Жанр: Драма
Строговы
... ореха масло бить будут.
Велели каждую шишку сторожить пуще глаза. За кедровник-то, говорит, этому,
из уезда, Адамову, что ли, дед Евдоким с Демьяном два борова увезли да
жеребенка отдали. А Михайла тоже задаваться стал. Сначала рассказал все,
а потом давай нас гнать. Андрюшку так стеганул, что аж кровь проступила.
Все равно мы ему этого так не спустим! Подкараулим в переулке и трахнем по
башке кирпичом. Гагара конопатая! Ноги растопырил...
Возмущенный Максимка уселся на порог и, стаскивая с ног бродни,
продолжал посылать юткинскому работнику все новые и новые угрозы.
Дед Фишка выслушал внука с великой скорбью на лице, взглянув на
Матвея, сокрушенно покачал головой. Все поняли: этим сообщением внука
старик опечален до крайности.
Анна сеяла муку. Слушая рассказ сына, придержала сито в руках. Когда
Максимка кончил рассказывать, она бросила сито на лавку и проговорила
запальчиво:
— Так я и знала! Ох, ныло у меня сердце! Да и сон вчера видела
нехороший. Вижу, будто собрались мы, бабы, — я, Аграфена Судакова,
Пелагеюшка Мартына Горбачева, Устинья Пьянкова, — и роем косогор у церкви.
Подходит будто моя мама и говорит:
Вы что, бабы, тут делаете?
—
Да вот,
говорим, печь мастерим
, —
Да какая же, говорит, это печь? Посмотрите, у
нее весь под провалился
. Взглянули мы в чело и видим: под весь выгнулся,
а шесток будто в яму рухнул. Проснулась я и думаю:
Быть какой-то беде
. А
беда-то — вот она, подкатила на вороных.
— О, милая моя, видеть печь во сне худо, очень худо, — вступила в
разговор Агафья. — За год до того, как умереть Захарке, начали мне сниться
печи. Я все ждала: вот, думаю, какая-нибудь печаль нагрянет. Тот год все
ребятишки что-то прихварывали. Как бы, думала, не умер кто. Вам я ничего
не говорила, все это про себя на уме держала. Вижу — нет, все, слава богу,
здоровы. Начала было я и веру в сны терять. А тут вдруг это самое с
Захаркой...
Анна слушала свекровь с большим нетерпением. Как только Агафья,
всхлипнув, замолчала, она повернулась к Матвею, сидевшему на кровати, и с
раздражением крикнула ему:
— Что молчишь, радетель мужицкий? Кедровник отберут — где деньги на
подати брать будешь? А ребятишек на какие доходы-приходы одевать станешь?
Или, думаешь, губернатор способие с нарочным пришлет: нате, дескать,
мужички! Дожидайтесь! Батя с Демкой его поди семь раз уже обдарили,
губернатора вашего. Эх вы, ротозеи! Мало вас, чертей, дураков,
обманывают...
— Да перестань ты! И без того тошно, — вскакивая с кровати, сказал
Матвей.
Он схватил картуз, надвинул его на лоб и вышел из дому, хлопнув
дверью.
Выйдя в огород, Матвей долго стоял, глядя в ту сторону, где рос
кедровник. В ушах звучал голос Анны:
Эх вы, ротозеи!
Это было сказано
резко-обидно, но очень верно.
Да, ждать от губернатора нечего. Надо что-то делать. Но что? С какой
стороны приступить к делу?
— думал он.
Вечер наступил тихий, ясный. Пряно пахло коноплей. На капустных
листах поблескивали капельки росы. Предвещая вёдро, на насестах
перекликались звонкоголосые петухи. Во дворах мычали коровы... Было
слышно, как где-то по соседству упругая струя молока ударяла в жестяной
подойник. Далеко за селом, на лугах, большой красноватой звездой сиял
костер. Это ребятишки, уехавшие в ночное, жгли сухой тальник. В маленьких
оконцах бань светились огоньки. Сумрак становился непрогляднее и гуще.
