Жанр: Драма
Мальвиль
...тся Мьетты.
Наконец, разместив и заперев скотину - Малабара мы устроили в стойле,
где до Происшествия стоял мой жеребец, тут ничего не разнесешь, да и через
стены не перепрыгнешь, - мы проходим во внутренний двор, поднимаем тюфяки
в спальни на втором этаже и тут же спускаемся в большую залу, где в камине
потрескивают дрова и уже накрыт стол. И подумайте, какой приятный сюрприз
- посреди длинного монастырского стола возвышается старая керосиновая
лампа дяди, в наше отсутствие ее раскопал и починил Колен (нам это кажется
пределом роскоши, почти иллюминацией).
Но зато как враждебно, как холодно встречает нас Мену. Я вхожу в залу
чуть раньше остальных, она оборачивается - худая, черная - и, впившись в
меня колючим взглядом, скрежещет зубами. Идущие за мной останавливаются.
Новички с испугом. Свои - настороженно, они предвкушают забавную сцену.
- Ну, где ж они, эти двое? - гневно спрашивает Мену. - Где эти
голубчики из "Прудов", где эти цыгане? Будто нам своих ртов не хватает!
Я успокаиваю ее. Перечисляю все богатства, которые привезли оттуда,
да еще у них есть пшеница, теперь мы снова сможем печь хлеб и наконец-то
оденем Пейсу - ведь Варвуд был одного с ним роста. Да и в работе они нам
помогут. При этом я выталкиваю вперед Жаке.
Впечатление он производит хорошее. Мену питает слабость к красивым
парням и вообще к представителям сильного пола (с мужчиной в девяти
случаях из десяти можно столковаться, народ надежный). А потом не каждому
даны такие руки и плечи, как Жаке. Но с ним, как и с Мьеттой, Мену тоже не
здоровается, не удостаивает его рукопожатия. (Чужак из "Прудов"... Неужто
вы думаете: от ворон отстал, сразу лебедем стал?) Она лишь сдержанно
кивает. Дух касты у нее развит посильнее, чем у любой герцогини.
- А вот...
Я не успеваю представить Фальвину, произнести даже ее имя: заметив
старуху, Мену разражается потоком оскорблений, в полной уверенности, что
"дикарка" не понимает местного наречия.
- Господи! А это еще что такое, Эмманюэль! Кого ты еще сюда приволок?
Кого хочешь посадить мне на шею? Да этой старой карге верных семьдесят. -
(Ей самой, если память мне не изменяет, уже семьдесят пять.) - Ну я еще
понимаю, привез молодую, она хоть кой на что может тебе сгодиться. Но от
этой старой свиньи - гляди, она так разжирела, что и задницы с места не
сдвинет, - ну от нее-то какой толк. Только будет на кухне под ногами
крутиться да обжираться там. А до чего стара! - добавляет она с
отвращением, - взглянешь и прямо выворачивает. А морщин-то! А жирна, будто
сало из горшка на блюдо вывалили.
Фальвина багровет, она с трудом переводит дух, слезы крупными
горошинами скатываются по ее отвислым щекам на шею. Зрелище не из веселых,
но Мену ничего не замечает, она даже не смотрит в ее сторону и обращается
только ко мне.
- Ну, была б эта старая грымза хоть здешней, а то ведь к тому же и
пришлая, небось такая же дикая, как и ее сынок! Гад такой, польстился на
родную дочь! Как знать, может, у него и с матерью чего было?
Это гнусное предположение переполняет чашу терпения Фальвины. Она
находит в себе мужество протестовать.
- Никакой мне Варвурд не сын. Он мой зять, - заявляет она на местном
диалекте.
Молчание. Озадаченная Мену поворачивается к старухе и впервые смотрит
на нее как на живое существо.
- Да ты никак говоришь по-нашему? - не без смущения спрашивает она.
Старожилы замка переглядываются и хмыкают исподтишка.
- А как же мне еще говорить, - отвечает Фальвина, - когда я в Ла-Роке
родилась? Может, знаешь там Фальвина? У него еще своя мастерская рядом с
замком была. Так я его сестра.
