Жанр: Драма
Мальвиль
...".
Нас, мальчишек, это прозвище приводило в полнейший восторг. Но для
Мальжака они просто были "пришлыми" и в силу какого-то недоразумения -
глава семьи был родом с севера - считались "цыганами". Недоверие к ним
вызывало и то обстоятельство, что они никогда не появлялись в Мальжаке:
продукты они покупали в Сен-Совере. Но еще более подозрительными и
опасными "троглодиты" казались оттого, что толком о них никто ничего не
знал. Не знали даже, насколько многочисленно их племя. Ходили слухи, что
отец семейства - дядя мне говорил, что всем своим обличьем и походкой он
смахивает на кроманьонца, - дважды "хватанул тюряги". В первый раз за
нанесение кому-то увечья и ран, второй - за изнасилование собственной
дочери. Эта самая дочка была единственным членом семьи, о котором мне хоть
что-то было известно. Я знал, что ее зовут Кати и она живет в служанках у
мэра Ла-Рока. Как говорили, это была красивая девчонка с на редкость
бесстыдными глазами, и ее поведение всегда вызывало множество сплетен.
Даже то обстоятельство, что она подверглась насилию, ни в коей мере не
отвратило ее от мужчин.
Ферма "троглодитов" носила имя, интриговавшее нас в детстве: она
звалась "Пруды". Интриговало это нас потому, что, естественно, никаких
прудов там не было, не было там ничего, кроме топи, зажатой между скалой и
крутобоким холмом. Ни электричества, ни настоящей дороги. Узкая сырая
нора, куда никто из местных жителей никогда не заглядывал, даже почтальон;
он оставлял почту, точнее сказать, одноединственное письмо в месяц, в
Кюсаке - чудесной ферме, лежащей на склоне холма. От почтальона Будено мы
и узнали, что фамилия пришлых-Варвурды. По общему мнению, такую фамилию
могли носить только нехристи. Будено также утверждал, что хотя отец и
чистый дикарь, но человек далеко не бедный. У него был и скот, и тучные
земли на откосе холма.
Я догнал Тома, схватил его за руку, остановил и, наклонившись,
прошептал ему прямо в ухо:
- Здесь. Теперь я пойду первым.
Он огляделся, бросил взгляд на часы и так же тихо ответил:
- Мои четверть часа еще не истекли.
- Не дури! Я знаю эти места. - И я добавил: - Пойдешь за мной метрах
в десяти.
Я обогнал его, прошел несколько шагов, потом, не отнимая руки от
бедра, повернул к нему ладонь, знаком приказывая остановиться, и
остановился сам. Затем вынул из футляра бинокль, поднес его к глазам и
оглядел местность. Заболоченная луговина, лежащая между холмом и скалой,
узкой полоскою плавно поднималась вверх, кое-где ее перерезали стены из
песчаника. Голый и почерневший холм мало чем отличался от тех, что мы
встречали раньше. Но луг, стиснутый между двумя скалами и надежно
защищенный с севера, пострадал во время взрыва, так сказать, несколько
меньше. Правда, растительность выгорела, но не обуглилась, и почва -
вероятно, оттого, что ее задолго до Дня происшествия насквозь пропитала
влага, - не казалась такой серой и пропыленной, как повсюду. Кое-где даже
виднелись желтоватые пучки, видимо ранее бывшие травой, и два-три хоть и
почерневших и искореженных, но не поваленных взрывом дерева. Я спрятал
бинокль и осторожно пошел вперед. Но меня снова ждала неожиданность. Почва
под ногой оказалась сухой и твердой. Должно быть, в день катастрофы вода
под действием небывалой температуры вырвалась из земли, как струя пара из
чайника. А так как с того дня не выпало ни единого дождя, болото
пересохло.
