Жанр: Драма
Строговы
... родителю.
Дома никого не было. Агафья и Маришка ушли в огород, Анна к бабам —
посудачить, дед Фишка отправился за село вырубить черемуховый корень для
новой трубки, а сыновья разбрелись по товарищам. Матвей присел на
табуретку и вытащил письмо. Только начал читать — в избу вбежал Максимка.
— Тятя, у Штычковых гуляют. Ворота настежь, а посередь двора чуть не
полубочье с вином. Демьян всех ковшом потчует. Мужики в дым пьяные.
Матвей невольно поднялся, взглянул в окно, подумал:
Затевает, подлец, что-то. Вином задарма не станет поить. А что
затевает?
Максимка скрылся из дому так же внезапно, как и появился. Оставшись
один, Матвей дочитал письмо Антона Топилкина, все еще живущего в ссылке,
спрятал конверт в кисет и прошелся раз-другой по прихожей.
К делу, скорее к делу
, — думал он.
Подойдя к высокому ящику, стоявшему между кроватью и печкой, он
открыл его и среди тряпок и рухляди стал искать какой-нибудь мешочек под
муку.
В окно резко постучали. Не закрывая ящика, Матвей обернулся.
— Эй, хозяин, живо на сходку! — крикнул посыльный, и вслед за этим
послышался резкий стук в окна соседнего дома.
Мешочка в ящике Матвей не нашел и решил муку отнести после, когда
придут домой мать или Анна, а сейчас отправиться на сходку. Он взял картуз
и вышел. Не успел повесить замок, на крыльцо поднялась Анна.
— Господи, живем мы бирюками и ничего-то не знаем, — заговорила она.
— А что случилось? — равнодушно спросил Матвей.
— Как
что случилось
?! Дениска наш от бати ушел. В Жирове у кого-то
в работники пристроился.
— И хорошо сделал. Неужто побои молча переносить? — сказал Матвей.
—
Хорошо сделал
, — передразнила его Анна. — Я знаю, что тебе это по
нраву. Ты его на это и подбил.
— Да и ты это ему советовала. Вспомни-ка!
— Это, да не это. Я ему говорила, чтоб ушел он в работники понарошке,
батю попугать, а он, видишь, что удумал? Батя-то вчера в Жирово за ним
ездил. Слыхано ли, сын-кормилец, наследник, в работники ушел.
— Что же, обратно привез? — с живостью спросил Матвей.
— Как же, привезешь! Дениска-то будто сказал:
Нет, батя, каменное у
тебя сердце, а то, что от камня откололось, назад не приставишь
. Батя,
говорят, начал его стращать:
Возьму, мол, и отдам твой пай из хозяйства
Терехе с Прошкой
. А он, Дениска-то, ему:
По мне, хоть сейчас отдавай. Не
добром, говорит, все это нажито, и мне чужого не надо
. Ты подумай только!
И откуда что у парня взялось?
Матвей минуту стоял молча, смотрел на Анну и думал:
Молодец, Дениска! И ты, милая, чуешь эту правду, да старое все еще в
тебе бродит
.
— Ну, я пошел, Нюра, — проговорил он.
— Ты куда?
— На сходку звали. Ты там нигде не слышала, о чем говорить
собираются?
— Да они что, сдурели, сейчас сход собирать? Давно ли мужики у
Демьяна Штычкова водку и брагу ковшами лакали? Весь наш конец там
перебывал.
— Это в честь чего он угощение устроил?
— Бабы болтали, будто поминки по Устинье ни с того ни с сего вздумал
устроить.
Матвей с сомнением покачал головой, но ничего не сказал и вышел на
улицу.
4
Летом сходки собирались на косогоре, у церковной сторожки. Уютно и
привлекательно было это место. Село отсюда виднелось из конца в конец. Из
церковного сада всегда пахло чем-то сладковато-пресным. У подножия
косогора было озеро. В нем отражалось небо, белая церковная колокольня и
макушки высоких тополей.
