Жанр: Драма
Строговы
...урядник и Степан
Иваныч Зимовской. На середине телеги, тоже в обнимку, раскрасневшаяся
Василиса и урядничиха пьяными голосами горланили песни. Егорка с гармонью,
примостившись рядом с ямщиком, разливал по жировским улицам замысловатые
переборы.
— Ну, дядя, можно поворачивать обратно. Опередили нас Зимовские, —
мрачно проговорил Матвей, когда телега, приостановившись вдали, начала
поворачивать к дому волостного старшины.
Дед Фишка развел руками и, обращаясь к мужикам, спросил их с
растерянным видом:
— Где же правду искать, мужики?
— Правду? Правда — вон она, дедка, на телеге с гармонью проехала, —
отозвался один из мужиков, а другие промолчали, хмуро поглядывая на
большой крестовый дом под железной крышей, в котором жил волостной
старшина.
Книга вторая
ГЛАВА ПЕРВАЯ
После трескучих морозов и затяжных буранов несказанно хороши бывают
февральские оттепели. Люди знают, что еще не весна, что будут еще не раз
стоять над землей неподвижные холодные туманы и бесноваться непроглядные
вьюги. И, может быть, потому-то так дороги эти редкие теплые дни.
В полдень начинаются капели. Не часто и как будто нехотя скатываются
с крыш первые капли и падают в сугробы нанесенного буранами снега. Они
летят до земли медленно, продолговатые, синевато-прозрачные. Вечерами под
крышами повисают сосульки. Горящий закат окрашивает их в
оранжево-золотистый цвет, и тогда искрятся карнизы домов, отделанные
причудливой хрустальной бахромой.
В оттепель Матвей любил бывать в волченорском кедровнике. Кедровник
был в пяти верстах от села. Он рос по склонам холмов и берегам едва
сочившихся ручейков. Кедры были один к одному, все как на подбор: высокие,
сукастые, с мягкой зеленой хвоей. Ветвистые макушки деревьев закрывали
небо, и в кедровнике всегда было сумеречно и по-таежному уютно. Верст на
десять тянулся кедровник и на редкость был плодоносен. В праздники
волченорские мужики и бабы выходили на улицу непременно с орехами. Щелкать
семечки в Волчьих Норах считалось последним делом. В других селениях
завидовали волченорцам и называли их не иначе, как орешатниками. Да и как
не позавидовать! Волченорцы сбывали орех скупщикам, и это заметно
увеличивало крестьянские достатки. Особенно выручал орех бедноту.
Кедровник берегли всем народом. Каждый от мала до велика знал: за
одну шишку, сбитую не в указанное время, выведут все семейство виновного
на сход, и тогда быть великой беде.
День выхода в кедровник назначали на сходке. Верно, с недавних пор не
одни волченорцы были хозяевами кедровника. Уже лет десять на северной
опушке живут переселенцы, приехавшие из Курской губернии. Два поселка
выстроились в трех верстах один от другого, и волей-неволей пришлось
волченорцам уступить часть кедрача новоселам.
С тех пор волченорцы через гонцов сообщали новоселам о дне выхода в
кедровник.
Это происходило в последних числах августа. На рассвете раздавались
три гулких удара в большой церковный колокол. Пешие и конные волченорцы,
обгоняя друг друга, целыми семьями устремлялись в кедровник.
На опушке их встречала стража. Стража состояла из своих, каждого
знала в лицо и зорко следила за тем, чтобы кто-нибудь чужой не проник на
шишкобой.
Трое суток, с короткими перерывами на ночь, в кедровнике стоял гул.
Шишки сбивали, ударяя о стволы кедров барцами — полуторапудовыми
лиственничными чурбаками, насаженными на длинные жерди. Потом в кедровнике
все стихало до будущего шишкобоя. Осенью по опушке бродили бабы и
ребятишки, собирая рыжики, но в глубь кедровника не заходили: там грибы не
водились.
В февральские оттепели подтаявший снег опадал с ветвей, и кедровник
зеленел по-весеннему ярко и свежо.
Матвей с трудом поднялся на крутой холм. Лыжи, обшитые оленьей
шкурой, не держали и скользили назад. Отсюда, с холма, хорошо были видны
уходящие к горизонту осинник и березник. Где-то далеко, из-под горы,
легким дымком курился новосельческий поселок Ягодный. В лесу было тихо, но
вершины кедров шумели нескончаемо и так же убаюкивающе, как в Юксинской
тайге.
Матвей остановился, вытащил из кармана брюк кисет и, завертывая
цигарку, засмеялся.