Через свой двор Матвей направился к Мартыну Горбачеву. Надо было идти
в баню, но Матвею не терпелось. Мартын мог посоветовать что-нибудь
дельное.
В избе Горбачевых было темно и по-нежилому тихо. Матвей подошел к
окну, постучал. В нижний квадрат оконной рамы, где когда-то находилось
стекло, высунулась вихрастая голова сынишки Мартына Горбачева.
— Тятя дома? — спросил Матвей.
— Ни тятьки, ни мамки нету, дядя Матвей.
— Где они?
— Вторую неделю у попа на полях жнут.
— Сегодня приедут?
— Нет, когда им!
Матвей не торопясь пошел улицей. Повернул к дому Калистрата Зотова,
постучал в белый наличник. Зотиха открыла окно.
— Сам-то дома? — спросил Матвей.
— Приезжал, в бане вымылся и опять на поля уехал.
— Завтра не приедет?
— Нет. Теперь до будущей субботы. Страда, Захарыч. Вы начали жать?
Матвей, не слушая Зотиху, шагал уже к дому Архипа Хромкова. Однако и
тут его постигла неудача.
— И не приезжал еще. Видно, с делами не управился, — объяснила
старуха, мать Архипа.
Матвей вышел на середину улицы и остановился в раздумье.
Прозеваем кедровник. Прозеваем. Что делать?
Его охватило отчаяние. Казалось, что кедровник безвозвратно потерян.
Но Матвей быстро подавил в себе это чувство. Он хотел побывать еще у
Кирилла Бодонкова, да вспомнил, что давно пора идти в баню, и поспешил
домой.
В баню с Матвеем отправились сыновья и дед Фишка. Мылись молча. Дед
Фишка парился с остервенением. Можно было подумать, что он за что-то
злится на самого себя. На полках было так жарко, что старик на руку, в
которой держал веник, надел рукавицу, Артем и Максимка сидели на полу,
уткнув головы в колени. Когда они вымылись и ушли, а дед Фишка, полежав в
предбаннике, отдохнул, Матвей спросил его:
— Дядя, ты у переселенцев в Подтаежном и Ягодном бывал?
— Был раз, Матюша. Давно, по первости еще, когда они только селиться
начали.
— У тебя там знакомства есть с кем-нибудь?
— Нет, Матюша, чего нет, того нет. А, к примеру, зачем тебе?
Матвей не стал скрывать от старика свои мысли.
— О кедровнике, дядя, я все думаю. По всему выходит — не миновать нам
драки. Своих-то, волченорских мужиков, легко поднять, а как с
переселенцами быть? Есть у меня такая думка: побывать у них, потолковать о
том, чтобы выступить сообща.
Дед Фишка согласился.
— Так, так, Матюша, без новоселов начинать это дело никак нельзя. За
ними половина кедровника.
Старику очень хотелось помочь племяннику добрым советом, по придумать
он ничего не мог. Жизнь прожита большая, а то, что замышлял племянник,
было впервые.
Они ушли из бани, ни о чем не договорившись. Ночь Матвей провел не
смыкая глаз. Он просидел у окна от вечерней зари до утренней. За ночь
искурил целый кисет табаку. Завалинка под окном была усеяна окурками. На
рассвете Агафья проснулась, поднялась доить коров. Увидев сына у окна,
изумилась:
— Ты что это так рано поднялся?
— Я еще не ложился, мама.
Агафья подошла к сыну, обняла его и зашептала:
— Ты, сынок, от думки умом, смотри, не свихнись. Что ты один за всех
страдаешь? Кедровник не одним нам нужен. Пусть и другие мужики
призадумаются. Небось вон Кирюха Бодонков спит с вечера, и нет ему ни до
кого дела.
— В том-то и беда, мама: живем каждый сам по себе, а посмотришь —
всех одна нужда точит.
Он хотел сказать что-то еще, но Агафья прижала его к своей груди. От
ласки матери на минуту ему стало хорошо, безмятежно, он почувствовал себя
совсем маленьким.