Голова у меня была ясная, мозг с предельной четкостью отмечал
мельчайшие детали, но зато какие штучки выкидывало со мной тело: мои руки
отчаянно потели, сердце как бешеное колотилось в груди, в висках стучало
и, убирая в футляр бинокль, я заметил, что у меня к тому же дрожат пальцы,
а это, если придется стрелять, меткой стрельбы, естественно, не
предвещало. Я заставил себя дышать глубже и ровнее, приноравливая дыхание
к ритму шагов, не спуская при этом глаз с долины и в то же время
вглядываясь в следы Амаранты. А в воздухе - ни дуновения ветерка, нигде
никакого, даже отдаленного звука. Только в десяти метрах от меня невысокая
стена из песчаника.
Все произошло молниеносно. Вдруг я заметил кучу конского навоза, как
мне показалось еще совсем свежего. Я остановился и, желая убедиться,
теплый он или нет, наклонился, чтобы коснуться его тыльной стороной
ладони. В этот самый миг что-то со свистом пролетело над моей головой.
Секунду спустя рядом со мной оказался Тома, он тоже присел на корточки, в
руке он держал стрелу. На ее черное, очень тонко заточенное острие налипла
земля. Тут снова раздался тот же пронзительный свист, что и в первый раз.
Я бросился на землю и пополз под укрытие стенки из песчаника. Преодолел я
это расстояние столь стремительно, что не сомневался: Тома не успел еще и
с места сдвинуться. Каково же было мое удивление, когда, положив карабин
рядом с собой и взглянув налево, я увидел около себя Тома, который, стоя
во весь рост, сооружал бойницу, громоздя на стену рухнувшие с нее плиты
песчаника. Все-таки удивительный он человек: не забыл прихватить с собой и
стрелу. Она лежала теперь рядом с ним, и обрамлявшие ее желтые и зеленые
перья были единственным цветовым пятнышком среди окружающей нас тусклости.
Я смотрел на нее. И не верил своим глазам! "Троглодиты" обстреливают нас
сверху из лука!
Я скользнул взглядом поверх стены. Метрах в пятидесяти от нас,
пересекая узкую долину, возвышалась еще одна стена из песчаника. Чуть ниже
торчало когда-то могучее, а теперь обгоревшее, но не рухнувшее ореховое
дерево. Позиция у противника была явно удачная, но "троглодиты" совершили
промах: им следовало бы дождаться, когда мы переберемся через первую
стенку, и атаковать нас на неприкрытой местности. Они поторопились начать
обстрел - видимо, слишком привлекательную мишень являл собою я,
нагнувшийся над кучей навоза.
Снова раздался свист, и я, сам не знаю почему, подтянул ноги. На сей
раз инстинкт спас меня, так как стрела, будто пущенная с неба, впилась
глубоко в землю в полуметре от моих ног. Желая придать стреле нужную
траекторию, ее запустили в воздух под определенным углом. И мишенью для
стрелка, как я тут же понял, служила бойница, сооруженная Тома. Сделав ему
знак, чтобы он следовал за мною, я отполз вдоль стены метров на десять
влево.
Снова свист, теперь точно над самой бойницей, от которой мы только
что отползли, приблизительно в метре от предшествующей. Как только стрела
впилась в землю, я начал медленно считать: раз, два, три, четыре, пять. На
счет "пять" снова раздался свист, следовательно, стрелку понадобилось
ровно пять секунд, чтобы достать стрелу, натянуть лук, прицелиться и
спустить тетиву. Значит, стреляли не из двух, а из одного лука. Стрелы
летели одна за другой, но ни разу - обе вместе.
Я снял со своего карабина оптический прицел. Он только мешал мне
целиться, хотя бы просто из-за своих размеров. И тихо сказал:
- Тома, как только я дважды выстрелю, высунься из-за стены, пальни
наугад пару раз и тут же переползай на другое место.
Тома пополз. Я следил за ним взглядом. Как только он занял новую
позицию, я оттянул взвод предохранителя, встал на колени, пригнул голову
чуть не к самой земле, держа карабин обеими руками почти параллельно
стене. Потом резко вскочил на ноги, вскинул ружье на плечо, успев при
этом, как мне показалось, заметить торчащую из-за орешины верхушку лука,
два раза выстрелил и снова нырнул вниз. И тут же, пока я отползал со
своего места, раздались два выстрела Тома, они прозвучали гораздо
внушительнее, чем слабенькие и сухие разрывы моих пуль.