— Чудачка! — сказал он вслух, улыбаясь сам себе и посматривая то на
кедровник, то на простиравшиеся перед ним бельники.
Час тому назад он повздорил с женой. Увидев, что Матвей вытаскивает
из амбара лыжи, Анна спросила:
— Не то в кедровник?
— Туда, Нюра.
— Будто, кроме этого, и дела нет. Снег вон со стайки сбросил бы...
корова, того и гляди, в капелях купаться будет.
— Рановато, не весна еще... А денек сегодня отменный. Лесным воздухом
подышать захотелось. Лесной я человек, Нюра!
Анна вспылила:
— И для этого день терять? Захотелось — так выйди вон на зады, в
бельники, и дыши сколько хочешь.
— О делах я знаю, Нюра. Ох, дела, дела эти! — задумчиво произнес
Матвей. — А березник неподходящ для меня. Духу в березе того нет. Вот
кедр, сосна, пихта с елкой — другое дело. Приди в в крещенские морозы —
все равно носом дух смолевой учуешь. Бывало, на Юксе зимой живем с дядей и
все таежным запахом наслаждаемся.
Матвей собирался сказать еще что-то такое же восторженное о родной
тайге, но Анна перебила его:
— Что ж, от этого таежного духу в твоем кармане прибудет или пестрая
телка на двор придет?
— Тьфу, будь ты неладна! — с сердцем проговорил Матвей. — Что же,
оттого, что я день дома просижу, у тебя во дворе еще одна телка
прибавится?
Анна круто повернулась и ушла в коровник. Через минуту она крикнула
оттуда вдогонку мужу:
— Другие мужики не разгуливают без дела, оттого, может, и ломятся у
них амбары от добра.
...Теперь Матвей стоял на холме, смотрел на зеленые кедры, на голые
прутья берез и, вспоминая разговор с женой, улыбался.
— Чудачка! — повторил он вслух.
Преимущество кедровника перед березником было настолько очевидным,
что слова жены о прогулке в бельники показались ему смешными.
Он докурил цигарку, снял из-за спины ружье и, повесив его на плечо,
побежал, оставляя за собой широкие лыжни. Спешить было некуда. Но ему
хотелось бежать быстро, напряженно, как он бегал когда-то в Юксинской
тайге по свежему следу лисицы. Ружье тут тоже почти не требовалось. Люди
так старательно опустошили кедровник в дни шишкобоя, что зверям и птицам
ничего не оставалось, и они гуртовались в других местах. Правда, иногда с
бельников сюда прилетали поглотать кедровой хвои тетерева, и Матвей
надеялся на счастливый случай. Ловко скользя на лыжах между деревьями, он
скатился в лог и увидел на одном кедре ворону. Тетерева не попадались, а
выстрелить хотелось. Он снял с плеча ружье и привычным движением приложил
ложе к плечу. Ворона, распустив крылья, упала на землю, и не стихло еще
короткое зимнее эхо, как послышался отдаленный говор людей. Матвей сдвинул
черную папаху на затылок и прислушался. В кедровнике зимой редко бывали
люди, но они могли тут быть, и этому не следовало удивляться. Матвей
торопливо закинул ружье за спину и побежал на говор.
Он ложбиной обогнул лесистый, недоступный холмик и вскоре оказался
там, где только что разговаривали люди. Ходили они без лыж, и следы
показывали, что было их трое. Сожалея, что людей уже нет, Матвей пошел по
их следам. В этакий теплый день приятно было бы встретить здесь
кого-нибудь, угостить табачком из своего кисета и завести неторопливый
разговор о житье-бытье. Матвей прибавил шагу и быстро выбежал на опушку
кедровника, но люди его не ждали. По неторной дороге в сторону Волчьих Нор
удалялись легкие сани, и опознать тех, кто ехал, было уже невозможно.
Матвей стоял, думая:
Что они тут делали? Кто это?
Ничего не решив, он пошел в глубь кедровника. Только спустился под
горку, из-под ног выпорхнул косач. Матвей выстрелил влет. Косач упал в
снег, недвижим, как черный камень. Матвей подобрал его и, зная, что косачи
не летают в одиночку, осмотрелся. Совсем неподалеку от него на высоком
кедре сидели еще два косача. Прячась за деревьями, Матвей подкрался к
птицам и убил еще одну.
Домой Матвей возвращался довольный. Два косача — невелика добыча, а
все-таки завтра будет вкусный обед и Анна не станет больше упрекать его за
потерянный в хозяйстве день.
Дома оказался гость. На лавке у окна сидел Дениска Юткин. Гость был
редкий. С тех пор как Матвей подбил мужиков не возить хлеб на мельницу к
Юткиным и Штычковым, Евдоким запретил своей семье бывать у Строговых.