Мать гладила теплой, немного шершавой ладонью его лицо, и ему
казалось, что голос ее доносится откуда-то издали:
— Давно ли я тебя на руках носила? Подумаешь, будто вчера это было. А
ты уж вон с бородой. Ишь какую отпустил! Еще годков десять, а там и к
старости денечки покатятся. Я-то зажилась. Жадная до жизни. Захар поди уж
поджидает меня там. Помру, сынок, в поминальник Записать не забудь. Бог
хоть и не жалует нас радостью, а все-таки... Э, на дворе-то вовсе
рассвело. Ну, иди, иди, поспи. Утро вечера мудренее. — Она проводила его
до дверей горницы и пошла в куть за подойником.
2
Дед Фишка шел к новоселам в Ягодный.
Дорога тянулась полями. Страда началась недавно, и суслонов на полях
было еще мало. Ветры и дожди, пронесшиеся со снежной крупой и градом,
оставили на посевах отметины. Рожь поникла, а в некоторых местах стлалась
по земле, как сочная кормовая трава-вязель. Невызревший, желтый с
зеленоватым отливом овес свалялся, зато желтовато-коричневый ячмень,
невысокий и упругий стеблем, уже выправился и, покачиваясь, шелестел
короткими усатыми колосьями.
Дед Фишка на ходу срывал то колосок ржи, то ячменя и, вылущив зерна,
брал их в рот. Зерна были безвкусные, немного горьковатые.
Кедровыми орешками позабавиться бы теперь
, — думал он, посматривая
туда, где за мелким березником виднелся кедровник.
Чувствовалось приближение осени. Зелень леса и трав поблекла. Квелые
березовые листки покрылись желтоватыми пятнами. Макушки осин перекрасились
в горящий малиновый цвет. Солнце пекло изнуряюще, но небо стало уже не
летнее. Облака двигались стремительно, непрерывно и были не меловые, как в
июне, а темно-сизые, с косматыми краями. Горизонт на западе редко очищался
от туч. Если б не юго-западный ветер, сгонявший тучи в сторону, над полями
волченорских мужиков стояло бы затяжное ненастье.
Увидев возле дороги куст боярки, дед Фишка повернул к нему, нарвал
горсть спелых ягод и, отправляясь дальше, рассуждал сам с собой:
Боярка поспела. Раньше в эту пору мы с Матюшей в отход на Юксу
собирались
.
Он припомнил, какими хлопотливыми и отрадными были эти дни, и грустно
усмехнулся.
Все, брат Фишка, как ветром сдуло, — мысленно говорил он, обращаясь
сам к себе, — ни пасеки, ни Юксы, ни кедровника. Да, может, пора уж и на
покой. — У старика защемило в груди, но он быстро спохватился: — Погоди,
что это я! В уме ли? Матушка-то на сто четвертом убралась. До ее лет мне
еще жить да жить. А там, гляди, подфартит — и сверх того годков десяток
прихватить сумею. Нет, умирать мне теперь нельзя. Надо еще должки кое-кому
отплатить. Степан Иваныч... дождется! Сваты Юткины, Демка Штычков. Да
теперь еще этот черт Адамов. Ишь сколько накопилось!
Эти мысли окончательно вернули старику бодрость, и он легко и быстро
дошел до поселка.
Дед Фишка не узнал Ягодного. Вместо соломенных балаганов, которые он
видел в свое первое случайное посещение, теперь здесь стояло несколько
крепких изб. Правда, большинство новоселов жило еще в землянках, вырытых
по берегу буерака.
Обживаются мужики помаленьку, — подумал дед Фишка и с интересом
осмотрел сруб крестового дома, стоящий возле дороги, на отшибе от
поселка. — Ничего себе, ладный домишко будет, одних окон восемь
, —
отметил он про себя.
Старик посидел на бревнах, отдохнул, покурил и пошел к землянкам.
Матвей велел ему завести знакомство с такими мужиками, у которых и
достатку-то — полупустой надел земли да несобранный пай кедровых шишек.