На косогоре было уже людно. Мужики сидели на завалинке церковной
сторожки, на бревнах, почерневших от дождей, на земле, покрывшейся зеленой
травкой. По случаю воскресного дня некоторые нарядились в цветные рубахи,
жирно смазали дегтем сапоги, надели солдатские брюки, принесенные еще с
японской войны. Пока сход не начался, неумолкаемо слышался говор, шутки,
смех. На бревнах выдумщик Архип Хромков потешно изображал, как пьяный поп
зеленого черта в рюмке крестил. Рядом дед Лычок в тысячный раз и все
по-новому рассказывал о своей службе на конюшие генерала. На завалинке
негромко разговаривали об озимых, о лугах, о городских ценах на хлеб.
Поодаль от всех на лужайке сидел Калистрат Зотов и, склонив голову набок,
беспрерывно пел одно и то же:
Раскакая д'разнесчастная
Д'уродилась я на свет...
— Эй, Калистрат, спел бы что-нибудь другое, а то завел одно, как
немазаное колесо! — крикнул кто-то.
Калистрат делал вид, что ничего не слышит, и продолжал петь.
Матвей приостановился, поднял картуз, поздоровался. Несколько голосов
окликнули его. Мужики, сидевшие на завалинке сторожки, звали Матвея к
себе. Он подошел к ним, поздоровался с каждым по отдельности, они
потеснились и дали ему место.
— Захарыч, рассуди нас, мы тут с Романом поспорили, — проговорил
Кирилл Бодонков, рябой, плечистый мужик.
Матвей вопросительно взглянул на Бодонкова.
— Видишь, какое дело, — начал тот. — Был я на той неделе в городе, и
довелось мне стоять на постоялом дворе у Голованова. Сидим мы с мужиками
вечером, пьем чай, разговариваем. Вдруг дверь открывается и заходит
мужичок, невысокого роста, одет по-простому. Ну, думаем, еще один
постоялец. Спрашиваем:
Из каких краев, землячок, прибыл?
Улыбнулся он и
отвечает:
Перелетная я птица, мужички. По белому свету скитаюсь, правду
разношу бедным людям
. Мы переглянулись, думаем:
Эге, мужик-то с языком,
гляди и позабавит какой-нибудь побасенкой
.
Ну, говорим, давай поведай
правду-то, коль в самом деле ее знаешь
. И такое он тут, Захарыч,
рассказал...
— Странник? На божий храм мужицкие копейки собирает? — вяло спросил
Матвей.
— Какое там! — воскликнул Бодонков. — Ты послушай-ка, что он говорит:
будто где-то на приисках нонешней весной солдаты постреляли рабочих. Пошли
будто они к начальству об жизни просить, а их дорогой и того... Конечно,
бабы, детишки были...
— А где это случилось? — спросил Матвей и подумал:
В пятом-то с того
же началось
.
— Называл он нам это место, да память у меня как решето дырявое, —
ответил Кирилл. — Помню только, что в наших, сибирских краях, на
Лене-реке.
— Так о чем же у вас спор зашел? — спросил Матвей.
— Да вот Роман не верит. — Кирилл кивнул головой на своего соседа,
круглолицего мужика с окладистой бородой. — Враки, говорит, все это. С
какой стати, дескать, солдаты в мирный народ палить будут. Может, говорит,
какие чужеземные объявились?
— Тут и дивиться нечему, — серьезно проговорил Матвей. — В пятом году
в Петербурге сколько народу перед самым царским дворцом постреляли? Одних
убитых было больше тысячи. Шли с женами, с ребятишками просить у царя
облегчения. Это, Роман, в столице, на глазах у царя, а уж про Лену чего и
говорить.
— Не знаю, Захарыч, может, и так, не знаю, — все еще сомневаясь,
сказал Роман.
— А не знаешь, так не трепли языком, — рассердился Кирилл на соседа
и, повернувшись к Матвею, продолжал: — И вот, Захарыч, этот мужичок
вытаскивает из-за пазухи бумаги, подает каждому по листку и наказывает:
Это, говорит, домой увезите, чтоб все мужики знали, как над рабочим людом
власть палачествует
.