Мы ждали ответа. Но ответа не было. Вдруг, к моему великому
изумлению, я увидел, что Тома в какихнибудь десяти метрах от меня
поднимается с земли и стоит как ни в чем не бывало, привалившись бедром к
стенке, вскинув ружье к плечу. Если возможно прорычать шепотом, то я
сделал именно это:
- Ложись!
- Они подняли белый флаг, - спокойно ответил он, поворачиваясь ко мне
с медлительностью, от которой можно было сойти с ума.
- Ложись, тебе говорят! - с яростью прокричал я.
Тома повиновался. Я подполз к бойнице и взглянул оттуда на стену, за
которой прятались наши враги. Невидимая рука размахивала над стеной луком
- на сей раз мы его прекрасно видели, - к дуге лука был привязан белый
носовой платок. Я поднес бинокль к глазам и, оглядев всю стену, не заметил
ничего подозрительного. Тогда, убрав бинокль, я сложил руки рупором и,
приставив ко рту, прокричал на местном наречии:
- Чего ты размахался своей белой тряпкой?
Ответа не последовало. Я повторил вопрос пофранцузски.
- Я сдаюсь! - ответил мне по-французски молодой голос.
Я прокричал:
- Тогда возьми свой лук, подыми его обеими руками над головой и
спускайся сюда.
В ответ ни звука. Я снова схватил бинокль. Лук и белый флаг будто
замерли. Тома почесал ногу и переменил позу. Я сделал ему знак, чтобы он
не шевелился, и стал напряженно вслушиваться. Мертвая тишина.
Обождав минуту, я прокричал, по-прежнему не опуская бинокля:
- Ну, чего ж ты ждешь?
- А вы не пристрелите меня? - спросил голос.
- Конечно, нет. Прошло еще несколько секунд, потом я увидел, как
из-за стены появился человек - в бинокль он мне показался гигантом, - он
держал лук обеими руками над головой, как я ему приказал. Я отложил
бинокль в сторону и схватил карабин.
- Тома!
- Да!
- Когда он будет здесь, укройся за бойницей и не зевай. Не спускай
глаз со стены.
- Понял.
С каждой минутой фигура человека все вырастала. Шел он очень быстро,
почти бежал. К моему великому удивлению, он оказался совсем молодым парнем
с рыжевато-белокурыми волосами. Небритый. Дойдя до нашей стенки, он
остановился.
Я сказал:
- Перебрасывай к нам лук и давай перелезай через стену, потом сцепи
руки на затылке и встань на колени. Помни, что у меня в обойме восемь
пуль.
Он выполнил все неукоснительно. Это был высокий, крепкого сложения
парень в выгоревших джинсах, клетчатой залатанной рубахе и в старой
коричневой куртке, треснувшей по швам на плече. Он был бледен и не
поднимал глаз.
- А ну, смотри мне в лицо.
Он поднял веки, и меня поразило выражение его глаз. Такого уж я никак
не ожидал. В его взгляде не было ни хитрости, ни жестокости. Напротив. На
меня смотрели совсем мальчишечьи глаза, карие с золотистыми искрами,
которые удивительно шли к его круглому лицу с мягким носом и крупным
пухлогубым ртом. Все в нем было простодушно, все естественно. Я велел ему
смотреть на меня: он посмотрел. Со стыдом, со страхом, будто ребенок,
знающий, что сейчас его ждет взбучка. Я сел метрах в двух от парня,
наставив на него дуло карабина. И спросил, не повышая голоса:
- Ты один?
- Да. Ответ прозвучал как-то слишком поспешно.
- Слушай меня хорошенько. Я повторяю: ты один?
- Да. (В голосе едва уловимое колебание.)