Когда перед ним показалось несколько труб, торчавших из низких крыш,
застланных на два ската свежим, плотным дерном, он решил зайти в самую
крайнюю землянку. К ее дверям пришлось спускаться по тропке, круто
спадавшей по берегу буерака.
Землянка поразила его своей величиной. Тут было просторно, как в
хорошей избе. В одном углу стоял большой стол, в другом — кровать; русская
печка была обычного размера, с широким шестком и тремя вместительными
печурками. Для полного вида не хватало полатей. В землянке стояла приятная
свежесть. Дед Фишка помолился, нарочно как можно громче поздоровался.
Спавший на кровати хозяин очнулся, приоткрыл на секунду глаза и
пробормотал:
— Тебе чего, дед Андрей?
Он что, бредит?
— подумал дед Фишка и сказал со смешком в голосе:
— Сроду Финогеном, хозяин, кличут.
Мужик поднял голову, протер кулаком глаза.
— Обмишурился, старик, я. Проходи, садись. Из каких краев будешь? —
Потягиваясь и зевая, мужик поднялся, почесывая круглую облысевшую голову.
Дед Фишка не без радости подумал:
Один-одинешенек дома. Сейчас я ему
размалюю о кедровнике
.
Дед Фишка присел на скамейку у стола, спросил хозяина:
— Не староверы? Трубку запалить дозволишь?
— Давай разжигай! Сам ее редко из зубов выпускаю. — Хозяин приподнял
подушку, взял кисет, кремень, трут, кресало и подал старику.
Дед Фишка, в свою очередь, достал свой кисет и, подав его хозяину,
смеясь, предложил:
— Запали моего. Слаще картузного. Турка такой не курит. А уж они,
говорят, знают скус в табачке.
Мужик охотно принял из его рук кожаный кисет и запустил в него
трубку.
Прошло не меньше минуты, прежде чем дед Фишка, раскурив трубку, начал
обычный разговор:
— Как поживаете на вольной земельке, хозяин?
— Живем помаленьку, — лениво ответил мужик.
— Урожаишко-то как ныне, ладный?
— Озимые добрые. Яровые поплоше.
Дед Фишка недовольно крякнул. Не нравились ему короткие, односложные
ответы мужика.
Бирюк! Чистый бирюк, — про себя обругал его старик и подумал: — Ну,
погоди, я тебя не мытьем, так катаньем
, — и, заглянув мужику в глаза,
начал о своем, главном:
— Шишковать-то собираетесь? Орех ноне есть. У нас в Волчьих Норах
мужики ждут не дождутся, когда настанет пора в кедровник выходить. Выбился
за лето народ из деньжонок.
Эти слова, по-видимому, тронули мужика, и он оживленно сказал:
— Что там шишкобой! Гривенник заработаешь, а тем временем на полях
рубль потеряешь...
Не стоило пока противоречить мужику, но и соглашаться во всем с ним у
деда Фишки тоже не было желания. Подергав себя за мохнатые брови, он
сказал:
— Если, нычит, на полях есть что убирать, да ведь не у каждого там
густо бывает. У нашего брата при хорошей погоде всей уборки на неделю.
Земли тут черт кочергой не мерял, а хвати — сеять негде, кругом пни да
колоды.
Мужик заметно насупился и молчал. Это удивило деда Фишку. Знал он,
что ничего так не любят новоселы, как разговоры о неудобствах хваленой
сибирской земли.
Вот холерский, и на эту удочку не клюет!
— чуть не вслух прошептал
дед Фишка.
Он выбил кресалом из кремня искорку и, раздув ее, положил трут в
потухшую трубку. Как вести разговор дальше, он не знал. Прикинув кое-что в
уме, он решил идти напропалую.
— До нас, хозяин, слушки дошли, — заговорил он, нарочно понизив голос
и желая этим придать своим словам наибольшую значительность, — будто царь
повелел по всей матушке России отобрать у бедных мужиков землю и отдать ее
богатым. Как жить-то, хозяин, будем?