— И тебе дал?
— Как же, дал... — Кирилл замялся.
Матвей не утерпел, вскочил с завалинки.
— Так давай, кажи скорее, Кирилл Тарасыч.
— Не довез, Захарыч, — виновато развел руками Кирилл. — Всю дорогу,
истинный бог, пуще глаз берег. А тут за Лександровой прикорнул на телеге и
задремал. Просыпаюсь, цап за карман — трубки нету. Выронил, ешь ее корень.
Ну, Захарыч, и не утерпел, листок-то и пошел в дело, — смущенно закончил
Кирилл.
— Эх! — с сожалением вырвалось у Матвея.
Все еще негодуя в душе на Бодонкова, он свернул цигарку и,
облокотившись одной рукой о деревянную раму церковной ограды, смотрел
задумчивым взглядом на толпившихся по косогору сельчан.
Сходка теперь гудела. Мужики разговаривали громко, оживленно. В
сторонке с невеселыми лицами стояли солдатские вдовы. Мужья у них погибли
на русско-японской войне, и неволя заставила их нести все мужицкие
обязанности перед обществом. До Матвея долетели из толпы обрывки
разговора.
— Сват Кузьма, об чем сход?
— Не слыхал, сват, да об чем может быть, кроме податей. Овцу два раза
в год стригут, а мужика — десять...
Вдруг послышался лошадиный топот, и к толпе подкатила новая, на
железном ходу тележка. Высокий гнедой жеребец остановился и, поводя ушами,
косил глазом на сгрудившихся у ограды мужиков.
С телеги слезли пышнобородый староста Герасим Крутков, еще больше
посмуглевший от загара Евдоким Юткин, незнакомец в зеленой тужурке и в
картузе с кокардой и растолстевший Демьян Штычков.
Мужики раздались. Герасим и Евдоким почти в один голос сказали:
— Здорово, господа мужики!
Кто-то протяжно ответил:
— Здорово-здорово, благодетели!
Вдова Ермолая Пьянкова довольно громко проговорила:
— А нас, бабы, и за людей не считают. От старосты одним мужикам
почтение.
Архип Хромков пошутил:
— Не горюйте, бабы. Так и быть, я за старосту с вами поздороваюсь.
Здорово, господа бабы! — крикнул он.
Раздался зычный хохот. С кустов церковного сада вспорхнули испуганные
чечетки.
Из сторожки принесли стол, две табуретки, скамейку и стул специально
для гостя. Староста снял картуз, разговоры смолкли.
— Мужики! — начал Герасим Крутков. — К нам на сход пожаловал из
самого уезду главный начальник по земельным делам, сам господин Елизар
Петрович Адамов. От всего общества низкий поклон ему! — Староста изогнулся
дугой перед Адамовым, а тот слегка кивал головой, важно посматривая на
притихших мужиков. — Сход этот собран по его просьбе, — продолжал
староста. — Обо всем обскажет он сам, Елизар Петрович господин Адамов. Да
чтоб смирно слушать! — прикрикнул Герасим.
Мужики переглянулись. Архип Хромков хотел сказать что-нибудь смешное,
но кто-то локтем толкнул его в бок, и он затих.
Адамов поднял руку.
— Трудовое православное крестьянство! Батюшка царь и Государственная
дума, радея о благосостоянии тружеников земли, постановили всеми мерами
способствовать тем землепашцам, кои захотят выделиться из общества и уйти
на отруба. Приказано отдавать этим крестьянам лучшие земли, а для
обработки их царь-батюшка повелел своею милостью давать отрубным
хозяйствам ссуды из своей государственной, царевой казны. В России многие
крестьяне давно уже выехали на отруба, обзавелись хозяйством и живут
теперь припеваючи. Начнем сие проводить и мы с божьей помощью.