- Сапожника Фальвина?
- Его самого.
- Да он и мне родня.
Все удивлены! Не совсем, конечно, понятно, как могло случиться, что
Мену не была раньше знакома с Фальвиной, даже ни разу ее не видела. Но
всему свое время. Старухи разберутся. Тут можно не беспокоиться.
- Ты, я думаю, не затаишь на меня обиду за то, что я тут наговорила.
Это к тебе не так уж и относится.
- Да нет, я не обиделась, - отвечает Фальвина.
- Что же до твоей толщины, - добавляет Мену, - так, во-первых, не
твоя тут вина, а потом, это вовсе не значит, что ты ешь больше других. -
(Слова эти могут сойти и за любезность, и за предупреждение, понимай как
знаешь.)
- Я и не думала обижаться, - повторяет кроткая как овца Фальвина.
Ладно, наши старухи договорятся. Каждая займет свое место. Я твердо
знаю, кто из них возьмет верх в этом курятнике, какая из двух старых кур
заклюет другую. Я весело кричу:
- Ну а теперь к столу, к столу!
Я сажусь на свое обычное место и указываю Мьетте место напротив.
Происходит небольшая заминка. После мгновенного колебания Тома, как
обычно, садится по правую руку от меня, Мейсонье - по левую. Момо
попытался было устроиться слева от Мьетты, но Мену убивает это желание в
зародыше, она сухо окликает сына и усаживает рядом с собой. Пейсу смотрит
на меня.
- Чего же ты ждешь, верзила? - спрашиваю я.
Смущенный и взволнованный, он решается сесть справа от Мьетты. Колен,
чувствующий себя более непринужденно, устраивается слева. Жаке все еще
стоит, и я киваю ему на стул рядом с Мейсонье, я уверен, что это его
вполне устроит, ему не придется наклоняться вперед, чтобы взглянуть на
Мьетту. Остается один прибор рядом с Пейсу, я указываю на него Фальвине.
Хотя вышло это случайно, но, на мой взгляд, очень удачно. Пейсу славится у
нас вежливостью, и он хоть время от времени будет поддерживать разговор со
старухой.
Я ем за четверых, но пью по обыкновению умеренно, тем более что мой
рабочий день еще не окончен, после ужина придется собрать совет, нам
необходимо кое-что обсудить. Я с удовлетворением замечаю, что щеки у Пейсу
снова порозовели. Я не хочу спрашивать у него в присутствии Жаке - тот и
так словно оцепенел от стыда и не смеет поднять на Пейсу глаз, - беспокоит
ли его рана. Он, вероятно, дожидался меня, чтобы снять повязку, но я
думаю, это лучше сделать завтра, а то вдруг рана снова закровоточит, когда
он опустит голову на подушку. Фальвина, уткнувшись в тарелку, не
произносит ни звука, что, полагаю, стоит ей немало усилий, и не спеша,
чтобы произвести на Мену хорошее впечатление, жует свои бутерброды.
Напрасный труд. Мену и глаз ни на кого не поднимает.
Одна Мьетта ведет себя совершенно естественно. А ведь сейчас она -
тот магнит, который притягивает к себе и наше внимание, и жар наших
сердец. Но это ее ничуть не смущает и, клянусь, даже не льстит ее
тщеславию. Она внимательно и серьезно, как ребенок, разглядывает нас,
порой она улыбается. Улыбается всем по очереди, не пропуская никого, даже
Момо, который кажется мне неправдоподобно чистым, - я и забыл, что только
сегодня утром нам удалось загнать его в ванну.
Во время ужина, хотя он и проходит оживленно, все же чувствуется
некоторая натянутость - дело в том, что я не хочу рассказывать при
новеньких о том, что произошло в "Прудах", да и само их присутствие,
несмотря на то, что они все время скромно молчат, нас сковывает: такое
впечатление, будто все, что обычно говоришь не задумываясь, при них
прозвучит фальшиво. И потом у них другие обычаи. Перед тем как сесть за
стол, они все трое перекрестились. Не знаю, откуда у них так повелось. Уж
конечно, не от Варвурда! Впрочем, это производит хорошее впечатление на
Мену, для которой все "пришлые" - дикари дохристианской эры.