Неожиданно я заговорил о другом:
- Сколько стрел у тебя осталось?
- Там?
- Да. Он задумался.
- С десяток будет, - сказал он не слишком уверенно и добавил: - А
может, меньше.
Странный стрелок: даже не удосужился подсчитать свои боеприпасы. Я
сказал:
- Будем считать, что десять.
- Десять... да, должно быть, десять.
Я посмотрел на него и вдруг напористо, грубым тоном спросил:
- Тогда почему же, если у тебя осталось еще целых десять стрел, ты
решил сдаться?
Он покраснел, раскрыл было рот, глаза его забегали, он как будто
потерял дар речи. Такого вопроса он никак не ожидал. Я застал его
врасплох. Парень окончательно растерялся, не в силах придумать чтолибо в
ответ, да и вообще вымолвить хоть слово. Я грубо прикрикнул:
- Повернись ко мне спиной и положи руки на затылок.
Он тяжело повернулся на коленях.
- Сядь на корточки. Повиновался.
- Теперь слушай. Я сейчас задам тебе вопрос. Всего один. Если
соврешь, я тут же продырявлю тебе башку.
Я приставил дуло карабина к его затылку!
- Усек?
- Да, - ответил он еле слышно.
Я чувствовал, как он весь трясется под напором моего карабина.
- Теперь слушай. Повторять вопрос дважды я не стану. Наврешь - тут же
стреляю. - Затем, помолчав секунду, так же быстро и резко спросил: - Кто
еще был за стеной?
Почти невнятно парень ответил:
- Отец.
- Еще кто?
- Больше никого. Я с силой нажал дулом ему на затылок.
- Кто еще? Он ответил без колебания:
- Больше никого. На этот раз он не лгал, я был уверен.
- У отца есть лук?
- Нет. Только ружье.
Я видел, как Тома повернулся в нашу сторону с ошеломленным видом. Я
махнул ему, чтобы он продолжал наблюдение, а сам, изумленный не меньше
его, переспросил:
- Ружье?
- Да. Двуствольное охотничье ружье.
- Значит, у твоего отца - ружье, а лук твой?
- Нет, у меня нет ничего.
- Почему?
- Отец мне не разрешает дотрагиваться до своего ружья.
- А до лука?
- И до лука тоже.
- Почему?
- Не доверяет мне. Миленькие семейные отношения.
Я, кажется, начинаю понемногу понимать, что представляют собой
"троглодиты".
- Это отец велел тебе сдаться?
- Да.
- И сказать, что ты тут один?
- Да.
Понятно, считая войну оконченной, мы бы доверчиво встали и, уже
ничего не опасаясь, отправились за своей Амарантой и угодили бы в самую
пасть к папаше, который поджидал нас за стеною со своей двустволкой. По
выстрелу на каждого.
Я стиснул зубы и жестко произнес:
- Снимай ремень с брюк.
Он повиновался и тут же - я ничего еще не успел сказать - снова
сцепил на макушке пальцы. Его покорность вызывала у меня даже жалость:
несмотря на свой рост и могучие плечи, передо мной был, в сущности,
мальчишка. Мальчишка, запуганный отцом, а теперь трепещущий от страха
передо мной. Я велел ему сложить руки за спиной и связал их его
собственным ремнем. Уже проделав эту операцию, я вспомнил, что у меня в
кармане лежит веревка, пригодилась и она: веревкой я связал парню ноги.
Затем, сорвав с лука носовой платок, я заткнул ему рот. Я проделал все это
достаточно проворно и решительно, однако испытывая при этом чувство некой
раздвоенности, будто смотрел на свои действия со стороны, как на актера в
фильме. Я опустился на колени рядом с Тома.
- Слышал?
- Да.
Он повернулся ко мне, лицо его казалось бледней обычного. И тихо, с
каким-то особым оттенком в голосе, что у него могло сойти даже за
волнение, проговорил:
- Спасибо.
- За что?
- За то, что ты заставил меня только что лечь.