— Хрен редьки не слаще! — перебивая Адамова, крикнул Калистрат
Зотов. — Нашему брату что в деревне, что на отрубах — все одно петля.
Герасим Крутков погрозил ему пальцем, а Адамов взбеленился и
заговорил горячо, на высоких нотах:
— Постой, староста, не грози ему, я сам отвечу. Ты вот сказал:
Нашему брату что в деревне, что на отрубах...
Это кому — вашему брату?
Лодырю? Я первый раз тебя вижу, а уже знаю: ты — лодырь. Ты и на сход
пришел пьяный. Вот посмотри: настоящий трудовой крестьянин — Евдоким
Платоныч Юткин — и в воскресный день трудится. Ты разгуливал здесь, а он
уже и на мельницу успел съездить, и по хозяйству целый день хлопочет.
— Да ты, что ль, кон в перекон, кормил меня сорок лет? — заревел
Калистрат, бросаясь к столу, за которым стоял Адамов.
Но мужики, бывшие рядом с Калистратом, схватили его за плечи и
осадили.
Сходка загудела, сидевшие на земле поднялись, сгрудились вокруг
стола.
— Эй, Зотов! Шумнешь еще раз — не миновать каталажки, — перекрывая
гул, крикнул староста.
Мужики уговаривали Калистрата молчать и на всякий случай придерживали
его за рукав.
— Таких лодырей мы и не зовем на отруба, — с подъемом продолжал
Адамов. — На отрубах должен селиться трудовой мужик. А такому, как ты, там
делать нечего. Да и под какой залог царева казна будет давать тебе ссуду?
Пропьешь, а потом что с тебя взять? Клок негодной шерсти?
— Зря, барин, Калистрата попрекаешь. Мужик он работящий, — сказал
кто-то из стоявших в середине толпы. Но Адамов, будто не слыша этого,
продолжал говорить, важно подняв голову:
— Однако ближе к делу. Собрал я вас не за тем, чтоб с такими вот
пьяницами вступать в пререкания. Я — представитель власти и выполняю ее
поручение. Отныне кедровник, приписанный некогда вашему обществу,
отчуждается под отруба Евдокиму Платонову Юткину и Демьяну Минееву
Штычкову. Да поможет вам бог! Множьте богатства нашей хлебопашеской
Россиюшки, дорогие мужички-крестьяне!
Он пожал руки Евдокиму и Демьяну, обвел взглядом сход и уже не
визгливо, а жестко и глухо проговорил:
— Ну, староста, распускай сход.
Мужики не ждали, что дело обернется таким образом, и несколько секунд
молчали.
— В добрый час, мужики! Можно расходиться, — сказал староста.
— Нет, подождешь, Герасим Евсеич! — крикнул Матвей Строгов,
расталкивая толпу и пробираясь к столу.
— Мужики! Что же вы молчите? Ай не видите, что у нас последнюю
копейку отняли? — проголосила вдова Устинья Пьянкова.
— Братцы! — заорал Калистрат Зотов. — Ограбили нас! Белым днем
ограбили!
Теперь Калистрата никто не удерживал, и он, размахивая руками,
приближался к старосте и Адамову.
— Калистратушка, Зотов! — гнусавил Демьян Штычков. — Ты свинья, ты
вспомни, чей ты хлеб ел сегодня?
Покачиваясь, Калистрат вскочил на завалинку и, краснея от натуги,
крикнул:
— Мужики! Эй, мужики! Демьян хотел обпоить нас! Водкой хотел купить!
Поднялся гвалт. Ребятишки, игравшие на берегу озера, решили, что на
сходке завязалась драка, побросали бабки и припустили на косогор глазеть.
Матвей Строгов махал картузом, стараясь прекратить шум. Видя, что из
этого ничего не выходит, он сказал Бодонкову:
— Кирилл, подсоби-ка!
Бодонков помог Матвею взобраться на ограду и стал придерживать за
ноги, чтобы тот не упал.
— Мужики! — закричал Матвей. — Без малого сотню лет волченорцы жили
кедровником. Выручал он нашего брата в осеннее время.