Заметив это, сидевший слева Мейсонье толкнул меня локтем, а Тома
взглянул на меня с явным неудовольствием.
Более чем когда-либо, они чувствуют себя в меньшинстве - единственные
среди нас убежденные атеисты, для кого атеизм стал второй религией. До
Происшествия Колен и Пейсу, пусть и не так уж часто, но сопровождали своих
супруг в церковь (хотя, по их мнению, не мужское это было дело) и даже
причащались на Пасху. Что же касается меня, я не католик и не протестант,
а некий гибрид, порожденный двойным воспитанием: в пору становления моих
религиозных взглядов я как бы сидел сразу на двух стульях. Обе религии
нанесли друг другу непоправимый ущерб. Целые пласты веры рухнули во мне.
Не раз я говорил себе, что надо было бы разобраться, составить опись того,
что еще осталось. Не думаю, что я когда-либо соберусь это сделать. Во
всяком случае, в вопросах религии я не доверяю не только священникам. Я,
например, питаю живейшую антипатию к людям, которые похваляются тем, что,
мол, упразднили бога-отца, считают, что религия отжила свое, и тут же
заменяют ее не менее произвольными философскими фетишами. Должен
признаться-пока еще опись, о которой я говорил выше, не составлена, - что
меня привлекают все-таки сентиментальные религиозные обычаи моих предков.
Словом, еще не все нити порваны. И в то же время я прекрасно отдаю себе
отчет в том, что не быть противником - вовсе не значит быть сторонником.
Я не реагирую на подталкивание Мейсонье и делаю вид, что не замечаю
взгляда Тома. Неужели нас в Мальвиле ожидают не только борьба за обладание
Мьеттой, но еще и религиозные распри? Ведь оба наших атеиста прекрасно
поняли, что вновь прибывшие укрепят в Мальвиле клерикальный лагерь. И это
беспокоит их, тут они не могут положиться даже на меня.
После ужина я прошу Жаке развести огонь на втором этаже, и, как
только он возвращается, я поднимаюсь и говорю новеньким:
- Эту ночь вы проведете на втором этаже, устраивайтесь там на
тюфяках. А завтра что-нибудь придумаем.
Фальвина встает, она смущена, не зная, что нам сказать на прощание, а
Мену ни словом, ни взглядом не приходит ей на помощь. Мьетта чувствует
себя куда свободнее - может быть, потому, что она вообще ничего не может
сказать, - но она явно удивлена, и я знаю почему.
- Идите, идите, - говорю я, неопределенно махнув рукой. - Я вас
провожу.
И чтобы поскорее положить конец этой сцене, я легонько подталкиваю их
к двери; ни новенькие, ни старожилы так и не пожелали друг другу спокойной
ночи. Поднявшись на второй этаж, я, чтобы оправдать свое присутствие
здесь, делаю вид, что проверяю, хорошо ли закрыты окна и не слишком ли
близко к огню положены тюфяки. "Ну, спите спокойно", - говорю я и снова
делаю неопределенный жест рукой. В душе я очень огорчен, что вынужден так
сдержанно проститься с Мьеттой, мне кажется, что девушка смотрит на меня
вопрошающе.
Я ухожу. Но это отнюдь не значит, что я расстаюсь с ней. Я уношу ее с
собой-в мыслях, понятно, спускаясь по лестнице, ведущей из башни в залу,
где Мену уже убрала со стола и где мои товарищи, придвинув стулья к огню -
а мой стул стоит в центре, - ждут меня. Я усаживаюсь и тут же, взглянув на
них, понимаю, что комната все еще полна присутствием Мьетты и ни о чем
другом они сейчас не в состоянии думать. Первым о ней заговорит - готов
держать пари - Пейсу.