— А тебе что, не нравится, радетель голоштанный? Правильно
царь-батюшка придумал, — резко возразил новосел. — У бедного мужика земля
все равно без толку пустует, а справный хозяин ее засеет.
Чего-чего, а таких слов дед Фишка никак не ожидал.
Эге, на богача, видать, нарвался, холера его задави
, — наконец
догадался он и, чтобы удостовериться в этом, сразу переменил разговор.
— Просторная у тебя, хозяин, землянка. Горница! — окинув еще раз
взглядом землянку, проговорил дед Фишка. — А в избе все же лучше жить. Тут
кто-то на краю поселка крестовый дом строит, таких домов и у нас в Волчьих
Норах раз-два и обчелся.
— Это мой сруб. Осенью переезжать буду, — проговорил мужик спокойно.
Дед Фишка был окончательно сражен и долго молчал, не находя, что
сказать. Мужик заметил это и как-то недружелюбно покосился на гостя. Дед
Фишка понял, что его замешательство замечено, и поспешил возобновить
разговор:
— Окон больно много, парень, понаделал. Одного стекла на полста
рублей уйдет.
— А ты что, стекло продажное имеешь?
— Как же, у меня, нычит, стеклянный магазин в городе, рядом с
губернаторской фатерой, — попробовал пошутить старик.
Однако шутка нисколько не тронула хозяина. Пришла пора уходить. Дед
Фишка взял свой картузишко и хотел было уже откланяться, но в это время
дверь землянки раскрылась и один за другим вошли два мужика. Они
остановились у порога, перекрестились и почти в голос проговорили:
— До твоей милости, Касьян Тимофеич.
— Хлеба поди опять пришли просить? — спросил хозяин.
— Слыхали, Касьян Тимофеич, будто людей на жатву ищешь, — проговорил
один из мужиков, — зашли узнать.
— Людей надо, — подтвердил хозяин.
— Как нанимаешь-то, подесятинно или еще как? — спросил опять тот же
мужик.
— Посуслонно. Девятнадцать суслонов мои, двадцатый ваш.
Мужики переглянулись, а дед Фишка выразил свое мнение вслух:
— Дешево платишь, хозяин!
— Четырнадцать суслонов твоих, пятнадцатый наш. Вот так, на худой
конец, пойдет, — сказал один из мужиков.
— Нет, так не пойдет.
— Значит, не уступишь?
— Нет. Я вас не зову, другие найдутся.
— Ну, раз нет так нет. Пошли, Лексей!
Мужики не торопясь, по-видимому, не теряя надежды на то, что хозяин
передумает и остановит их, вышли. Дед Фишка поспешил за ними.
— Старик, а ты зачем приходил? — крикнул вдогонку ему хозяин.
Дед Фишка ответил уже от двери:
— Подработать у тебя на жатве думал. Да скупо платишь.
Он остервенело хлопнул дверью и выругался.
— Ну, и жила ваш Касьян! — заговорил дед Фишка, догоняя мужиков.
Те оглянулись, зашагали медленнее.
— А ты, дед, что, тоже из-за куска хлеба по белому свету мыкаешься?
Издалека?
— Какой там издалека... Сосед ваш, волченорский.
— Из Волчьих Нор? Гляди-ка! — удивились мужики. — У вас там своих
богатеев полно.
— Богатеи есть, да заработка хорошего нету. А задарма кому охота горб
гнуть?
— Ну вот, Лексей, а ты в Волчьи Норы все меня звал:
пойдем
да
пойдем
.
— Да и пойдешь, Мирон. Дорого ли, дешево ли дают, пойдешь. С голоду
помирать не станешь.
Дед Фишка поддакнул:
— Истинная правда, Лексей. Брюхо, оно дюже по еде тоскливое.
Худо-бедно, а два раза в день, нычит, подай ему питание какое там ни на
есть.