Я не ответил. Надо было что-то придумать. Теперь отец уже понял, что
его западня раскрыта, но просто так он своей позиции, конечно, не покинет.
А мы не можем ни оставаться здесь, ни уйти отсюда.
- Тома, - выдохнул я.
- Что?
- Следи за стеной, за скалой и за холмом. А я попытаюсь обойти его по
холму.
- Он тебя заметит.
- Не сразу. Но если ты сам заметишь хоть чтонибудь, даже дуло ружья,
стреляй. Сколько хватит пуль. Чтобы он не мог поднять головы.
Я пополз вдоль стенки по направлению к холму. Через несколько метров
рука с зажатым в ней карабином взмокла от пота и сердце начало лихорадочно
колотиться. Но я радовался, что так ловко провел "троглодита". Я
чувствовал себя уверенным, собранным.
От холма, лежащего на "ничейной земле" между двумя вражескими
стенками, в маленькую долину плавно спускался отрог. Я надеялся незаметно
взобраться на него и таким образом очутиться выше позиций противника. Но я
не рассчитал трудности подъема. Склон отрога оказался гораздо круче, чем я
предполагал, каменистая почва отчаянно крошилась у меня под ногами, и
вокруг не было ни единой веточки, за которую можно уцепиться. Пришлось
перекинуть карабин за плечо, чтобы помогать себе обеими руками. Минут
через десять я уже весь взопрел, ноги у меня дрожали, и я так задохся, что
остановился перевести дыхание. Едва удерживаясь на кончиках пальцев, я
стоял, вцепившись обеими руками в камни. В нескольких метрах над собой я
видел вершину отрога, вернее, то место, где он сливался с рельефом самого
холма. Если я и доберусь до него, я послужу прекрасной мишенью для
человека, затаившегося за своей стеной, и я с отчаянием подумал о том,
смогу ли я сохранить равновесие, перебрасывая карабин вперед и
прицеливаясь. Я стоял, а глаза мне заливал пот, руки и ноги дрожали от
нечеловеческого напряжения, грудь разрывалась от тяжкого дыхания, я совсем
выбился из сил и уже готов был отказаться от своего плана и начать
спускаться вниз. Мне вдруг почему-то вспомнился Жермен. Вернее, мне как
наяву представился Жермен, когда, сбросив пиджак, он пилил дрова во дворе
фермы "Семь Буков". Был он тучный, огромного роста. Он страдал эмфиземой
легких и от любого физического усилия начинал тяжело, по-особому дышать:
прерывисто, со свистом, будто вот-вот задохнется. Когда, наконец, я
немного отдышался и у меня перестало стучать в висках, я вдруг осознал
потрясшую меня истину. Я только что слышал дыхание Жермена. Так тяжело
дышал вовсе не я, мне это только казалось. Совершенно отчетливо я слышал
чужое дыхание, оно доносилось ко мне с той стороны отрога, нас разделяла
лишь толща песчаника всего в несколько метров. Значит, "троглодит" тоже
взбирается по Другому склону и сейчас наши пути сойдутся.
Я снова с головы до ног покрылся испариной, и мне показалось, что
сердце мое вот-вот остановится. Если "троглодит" раньше меня доберется до
вершины, он увидит меня первым. Тогда мне конец. Я попал в ловушку, у меня
даже нет времени спуститься вниз. Вдруг с необычайной ясностыо мой мозг
пронзила мысль: жить мне, может, осталось всего две-три минуты и
единственным моим шансом на спасение было идти вперед и постараться первым
атаковать врага. С одержимостью маньяка я снова начал карабкаться вверх,
уже не обращая внимания на камни, которые катились из-под моих ног, теперь
я знал, что человек не услышит меня за своим шумным дыханием.