- Красивая девушка! - произносит он безразличным тоном. - Только уж
больно неразговорчива.
- Она немая.
- Да не может быть! - вскрикивает Пейсу.
- Нимома! - вопит Момо, преисполнившись сострадания и в то же время
скумекав, что теперь по своим лингвистическим возможностям он в Мальвиле
уже не на последнем месте.
Недолгое молчание. Нам всем жаль Мьетту.
- Мама! Она нимома! - снова кричит Момо, горделиво выпрямляясь на
стуле.
Мену молча вяжет. Что она будет делать, когда кончится шерсть?
Распустит, подобно Пенелопе, свое вязание?
- Чего зря горланить? - обрывает она сына, не поднимая головы. -
Слышала. Я-то не глухая.
Я суховато замечаю:
- Мьетта не глухая. Она немая.
- Ну что ж, значит, долго торговаться вам с ней не придется... -
бросает Мену.
Нас коробит цинизм этого замечания, но мы молчим, не желая подливать
масла в огонь. И так как молчание затягивается, я начинаю свой рассказ о
том, как мы провели нынешний день в "Прудах".
В нескольких словах я описываю нашу военную эпопею. Не слишком
задерживаюсь и на семейных отношениях в клане Варвурда. Опять же, чтобы не
дать Мену в руки дополнительного оружия. Главным образом я рассказываю о
Жаке, о его покушении на Пейсу, о его пассивном соучастии, о том, что отец
внушал ему ужас. В заключение я говорю, что его надо будет в наказание
лишить свободы, просто принципа ради, чтобы он хорошенько запомнил: ты,
мол, поступал плохо и не вздумай браться за прежнее.
- И как ты представляешь себе это лишение свободы? - спрашивает
Мейсонье.
Я пожимаю плечами.
- Сам понимаешь, не станем же мы заковывать его в цепи. Просто лишим
права покидать территорию Мальвиля. В остальном он будет жить, как и все
мы.
- Вот тебе и на! - возмущается Мену. - Если бы меня спросили...
- А тебя не спрашивают, - обрываю ее я.
Я рад, что поставил старуху на место. Меня покоробило, что она даже
слова не сказала Фальвине на прощание. А ведь Фальвина - ее родственница.
К чему эта свара? Да и со мной она слишком много себе позволяет. То
обстоятельство, что в ее глазах я, так сказать, хозяин божьей милостью,
отнюдь не мешает ей - как когда-то было и с дядей - без конца меня пилить.
Должно быть, и с самим господом богом, даже когда она его просит о
чем-либо, она не может обойтись без грубостей.
- Я согласен с твоим предложением, - говорит Мейсонье.
Они все согласны. Еще и потому, что им приятно было слышать, как я
одернул Мену, это я вижу по их глазам.
Мы обсуждаем срок наказания, которому подвергнется Жаке. Предложения
разные. Самое суровоевидно, уж очень он испугался за меня - предлагает
Тома: десять лет. Снисходительнее всех Пейсу: один год.
- Не слишком же дорого ты ценишь собственную черепушку, - говорит
Колен со своей прежней улыбкой.
Он предлагает пять лет плюс конфискация всего имущества. Голосуем.
Принято. Завтра мне предстоит объявить Жаке приговор.
- Перехожу к вопросу безопасности. Кто знает, не бродят ли где-то
поблизости другие группки уцелевших после взрыва, готовые в любую минуту
напасть на нас. Отныне следует быть начеку. Днем не выходить без оружия.
Ночью во въездной башне, кроме Мену и Момо, должны оставаться еще двое
дежурных. Там на третьем этаже как раз есть свободная комната с печкой. Я
предлагаю разбиться на пары и дежурить посменно.
Мои товарищи в принципе согласны и начинают оживленно обсуждать
вопрос о том, как часто должны сменяться дежурные и как лучше составить
смены.