Первые слова Матвея вряд ли кто расслышал. Но постепенно гул затихал,
и Матвей, соскочив с ограды, продолжал, не надрывая голоса:
— Пусть господин Адамов скажет: когда власть отдавала кедровник под
отруба, она о народе думала? Выходит, не было у нее этой думы! А власть
знает, что Юткин и Штычков и без кедровника на лучшей земле сидят?
Из толпы раздались голоса:
— Режь, Захарыч, их под микитки!
— Тестю наддай, тестю, Матвей! Он в три глотки готов хапать...
Староста попробовал остановить Матвея:
— Эй, Строгов, замолчи! Задние, не теснитесь там! По домам, мужики!
Калистрат Зотов крикнул:
— Герасим! Ты, знать, тоже себе кусок облюбовал? Или Демка с Алдохой
плату хорошую дали?
Староста закрутил головой и по-бабьи всплеснул руками. Матвей,
овладев вниманием всей сходки, продолжал:
— Господин Адамов корил Калистрата Зотова. Лодырь, мол, он, пьяница.
А надо бы сначала у нас спросить, каков он. Нам-то лучше знать, кто и как
работает. Чем бедностью упрекать таких, как Зотов, власть взяла бы да
помогла им. Наделы бы поближе отвела, земельку бы пожирнее дала, подати и
поборы разные поуменьшила, ссуды бы без опаски из казны отпустила. Но не
тут-то было! Господин Адамов Евдокима Платоныча хвалил: вот, мол, трудовой
крестьянин! А не Калистрат ли Зотов позапрошлую осень за куль зерна
юткинский надел от леса корчевал? Не он ли в земле, как крот, день и ночь
копался? Не от его ли пота у Юткиных амбары полны?!
Евдоким Юткин схватил табуретку и со всей силой ударил ею об стол.
— Голь! Оборванец! — дико закричал он, грозя Матвею кулаками. —
Мужики! Кого вы слушаете? Смутьян! Он у меня сына подбил в работники уйти.
Он в церковь не ходит! Он в городе с разной шантрапой якшался.
Вопли Евдокима Юткина продолжались бы и дальше, но Адамов, взяв его
за руку, сказал:
— Не подливайте масла в огонь, уважаемый. Обычная история, когда речь
идет о земле. Пошумят — и перестанут. Демьян Минеич, можно ехать.
Адамов приподнял картуз и, раскланиваясь, направился к лошади.
Демьян, опасаясь идти последним, поспешил за ним. Евдоким и староста
подошли к телеге вместе. Сход проводил их молчанием. Правда, кто-то из
ребятишек, быстро понявших, в чем дело, засвистел им вслед, но, не получив
поддержки от товарищей, быстро смолк. Сход вновь загудел, но менее
возбужденно.
— Ну что, выкусили? Недаром говорится: с сильным не борись, с богатым
не судись, — проговорил старик Андрон Ипполитов.
— Не каркай, дед Андрон!
— Молчать станем — последнюю шкуру сдерут!
— Губернатору жалобиться надо!
— Губернатору? Царю бы!
— Хо! Царю! Он с твоим прошением в нужник не пойдет.
— Строгова спросить надо!
— Захарыч, Матвей! Мир на тебя смотрит!
Матвей почувствовал, что сход верит ему и ждет от него нужного слова.
— Попробуем писать в губернию, — проговорил он. — Какая власть ни на
есть, ее не обойдешь. Да и чем черт не шутит: гляди, попадет прошение к
доброму человеку. Ну, а что будем делать, если губернская власть на
адамовский лад запоет? — Матвей взглянул на мужиков, выжидая, что они
скажут, но все молчали. — Тогда, мужики, силой надо кедровник отстоять! —
продолжал Матвей, понимая, что все чувствуют это, но не решаются высказать
вслух. — Может, власть силу-то лучше прошения уразумеет. Эй, Кирилл
Тарасыч, сходи к учительше, попроси чернила, перо и бумагу, прошение будем
писать.