Я добрался до вершины отрога в полном отчаянии, почти не сомневаясь,
что меня встретит там наведенное дуло ружья, настолько дыхание
"троглодита" пыхтящее, как кузнечные мехи, казалось близким. Я поднял
голову. Но не увидел ничего. И сразу как гора с плеч. К тому же мне выпала
сказочная удача: меньше чем в метре от себя я заметил совсем крепкий
пенек; упершись в него левым коленом и твердо поставив правую ногу на
камень, я мог сохранять довольно прочное равновесие. Перебросив ремень
через голову, я схватил карабин, спустил предохранитель и зажал приклад
под мышкой, готовый в любую минуту вскинуть свое ружье. Свистящее,
надсадное дыхание слышалось все ближе; напряженно уставившись в одну
точку, метрах в десяти от себя, где должна была показаться голова моего
врага, я подавил искушение взглянуть вниз на маленькую долину и на Тома,
укрывшегося в засаде. Собранный и неподвижный, я приказал себе расслабить
мышцы и дышать ровнее.
Ожидание, длившееся, вероятно, не более нескольких минут, показалось
мне вечностью, левое колено, упершееся в пенек, затекло, мучительная
судорога свела все мышцы тела, даже мышцы лица; мне казалось, я
превращаюсь в камень.
Наконец над отрогом появилась голова, плечи, затем грудь. Стараясь
найти точку опоры, "троглодит" наклонился вниз, но меня он еще не видел.
Вскинув ружье на плечо, уперев ствол в ямку над ключицей, я прижался к
нему щекой и затаил дыхание. Но тут произошло нечто, чего я уж никак не
ожидал. Дуло моего ружья было направлено в самое сердце врага. На таком
расстоянии промах был исключен. Но мой палец словно застыл на спуске
курка. Я не мог выстрелить.
"Троглодит" поднял голову, наши взгляды встретились. И тут же с
невероятной быстротой он приложил ружье к плечу. Вслед за этим один за
другим раздались сухие щелканья выстрелов и я увидел, как пули, пробивая
ему рубаху, раздирали тело. Из раны невиданно мощным, как мне показалось,
потоком хлынула кровь, глаза моего врага закатились, открывшийся рот с
исступленной жадностью хватал воздух, тело опрокинулось назад. Я услышал,
как оно катится вниз по склону, на который он только что взобрался,
увлекая за собой камни, с грохотом, отозвавшимся долгим эхом в ущелье.
Взглянув вниз, я увидел, что Тома, перепрыгнув через стенку, несется
по лугу, держа под мышкой ружье, чтобы поглядеть на убитого. Сам я решил
сначала пойти развязать сына. При виде меня он от изумления и страха
вытаращил глаза. В нем жила столь незыблемая вера во всемогущество своего
отца, что он никак не ожидал, что в живых останусь именно я И он просто
мне не поверил, когда я ему сообщил, что отец мертв.
- Иди, взгляни сам, - сказал я, легонько подтолкнув его в спину дулом
карабина.
Когда мы направились к убитому, Тома уже возвращался после своего
осмотра, и мы столкнулись с ним на полпути. Он нес патронташ и ружье
Варвурда, перекинув его через левое плечо, на правом у него висела
собственная двустволка.
- Прямо в сердце, - сказал он мне, и я заметил, что лицо его бледнее
обычного. - Несколько пуль подряд.
Тут я открыл обойму. Обойма была пуста. Значит, я всадил в грудь
"троглодита" целых пять пуль. Но Тома только качал головой, когда я
пытался его убедить, что видел, как они раздирали тело "троглодита". При
той стремительности, с какой они вылетали из ствола, разглядеть этого было
нельзя. Единственное, что я мог видеть, - это как с каждой пулей все шире
становилась дыра на рубахе.
- Не мучь ты себя, - сказал Тома, - он умер от первой же пули. - А
затем добавил: - Ну, оставляю тебя, пойду собирать стрелы. Я ведь не
забываю о своих обязанностях кладовщика. - При этих словах он сделал
неловкую попытку улыбнуться и ушел.