Увидев лежащие у тропки осиновые бревна, дед Фишка проворно подбежал
к ним, сел и сказал мужикам:
— Лексей, Мирон, садитесь, покурим.
Мужикам торопиться было некуда, и они с удовольствием приняли
приглашение словоохотливого и приветливого спутника.
Когда оба закурили из кисета деда Фишки, он спросил их:
— Ну, как тут, в Сибири-то, обтерпелись мало-мало?
— Живем. Нам одна цена, что тут, что там. В Расее к барину на поклон
ходили, тут к Касьяну Тимофеичу ходим, — хмуро проговорил Мирон. —
Конечно, простору тут больше, а подступиться к земле нашему брату никак
невозможно. Леса! Один разве совладаешь с ними?
— А из России доходят слушки об жизни? Как там теперь народишко
живет? — спросил дед Фишка, подсыпая в свою трубку щепотку самосада.
— Слушки есть. У многих родня в Тамбовской осталась. Письма пишут, —
опять заговорил более общительный Алексей. — Ну, да радости никакой нет в
тех письмах. Из году в год мужику все туже приходится. Вот хоть бы эти
самые отруба. Богатому тут и землицы побольше да получше, и поблажки
всякие по налогам, и деньги из банка. А вздумал кое-кто из маломощных на
хутора выделиться, так что получилось? Деньги в банк в срок не внес, ну и
пиши пропало. Вертайся в деревню и живи бобылем: ни земли, ни скота, ни
двора — все с молотка продано.
Алексей помолчал, посмотрел в одну сторону, потом в другую и
продолжал:
— Гляди, опять скоро волнение будет. Мужик не двужильный, не выдержит
долго такой жизни. В пятом году с дробовиками и вилами на бар ходили.
— Ишь ты! Знать, край жизни подошел, по пустяку дробовик не
схватишь, — вставил дед Фишка.
— Наша деревня тоже вся подымалась, — продолжал рассказывать
Алексей. — Вот Мирон после того десять недель в остроге сидел.
— Чего, Лексей, поминать старое?.. Что было, то прошло, — сказал
Мирон.
И по тому, как было сказано это, дед Фишка понял, что Мирон недоволен
болтливостью Алексея. Старику захотелось, чтоб Мирон почувствовал в нем
своего человека, поэтому, как бы невзначай обмолвившись, он сказал:
— Кто в остроге не бывал! Я сам с племянником Матюшей, однако, недель
двенадцать отсидел. Правда-матушка не легко дается.
Количество недель, проведенных в каталажке, дед Фишка для большего
веса преувеличил, но расчет оказался правильный. Мирон повеселел и сказал
с улыбкой:
— Стало быть, острог — знакомое место, дедушка?
— Испытанное, Мирон, — важно ответил дед Фишка и, решив, что таиться
больше нечего, откровенно рассказал об Адамове, о орошении губернатору и с
чем пришел к новоселам.
— Теперь наши мужики другое направление взяли, — закончил он свой
рассказ, — думают силой кедровник отстоять. Одно у них сумленье — вы,
новоселы. Подыматься всем миром надо. Мне вот препоручили к вам сбегать,
узнать, какой ваш ответ будет. Без кедровника нам не жить.
— Умно придумано, — первым откликнулся Алексей. — Знать, есть у вас
башковитые мужики. Передай им — поддержим, пусть не сумлеваются.
— Все до одного поддержим, — подтвердил Мирон. — Сегодня же
взбаламутим мужиков.
— Еще вашим соседям в Подтаежный шепнуть надо. Как дело у нас
поспеет, мы вам гонца пошлем, а то я и сам добегу. Но, чур, мужики, до
поры до времени — молчать. Чтоб ребятишкам и бабам, боже упаси, ни-ни!..
— В Подтаежный сегодня дойду, там брат у меня поселился, а о бабах не
думай, дедушка, молчать умеем, — проговорил Мирон.
— Вот и хорошо, Миронушка! — Дед Фишка поднялся с бревна и начал
прощаться.
— А как зовут-то тебя, дедушка? — спросил Алексей. — Ежели какой
совет потребуется, так чтобы знать.