Минут через двадцать мы приходим к соглашению: Колен-Пейсу будут
дежурить по четным дням, Мейсонье-Тома по нечетным. Колен предлагаети все
его поддерживают, - чтобы я оставался в донжоне для организации обороны
внутри крепости, в случае если враг, застав нас врасплох, захватит первую
крепостную стену.
- А поскольку двое из нас, - замечаю я, - будут постоянно ночевать во
въездной башне, в донжоне освобождается место. Я предлагаю устроить Мьетту
в комнате рядом с ванной, на втором этаже.
При имени Мьетты оживление спадает и снова повисает молчание. В той
самой комнате-этого не знает один лишь Тома, - где собиралось в былые
времена наше Братство. Тогда мы часто говорили, понятно, для шику, что как
было бы здорово, если б с нами была девчонка, которая готовила бы нам и
"удовлетворяла наши страсти". (Это было мое выражение, я вычитал его в
каком-то романе, и оно производило сильное впечатление, хотя никто, в
сущности, толком не знал, что означает слово "страсть".)
- А те двое? - спросил наконец Мейсонье.
- Думаю, что останутся там, где мы их сейчас устроили.
Молчание. Все понимают, что у Мьетты в Мальвиле будет иной статус,
чем у Фальвины или Жаке. Но об этом пока ничего не сказано. И никто не
хочет уточнять.
Поскольку молчание затягивается, я решаюсь прервать его.
- Ну вот, - начинаю я, - настало время поговорить откровенно о
Мьетте. У меня только одно условие, все должно остаться между нами.
Я смотрю на них. Все согласны. Только Мену невозмутимо уткнулась
носом в свое вязание, поэтому я добавляю:
- Это относится также и к тебе, Мену, ты тоже должна держать язык за
зубами.
Она вкалывает спицы в вязание, свертывает его и встает.
- Пойду-ка я спать, - говорит она, поджав губы.
- Тебя, по-моему, никто не гонит.
- Да нет уж, лучше пойду.
- Послушай, Мену, нечего лезть в бутылку.
- Я и не лезу, - говорит она, повернувшись ко мне спиной, наклоняется
к камину, чтобы зажечь мигалку, бормочет что-то невнятное и, судя по ее
тону, видимо, что-то не слишком лестное по моему адресу.
Я молчу.
- Останься, Мену. - говорит, как всегда вежливо, Пейсу. - От тебя у
нас нет секретов.
Я многозначительно смотрю на старуху, но не произношу ни слова.
Откровенно говоря, я буду даже рая, если она уйдет. Мену продолжает
ворчать. Я улавливаю слова "загордился", "не доверяет". Я прекрасно
понимаю, о ком идет речь, но упорно храню молчание. Про себя замечаю, что
она что-то уж слишком медленно зажигает свою мигалку. Должно быть,
надеется, что я предложу ей остаться. Но ее ждет разочарование.
Она действительно разочарована, и к тому же полна негодования.
- Ну все, идем, Момо! - бросает она отрывисто.
- Атитись, атипока! (Отвяжись, ради бога.), - хнычет Момо, ему явно
интересно.
Да! Неудачную минуту выбрал бедняга Момо, уж лучше б ему сразу
послушаться! Мену перекладывает мигалку из правой руки в левую и, широко
размахнувшись, своей маленькой сухонькой десницей отвешивает ему
здоровенную оплеуху. И тут же поворачивается к нему спиной, а он покорно
плетется за матерью. В который уж раз меня поражает, как этот здоровенный
бугай в свои сорок девять лет позволяет бить себя своей крошечной матери.
- До свидания, Пейсу, - говорит Мену на прощание, - до свидания и
спокойной ночи.
- Тебе также, - отвечает Пейсу, несколько смущенный персональным
вниманием.
Она удаляется, и Момо, который тащится за ней следом, с силой хлопает
дверью: это он вымещает на мне - правда, с почтительного расстояния -
обиду, нанесенную ему матерью. Впрочем, завтра они оба будут на меня
дуться. За полвека соединяющая их пуповина так и не оборвалась.