Послышались восторженные возгласы:
— Во голова! Моментом рассудил!
— Чего там, горазд Захарыч!
Матвей и еще несколько грамотных мужиков составили прошение.
Когда прошение было готово, каждый подходил к столу и либо подписывал
свою фамилию, либо ставил крестик. Разошлись все успокоенные, с полным
сознанием важности исполненного дела.
Весть о том, что кедровник отдается под отруба Юткиным и Штычковым,
быстро разнеслась по селу. К приходу Матвея дома об этом знали. Едва он
перешагнул порог, Анна спросила:
— Правда?
Матвей молча кивнул головой.
— Господи, что делается! Как жить-то будем! — тихо проговорила Анна.
Дед Фишка взглянул на нее, потом покосился на племянника и сказал с
дрожью в голосе:
— А как хочешь, Нюра. Выкуривают нас отовсюду — и баста. Хоть взлетай
на небеса и живи там. Да еще и то я думаю: и на небесах не сразу место
сыщешь. Там поди тоже все анделы, арханделы да всякие фирувимы все
позаняли. — Он сердито сплюнул и замолчал, стиснув крепкими зубами
пропахнувшую табаком трубку.
— Тятя, а ребята говорят, что все равно деду Евдокиму с Демьяном орех
не собирать. Все, говорят, поснимаем, — вмешался в разговор Максимка и, не
передохнув, начал фантазировать: — Когда орех поспеет, я проберусь ползком
в кедровник и буду чистить тихонько шишки, а орехи ссыпать в бродни.
Дедка, ты дашь мне свои бродни? Я бы в них столько орехов натаскал!..
Максимка мог бы фантазировать без конца, но Артем перебил его:
— Ну ты, шишкарь! Из чашки ложкой ты молодец таскать. Думаешь, дед
Евдоким кедровник охранять не будет? Он всех своих кобелей с цепей
спустит. Они тебя живо в клочья разорвут. Я вот придумал так придумал! —
похвалился Артем и стукнул кулаком по Максимкиной коленке.
Максимка скорчился. Агафья прикрикнула на внуков, потом повернулась
лицом в передний угол и заговорила, поглядывая на иконы:
— Может, придется мне за мои слова лизать на том свете раскаленную
сковородку, да будь что будет. После смерти Захара и гибели пчелы молилась
я усердно. Думала, прогневили мы всевышнего. С той поры, сами видели, и
посты справляла я, и к обедне каждое воскресенье ходила. Уж я ли не
молилась? Да, вижу, ничего не вымолила...
Она задумалась, глядя куда-то в пустоту.
— Ты, Агаша, все о боге. А помнишь, как старые люди говаривали:
бог-то, дескать, бог, да не будь, нычит, сам плох, — осторожно заметил дед
Фишка, боясь, как бы чем-нибудь не обидеть сестру.
— Так и я о том же, Фишка, — сказала Агафья и взглянула на Матвея. —
А вы, Матюша, мужики-то, взяли б да пошумели на сходке. Разве, мол, можно
так? Юткиным и Штычковым все, а остальным ничего.
— Нашла, мама, от кого требовать шума, — заговорила Анна, — это не
мужики, а телята. Надо б на сходку баб собрать. Мы бы живо бате с Демкой
глаза выцарапали. Небось о кедровнике и думать позабыли бы.
Матвей улыбнулся, добродушно сказал:
— Не умирайте раньше смерти. Может, еще отстоим кедровник. Прошение
губернатору от схода настрочили. А если откажет, еще пошуметь попробуем.
Мужики, Нюра, хоть и телята, а бодаются.
Анна недоверчиво махнула рукой.
В этот день в каждой избе только и говорили о кедровнике.
В сумерки Матвей насыпал в мешок пудовку муки и унес Ивану Топилкину.
Возвращаясь от него, он завернул на кладбище, поклонился могилке Устиньки
и, не заходя домой, отправился к Мартыну Горбачеву.
Проговорили до вторых петухов.