— Найти меня, браток, проще простого. Как зайдешь в Волчьи Норы,
спрашивай любого: где, мол, тут живет дед Фишка? Меня там каждый знает.
— Так ты и есть Фишка?! — воскликнули оба новосела, осматривая
старика с головы до ног.
— Я самый, в точности и при полной обмундировке, — засмеялся дед
Фишка.
— Знаем, знаем тебя, дед. По слухам знаем, — сказал Алексей. — В
прошлом году зверь повадился во дворы к нам ходить. Так в народе-то все и
говорили:
Надо, дескать, в Волчьи Норы к деду Фишке ехать, он живо на
медведя управу найдет
.
Дед Фишка весело захохотал.
— Это можем! Мы с племянником Матюшей перебили их пропасть. Ну,
Лексеюшка, Миронушка, дай бог вам удачи!
Дед Фишка еще раз пожал мужикам руки и скрылся в мелком густом
березничке.
Перед тем как лететь на гречиху, утки собирались на озеро каждый день
в одно и то же время.
Это случалось в те недолгие минуты, когда день, сияющий,
прозрачно-голубоватый, уже кончался, а вечер еще не наступал и лишь
подкрадывался откуда-то издали.
Утки слетались сюда поодиночке и парами со всех болот, запрятанных в
перелесках. В несколько минут светлое, поблескивающее гладью воды озеро
становилось пестрым. Крякая, шумно взмахивая крыльями, ныряя, утки
суетились тут до тех пор, пока не гасла над лесом вечерняя заря.
С наступлением сумерек они стайками взмывали в воздух и улетали на
поля клевать гречиху.
Матвей сидел на берегу озера в шалаше. Со всех сторон шалаш окружала
высокая, густая осока. Зная, какими чуткими бывают в эту пору утки, он
старался не шевелиться, хотя в крохотном шалаше было тесно и неудобно. О
том, что творилось на озере, он догадывался только по звукам. То и дело до
него доносились всплески воды. Утки, отяжелевшие от сытной еды, шлепались
в воду с полного лёта.
Когда Матвей наконец поднял голову и взглянул на озеро, дыхание его
остановилось. Озеро почти сплошь было покрыто утками. Зная, что стрелять
ему придется только дважды, да и то второй раз влет, он глазами искал
такое место, где утки сидели плотно одна к другой.
Осторожно, боясь спугнуть уток, он стал прицеливаться. Но вдруг
раздался гулкий топоток. Матвей взглянул на дорогу. Прямо к озеру скакал
верховой.
Спугнет
, — подумал Матвей и не успел спустить курок, как утки
встревоженно, с шумом поднялись с озера.
Матвей с досады выскочил из шалаша и выстрелил им вдогонку. Одна утка
закрутилась, стала падать, но тут же выровнялась и так круто и быстро
полетела вверх, что скоро поднялась выше других.
Матвей проводил ее взглядом и посмотрел на дорогу. Верховой
приближался с большой скоростью и мелькал за черемуховыми кустами. Когда
он выехал из-за кустов, Матвей закричал:
— Черти тебя носят! Ни раньше, ни позже!
— Не ругайся, дело есть, — подъезжая, проговорил Мартын Горбачев. — Я
тебя по всем полям ищу. Артемка твой сюда меня направил.
Уток, говорит,
пошел на озеро бить
.
— С тобой набьешь. Слышишь ведь, что не стрелял, взял бы да обождал
немного, — с нескрываемым чувством досады проговорил Матвей.
— А мне и в голову не пришло, — улыбнулся Мартын. — Не до этого,
брат. Сейчас у меня Евдоким Юткин был.
— Что ты говоришь? Зачем? — спросил Матвей, сразу обмякнув.
— О кедровнике тревожится. Видно, кто-то стукнул, что народ начеку. В
сторожа меня нанимал.
— Нанял? — спросил Матвей.
— Да ты что, в уме? — воскликну
...Закладка в соц.сетях