- Итак, - начинаю я, - Мьетта. Поговорим о Мьетте... В "Прудах", пока
Жаке с Тома хоронили Варвурда, я бы мог спокойно переспать с Мьеттой и,
вернувшись сюда, заявить: "Мьетта принадлежит мне... Это моя жена, и никто
не смеет к ней прикоснуться".
Я смотрю на них. Никакой реакции, во всяком случае, внешне все
спокойны.
- Но если я этого не сделал, этого не должен делать и никто другой.
Короче говоря, по моему мнению, Мьетта не должна стать собственностью
одного из нас. Да и как можно говорить о ней как о чьей-то собственности?
Она сама себе хозяйка. И может поддерживать отношения, с кем хочет, какие
хочет, когда хочет, согласны?
Продолжительное молчание. Никто не произносит ни слова, они даже не
смотрят на меня. Институт моногамии настолько укоренился в их сознании,
ему подчинено столько рефлексов, воспоминаний, чувств, что они не способны
принять, не способны даже представить себе уклад жизни, ее отрицающий.
- Тут есть две возможности, - произносит Тома.
Ага, заговорил первым, так я и думал!
- Мьетта выбирает одного из нас, и все остальные исключаются...
Я не даю ему закончить.
- Заявляю категорически, подобного положения я не приму, даже если
избранником окажусь я сам. А если избранником окажется кто-то другой, не
соглашусь с исключительностью его положения.
- Прости, пожалуйста, - продолжает Тома, - но я не кончил.
- Продолжай, Тома, - любезно говорю я. - Я прервал тебя, но ты вправе
высказать свое мнение.
- И на том спасибо, - отвечает Тома.
Я молча, с легкой улыбкой обвожу всех взглядом. В старые времена, еще
в дни Братства, мне всегда удавался этот прием, и я убеждаюсь, что и
сейчас он не потерял прежней силы: авторитет противника подорван благодаря
моему терпению и его собственной обидчивости.
- И вторая возможность, - продолжает Тома, но, видно, мое
вмешательство несколько охладило его пыл. - Мьетта спит со всеми, и это
абсолютно безнравственно.
- Безнравственно? - спрашиваю я. - Почему же безнравственно?
- По-моему, это и так ясно, - отвечает Тома.
- Отнюдь не ясно. Не стану же я принимать на веру поповские бредни.
Приписать Тома "поповские бредни"! Я наслаждаюсь про себя этим мелким
коварством. Но о том возрасте, который мы обсуждаем, наш милейший Тома
судит с апломбом - и в то же время совсем наивно.
- Вовсе это не поповские бредни, - возражает Тома раздраженно, и это
раздражение идет ему лишь во вред. - Не станешь же ты отрицать, что
девушка, которая спит со всеми, - шлюха.
- Чепуха, - парирую я. - Шлюха - это девушка, которая спит за деньги.
Именно деньги делают это безнравственным. А не число партнеров. Женщин,
которые спят со многими, ты встретишь повсюду. Даже в Мальжаке. И никто их
не презирает.
Молчание. Тихий ангел пролетел. Мы вспоминаем Аделаиду. Всем нам,
кроме Мейсонье - он совсем еще юным обручился со своей Матильдой, -
Аделаида облегчила путь через юность. Мы признательны ей за это. И я
уверен, что Мейсонье, при всем своем целомудрии, жалеет об упущенном.
Тома, должно быть, поняв, что я опираюсь на общие для всех нас
воспоминания, молчит. А я продолжаю, теперь почти уверенный в победе.
- Тут вопрос не в морали, а в том, как мы сумеем приспособиться к
обстоятельствам. В Индии, Тома, есть каста, где пять братьев, к примеру,
объединяются и женятся на одной женщине. Братья и их общая супруга
образуют единую семью, которая занимается воспитанием детей, и никто из
них не спрашивает, чьи это дети. А поступают они так потому, что каждому
брату в отдельности содержать жену не под силу. Если им приходится идти на
создание такой семьи из-за крайней бедности, то у нас нет другого выхода,
так как Мьетта здесь единственная женщина, способная рожать.