Но Тома явно был потрясен, увидев тело "троглодита", так же, как был
потрясен и я. Грудь - настоящее кровавое месиво! И разве забудешь это
белое, словно гипсовое лицо. В моей голове никак не укладывалась мысль,
что существует какая-то связь между легким нажимом моего пальца на курок и
этим чудовищным разрушением.
Мне подумалось, что преступник, нажавший на кнопку и развязавший
атомную войну, вероятно, испытывает сейчас подобное же ощущение, если
только, конечно, он уцелел в своем бетонном логове.
"Троглодиту" было лет пятьдесят. Человек крепкого телосложения.
Тучный рыжеватый блондин, одетый в велюровые коричневые засаленные брюки и
изодранную куртку того же цвета. Я смотрел на это огромное тело, только
что полное сил, а теперь лишенное жизни. Смотрел и на его сына. И не мог
уловить в нем даже следа скорби. У него был вид человека ошеломленного и
вместе с тем испытывающего чувство облегчения. Повернувшись ко мне, он
уставился на меня с боязливым уважением и вдруг, схватив мою правую руку,
наклонился, собираясь ее поцеловать. Я оттолкнул парня. Только этого мне
еще не хватало. Но, заметив, что лицо его мгновенно исказил страх и
растерянность, я спросил, как его имя.
Зовут его Жаке (уменьшительное от Жака).
- Жаке, - проговорил я тусклым, слабым голосом, - пойди помоги Тома
собрать стрелы.
Он ушел как раз вовремя. Мне казалось, что я сейчас потеряю сознание.
Ноги стали вдруг словно ватные, в глазах потемнело. Я присел у подножия
отрога, в трех метрах от "троглодита", и, так как дурнота не проходила,
лег, вытянувшись во весь рост, и закрыл глаза, мне стало совсем худо.
Потом вдруг меня прошиб пот. И сразу же я испытал непередаваемо чудесное
чувство живительной свежести. Я возрождался. И хотя я был по-прежнему
очень слаб, но теперь то была слабость рождения, а не слабость смерти.
Минуту спустя я смог уже сесть и стал рассматривать "троглодита".
Дядя говорил, что он смахивает на кроманьонца. Может, что-то общее и было.
Выдающиеся вперед мощные челюсти, низкий лоб, сильно развитые надбровные
дуги. Но если б ему коротко подстричь волосы, вымыть его, побрить,
привести в порядок ногти и затянуть в новую военную форму, он, пожалуй,
мало чем отличался бы от старшего офицера ударной группы. Да и, видимо,
был не глупее любого из них. И столь же искушенным в умении сочетать
элементарные животные хитрости, что зовутся военным искусством. В умении
устраивать подлые ловушки. Засады. Лжекапитуляции. Приковывать внимание
противника к центру, чтобы обойти его с фланга.
Я встал и пошел к тем двоим. Они не заметили моего состояния. Они,
очевидно, решили, что я остался просто для того, чтобы отдышаться. Тома
протянул мне лук, и я осмотрел его. Высота его была не меньше метра
семидесяти, и мне показалось, что сделан лук более искусно, чем тот,
который я подарил Биргитте.
Тома собрал трофейные стрелы. Сложил их все вместе и перевязал
нейлоновым шнурком.
- Вон там, - произнес Жаке, не поднимая глаз, не смея впрямую
упомянуть нашу Амаранту.
Мы снова поднялись по узкой луговине, где местами торчали пучки
пожелтевшей травы, при всем своем убожестве радовавшие меня. Я разглядывал
Жаке, этого белобрысого парня с крупным добродушным лицом. Меня
по-прежнему поражали его детские, неотрывно глядевшие на меня глаза. Как я
уже говорил, были они золотисто-карие и казались необычными оттого, что
радужная оболочка занимала почти всю площадь глаза, как бы вытеснив белки,
именно эти глаза и высоко приподнятые над ними брови делали его похожим на
несчастного, в чем-то провинившегося пса, которому очень хотелось бы,
чтобы его простили и обратились к нему с ласковым словом. Его переполняли
самые
...Закладка в соц.сетях