Дениска сидел в полушубке, но без шапки, всклокоченный и мрачный.
Возле него стояли Анна и младшая дочь Маришка.
Не заметив вначале, что Дениска в слезах, Матвей шутливо проговорил:
— Денис Евдокимыч! Друг ситный, ты как это отважился прийти к нам? Не
тайком ли от отца? Смотри отлупит!
— Не стращай, он уже отлупил его, — сказала Анна и, нервно шагая по
прихожей, проговорила взволнованно: — На старости лет совсем с ума сходит!
Внимательно посмотрев на Дениску, Матвей понял, что тут не до шуток.
— Ну-ну, — проговорил он больше для себя и, помолчав, спросил
Дениску: — За что это он тебя? Ты, кажется, теперь не парнишка, женить
поди нынче станет.
Дениска отвернулся к окну и сказал срывающимся голосом:
— Нету мне жизни в том доме, Матюша. Извели меня. Еще раз тронет —
повешусь... или в работники уйду.
Матвей сел рядом с Дениской, похлопал его по плечу.
— Ты умирать погоди. Это всегда успеется. А насчет того, чтобы уйти в
работники... Что ж, это дело. Вижу, Денис, другой ты породы. Не сладить
тебе с отцом.
— Верно, Дениска, иди в работники, постращай батю, небось живо
образумится, — посоветовала Анна. — Он раньше и на меня вожжами махал, да
я живо его отучила. Убежала раз на поля да целые сутки там и плутала.
Перетрусил он, видно, и с тех пор — как рукой сняло.
— Волка ягненком не умилостивишь, его надо за горло брать, —
улыбнувшись на слова жены, сказал Матвей.
Анна обиженно сжала губы и промолчала. В словах Матвея была сущая
правда.
Господи, и почему это жизнь так устроена? Чем человек богаче, тем он
злее и нелюдимее, — подумала она. — Воть хоть бы батя с Демьяном. О них
никто на селе доброго слова не скажет, а уж чего только у них нет, живой
воды разве!
Она вспомнила, что когда-то ей самой очень хотелось иметь всего
столько же, сколько у отца, и подумала:
Неужели и я была бы такая? Нет, я бы с людьми ладила
. И тут второй
ее внутренний голос опроверг это:
Разве сытый-то разумеет голодного?
Сроду так. — Эта мысль показалась ей убедительной, и она, вздохнув, с
удовлетворением решила: — Слава богу, что за Демьяна замуж не пошла. Была
бы теперь тоже лиходейкой
.
— Ты расскажи-ка Матюше, — обратилась она к Дениске, — из-за чего
беда твоя приключилась.
— Тут и рассказывать нечего, — хмурясь и как бы нехотя заговорил
Дениска. — Заезжает батя во двор, а с ним Демьян и еще какой-то из
городских. Я давал скоту сено. Бросил вилы, бегу коня распрягать. Вижу —
все выпивши. Батя вдруг как заорет на меня:
Ты пошто, сучий сын,
господину Адамову в ноги на кланяешься! Да знаешь ли, кто это? Благодетель
наш
. Я говорю:
Батя, может, он и благодетель, а об том нет у него на лбу
вывески
. Тут он схватил из кошевки кнут и так меня оттузил, что и сейчас
больно. Гляди вот, весь полушубок располосовал.
Дениска повернулся к Матвею спиной. Совсем еще новый полушубок в
нескольких местах был пробит жестким концом ременного бича, и из дырок
торчала серая овечья шерсть.
— Что ж он, этот благодетель-то, не вступился за тебя? — спросил
Матвей.
— Сначала стоял в стороне, а потом, видно, жалко стало. Батя совсем
озверел. Говорит ему Адамов:
Оставьте
. А батя кричит:
Не потерплю!
Научу, как хороших людей почитать
. Не вырвись я, не знаю, что и было
бы... — закончил Дениска.
— Зверь! Идол! Ох, сил моих нет, а то припомнила бы я бате, как он
наживал свое богатство, — блестя карими глазами, проговорила Анна.
Матвей изумленно взглянул на жену и подумал:
Утром корила меня бедностью, ставила в пример богатеев, теперь
грозит отцу. Сильно же тебя, милая, из стороны в сторону бросает
.
— Ба! Забыл! — воскликнул Матвей и, подойдя к мешку, брошенному
вместе с одеждой на ящик, вытащил из него двух косачей. — Ну-ка, Маришка,
обихаживай.