Матвей проснулся от истошного вопля Маришки:
— Мама, мама! К нам торговка идет! В корзине кружева, платочки!
Мамушка, родимая, купи мне голубенькую ленточку!
Через несколько минут на крыльце послышался топот, говор, и в дом
вошла коробейница и приставшие к ней бабы и ребятишки.
— Здравствуйте, дорогие хозяюшки! — обратилась она к Анне и Агафье и,
поставив корзину на лавку, бойко стала расхваливать свои товары.
— Ну, покажи, покажи, чем ты богата, — будто собираясь что-нибудь
купить, проговорила Агафья.
Коробейница вытащила из корзины товары и разложила их на столе. Чего
только тут не было! Кружева невиданной, замысловатой вязки, белые, как
первый снег. Бусы всех цветов радуги. Какой-то мастер простые гребенки,
сделанные из коровьих рогов, искусно разукрасил под бисер битым зеркальным
стеклом — теперь гребенки ослепительно искрились. Связка красных, зеленых,
голубых, синих, желтых лент походила на букет цветов, собранных в самое
цветное время — в петровский пост. Увидя это, Маришка взвизгнула, схватила
Агафью за руку.
— Бабуся, роднушечка, купи вот эту, голубенькую.
Агафья погладила внучку по голове.
— Дурашка ты моя, у тебя аж глаза разбежались. На какие рубли я тебе
куплю? У меня все карманы обшарь — гроша не найдешь.
Маришка бросилась к матери.
— Мамушка, милушка... вот эту, голубенькую!
Анна, скрывая слезы, отвернулась к окну. Будь у нее деньги, не только
дочери голубенькую — себе бы красную ленту купила! К ее карим ясным
глазам, к смуглому лицу, к черным с блеском волосам красный цвет очень
шел.
— Пусть, дочка, ленты богатые носят, а мы, видно, в поле обсевок, —
прошептала Анна, прижимая к себе Маришку.
Но произошло нечто необыкновенное. Коробейница подозвала к себе
Маришку и, подавая ей широкую голубую ленту, сказала:
— Это тебе от меня, на память.
Бабы ахнули от удивления, а Маришкины подруги придвинулись поближе к
столу, думая, что коробейница решила дарить ленты всем девчонкам...
— Как тебя зовут, девочка? — спросила коробейница.
— Маришка, — хором ответили девчонки.
— А фамилия?
— Строгова. Матвея Строгова дочка, — сказала одна баба.
Коробейница взяла Маришку за худенькие плечи, смотрела на нее и,
чем-то довольная, улыбалась больше сама себе, чем Маришке.
Маришка молчала, хотя полагалось за подарок благодарить. Анна и
Агафья растерянно переглядывались, не решив еще, в шутку или всерьез
коробейница подарила Маришке ленту. Максимка наблюдал за всем этим из
угла. Он первый почувствовал, что коробейница не шутит, и, подойдя к
сестренке, толкнул ее в бок.
— Язык отсох? Что надо сказать?
— Спасибо, — чуть слышно проговорила Маришка, дрожа от счастья.
Матвей лежал на кровати в горнице и все, что говорилось в прихожей,
слышал от начала до конца. Щедрость неизвестной женщины, осчастливившей
Маришку, поразила его. Коробейницы обычно прижимисты и торгуются с
покупателями из-за каждой копейки. Матвей встал с кровати и, не надевая
сапог, босой пошел в прихожую. Но, выглянув в дверь, мигом вернулся к
кровати, сел на нее и опустил руки, ощущая, как громко колотится сердце.
На лавке за столом он увидел Ольгу Львовну Соколовскую.
Обознался
, — подумал Матвей и, стараясь быть незамеченным, опять
подошел к двери и вгляделся в коробейницу.
Никаких сомнений больше не оставалось: это была она, Соколовская.
После их последней встречи прошел не один год. По рассказам Беляева, Ольга
Львовна была арестована и отправлена в ссылку.
...Закладка в соц.сетях