Снова наступает молчание. Тома, чувствуя себя побежденным, видимо,
отказался от дальнейшего спора, а остальные, кажется, предпочитают
молчать. Однако они должны высказать свое мнение, я вопросительно на них
смотрю и спрашиваю:
- Так как же?
- Не очень мне это нравится, - говорит Пейсу.
- Что "это"?
- Да этот самый обычай, в Индии.
- Дело не в том, нравится или нет, дело в том, что такова
необходимость.
- Все равно, - стоит на своем Пейсу, - одна женщина на несколько
мужчин, нет, я против.
Молчание.
- Я того же мнения, - поддерживает его Колен.
- Я тоже, - вторит Мейсонье.
- И я, - произносит Тома, и его улыбка ужасно раздражает меня.
Я смотрю на огонь. Произошло нечто удивительное: я оказался в
меньшинстве! Я побежден! С тех пор как в двенадцать лет я, так сказать,
возглавил коллективное руководство Братства, подобное случается впервые. И
меня это искренне огорчает, хотя я и сознаю, что это самое настоящее
мальчишество. Но мне не хотелось бы, чтобы присутствующие заметили это, и
я пытаюсь как ни в чем не бывало перейти к следующим стоящим на повестке
дня вопросам. Но мне это плохо удается. Сжимается горло. В голове
полнейшая пустота. Мало того, что я потерпел поражение, мое молчание
выдает мою растерянность.
Спас меня, естественно сам того не желая. Тома.
- Вот видишь, - говорит он без излишней деликатности, - моногамия
победила.
Правда, и я не без греха. Он еще не забыл мне "поповских бредней".
Замечание Тома встречается холодно. Я обвожу взглядом своих
приятелей. Лица у них красные, чувствуют они себя неловко, мое поражение
смущает их не менее, чем меня самого. И главное, скажет мне позднее Колен,
надо же такому случиться - как раз в тот день, когда ты столько для нас
сделал. Их смущение подбадривает меня.
- Будем считать, что мы проголосовали, и я подчиняюсь большинству.
Однако следует до конца уяснить, что означает это решение. Значит ли оно,
что мы заставим Мьетту выбрать себе единственного партнера и оставаться
при нем?
- Нет, - отвечает Мейсонье. - Конечно, нет. Мы не будем ее неволить.
Но если она захочет выбрать себе одного мужа, мы ей не помеха.
Хорошо. Теперь все ясно. Все дело в выборе слов. Я говорю "партнер",
он говорит "муж". Мне так хотелось заметить коммунисту Мейсонье, что у
него мелкобуржуазные представления о браке. Но я мужественно одергиваю
себя. И смотрю на остальных.
- Это вас устраивает?
Да, их это устраивает. Да здравствует брак! Долой адюльтер, даже
узаконенный! Уставная мораль все еще жива. Но лично я убежден, что все эти
весьма похвальные принципы меньше всего приемлемы в нашей общине,
состоящей из шести мужчин, на которых приходится всего одна-единственная
женщина. Но против большинства не пойдешь. Позиция моих приятелей
представляется мне максималистской и бессмысленной: по их мнению, лучше уж
не иметь женщины до конца своих дней, чем делить ее с другими. Впрочем,
каждый из них, конечно, надеется оказаться счастливым избранником.
Я молчу. Меня тревожит будущее. Я боюсь лжи, ревности и даже
покушений на убийство. А также (почему бы не признаться в этом сейчас) я
мучительно жалею, что Мьетта не стала моей в "Прудах", когда была такая
возможность. Не очень же я вознагражден за то, что сумел "подавить свои
страсти", как говорили мы во времена Братства.
На другой день, на заре, после отвратительно проведенной ночи, меня
разбудили мощные удары колокола, кто-то трезвонил в него что было сил.
Этот большой церковный колокол я купил как-то на распродаже и повесил его
у въезда в замок, с тем чтобы посторонние и туристы, желавшие попасть в
Мальвиль, могли им пользоваться. Но звонил он так раскатист
...Закладка в соц.сетях
