пугаясь звука собственного
голоса, настолько он был слаб, я спросил:
- ...Какой... выход?..
Ответа пришлось ждать так долго, что я решилТома потерял сознание. Но
плечом я чувствовал его напрягшееся плечо и понял, что он просто
собирается с силами, чтобы заговорить. С большим трудом я расслышал его
шепот:
- ...Подняться...
И, чуть приподняв руку-видимо, даже такое усилие причиняло ему боль,
- он согнутым указательным пальцем ткнул в сторону парапета. И выдохнул:
- ...Броситься... И конец.
Я посмотрел на него. Потом отвел глаза. На меня вновь наплывало
безразличие. В голове кружились бессвязные мысли. Но тут, пробившись
сквозь этот сумбур, одна мысль приобрела достаточную ясность, и я,
уцепившись за нее, старался сосредоточиться. Если бы, как у Колена,
Мейсонье и Пейсу, у меня были жена, дети и если бы они тоже остались в
живых, значит, род человеческий не был бы обречен на полное исчезновение и
я знал бы тогда, во имя кого мне бороться. А сейчас мне предстояло
вернуться в подвал к моим товарищам, потерявшим свои семьи, и вместе с
ними дожидаться часа, когда на земле исчезнет последний человек.
- Ну? - едва слышно прошептал Тома.
Я покачал головой.
- Нет.
- Почему? - беззвучно, одними губами спросил он.
- Другие.
То, что я довольно четко выразил свою мысль, пошло мне на пользу. Я
тут же зашелся в отчаянном кашле, и мне подумалось, что причина охватившей
меня одури не только в пережитом неслыханном моральном потрясении, но
также и в горячем ядовитом дыме, которым я вдосталь надышался.
Превозмогая слабость, я поднялся на ноги.
- В подвал...
И, не дожидаясь Тома, я шагнул к узкой винтовой лестнице и, то и дело
оступаясь, спустился, вернее, скатился вниз. К счастью, для удобства
ожидаемых туристов в Мальвиле на стенах вдоль лестничных маршей были
укреплены металлические поручни, и сейчас, соскальзывая со ступеней, я
всякий раз хватался за них, раздирая в кровь обожженные ладони. В
маленьком дворике между донжоном и ренессансным замком меня догнал Тома.
- Лошади... - проговорил он.
Я замотал головой и, подавив рыдание, ускорил шаг. При одной мысли
увидеть, что сталось с моими лошадьми, я холодел от ужаса. Я не
сомневался, что все они погибли. Сейчас мною овладела единственное
желание-скорее укрыться в нашем подземелье.
В подвале мне показалось очень холодно, я сразу же прозяб до костей,
и первое, что я сделал: схватив свой пуловер, набросил его на плечи и
завязал рукава под горлом. Я увидел, что Колен разливает вино из бочки,
Мейсонье подтаскивает полные бутылки к Мену, а она их закупоривает. Я был
совершенно уверен, что весь этот конвейер наладила старуха. Она, конечно,
рассудила, что нет никакого резона бросать на полпути начатое дело. Так
или иначе, увидев их за работой, я испытал огромное облегчение. Я подошел
к ним, взял бутылку, жадно отпил и передал ее Тома, а потом, прислонившись
к бочке, утерся рукавом пуловера. Хотя меня и била дрожь, пот ручьями тек
по лицу. Понемногу ко мне возвращалась ясность мысли.
Через некоторое время я сообразил, что мои приятели, застыв как
каменные изваяния, смотрят на меня с ужасом и мольбой. Впрочем, они,
конечно, поняли, что произошло, потому что ни у кого из них: ни у
Мейсонье, ни у Колена, ни у Пейсу-не хватало мужества задать мучивший их
вопрос. Одна лишь Мену явно сгорала от желания послушать меня, но и она не
проронила ни слова, поглядывая на своих помощников, понимая, что таит мое
упорное молчание.
Затрудняюсь сказать, сколько оно продлилось. В конце концов я не
выдержал, решив, что говорить менее жестоко, чем молчать. И я сказал очень
тихо, глядя на них:
- Далеко мы не ходили. Мы только поднялись на донжон. - И пересохшими
губами добавил: - Все так, как вы и думали. Больше ничего нет.
Они ждали этого, и тем не менее, мои слова добили их. Внешне
отреагировал только Пейсу, он, качаясь, сделал три шага вперед и,
вцепившись в рукав моего пуловера, глядя на меня выкатившимися из орбит
глазами, завопил не своим голосом:
- Неправда!
Я не ответил. У меня на это просто недоставало духу. Но, схватив руки
Пейсу, судорожно вцепившиеся в мой рукав, я попытался разжать их. Во время
нашей короткой схватки рукава пуловера разлетелись в стороны, открыв
висевший у меня на шее бинокль. Пейсу тут же узнал мой бинокль и уже не
мог отвести от него исполненного ужаса взгляда. Уверен, что в эту секунду
ему тоже вспомнился тот далекий день, когда, растянувшись на парапете
донжона, мы старались угадать, где что расположено в округе. Его лицо
исказило отчаяние, руки бессильно разжались, и, уткнувшись лицом мне в
плечо, он зарыдал навзрыд, как ребенок.
И тут в подвале вдруг все пришло в движение, и все, что делалось,
делалось без предварительного сговора, но дружно, и таким волнующим было
это зрелище, что, по-моему, именно с этой минуты во мне снова проснулось
желание жить. Обняв Пейсу, я притянул к себе своего долговязого друга (он
был почти на полголовы выше меня), и сразу же к нам подоспели Колен с
Мейсонье, один положил ему руку на плечо, другой гладил по голове, и оба,
как могли, утешали его просто, по-мужски. Меня потрясла эта сцена, ведь
сами они, потеряв все на свете, с такой душевной щедростью старались
помочь своему товарищу... Мне почему-то припомнилось, что в ту пору, когда
нам было лет по двенадцати, мы с Коленом вот так же крепки держали Пейсу,
чтобы Мейсонье легче было "накидать ему по морде". Но воспоминание это
ничуть не уменьшило моего волнения, скорее наоборот, окончательно
растрогало меня. Помню, тогда мы все втроем навалились на этого
нескладного увальня, все разом что-то кричали, намяли ему бока, тузили
почем зря и тихо ругались "Ну что,
...Закладка в соц.сетях