Худенькая, кареглазая, похожая смуглостью кожи на мать, Маришка
схватила косачей и вприпрыжку убежала с ними за перегородку. Анна ушла к
дочери. Матвей услышал, как она ласково говорила Маришке:
— Вишь, какой у тебя тятяшка хороший. Пошел вот в лес и птиц набил.
Небось вон отец Аленки Павельевой не набьет. Не каждый, дочка, к ружью
способный.
Матвей опять вспомнил о своей перебранке с женой перед уходом в
кедровник и про себя усмехнулся.
Баба не ветер, а на дню семь раз
меняется
, — подумал он. Но от слов Анны на душе стало как-то
по-особенному тепло и спокойно и захотелось, чтоб и Дениске было так же
хорошо.
Сказав Анне, чтобы вскипятила самовар и собирала на стол, Матвей
заставил Дениску раздеться, увел в горницу, усадил рядом с собой. Потом,
обняв его за плечи, заговорил своим мягким, задушевным, чуть глуховатым
голосом:
— Эх, Денис, добрый молодец из тебя вышел, да не ко двору ты, видать,
пришелся. Богачи — что? У них сердце каменное. Сначала к чужому горю
жалость теряют и стыд перед своей совестью глушат, а там, глядишь, и своих
домашних за даровых батраков или за вещь какую-нибудь начинают считать. А
ты, парень, сердцем отзывчивый, и жадность богаческая да лиходейство тебя
еще не тронули. Вот послушай-ка, какие случаи в жизни бывают с людьми.
И Матвей рассказал о Капке, прачке-дворянке, о графе Яшке
Пройди-свет, о том, как отказались они от семьи, от общества, в котором
росли, и начали жить по-иному. Дениска слушал внимательно, все более
оживлялся. Рассказ произвел на него большое впечатление, и он тотчас же
стал упрекать себя в малодушии:
Да, вот какие бывают люди! А я? Позлюсь, позлюсь — и опять станет
жалко покидать отца. А уж не изверг ли? Спина-то все еще от кнута как в
огне горит
.
— Все это я не зря рассказал тебе, Денис, — помолчав, продолжал
Матвей, словно угадывая мысли Дениски. — Тут есть над чем мозгами
поворочать. Ты вот говоришь:
В работники пойду
, — а духу хватит? Не
будешь потом в ногах у отца валяться да каяться?
— Хватит духу, Матюша! — встрепенувшись, ответил Дениска. — Вот
возьму и тоже уйду куда глаза глядят, как те беглецы!
— Ну, те другого поля ягоды, — невольно рассмеявшись, сказал
Матвей. — Те весь белый свет пройдут, а правды не сыщут, — не той дорогой,
видишь, пошли. А ты свою дорогу ищи! Есть у меня, Денис, дружок один —
умный, бывалый человек. Крепко мы с ним подружились и много о жизни
разговаривали.
Жизнь, Захарыч, — говорил он мне, — хитрая штука. Не скоро
тайну ее раскроешь и не сразу место свое в ней найдешь. Я, говорит,
мальчишкой на завод пошел и на каких только фабриках, заводах, промыслах
не работал! В России бывал и всю Сибирь от Урала до Ленских золотых
приисков прошел, а видел всюду одно и то же: нищету, голь перекатную,
несчастных людей, забитых подневольной работой. Посмотришь на такую
жизнь — одни слезы, и просвета никакого не видно. И долго мне, говорит,
казалось: главная сила в жизни — богатство. Ну как же не сила? Богатому
человеку все открыто, все дозволено, на его стороне и власть, и суд, и сам
царь. А потом открылось мне другое. Перво-наперво — то, что богачей на
свете немного, и закон у них в жизни один: человек человеку — волк.
Второе — что большинство народа живет другой жизнью, не этими волчьими
порядками, а любовью к человеку. Взять хоть бы нас, говорит, рабочих. Чего
нам делить, чего друг другу завидовать? Интерес у нас один, общий. Рано
или поздно объединится весь угнетенный рабочий люд, уничтожит волчьи
законы и устроит жизнь по-новому, по-человечески
.
Матвей остановился, передохнул, заглянул в глаза Дениске, стараясь
узнать: понимает ли? Морща лоб и хмурясь, Дениска думал молча. События его
собственной немудрящей жизни обернулись к нему другой стороной.
Оказывается, не только ему живется тяжко. Где-то далеко есть люди, которые
тоже страдают от разных бед. Он попытался представить это, но почему-то в
памяти всплыло свое, деревенское, виденное. Филипп Горшков украл в прошлом
году ранней весной из клади Демьяна Штычкова десять ржаных снопов. Филиппа
с кражей поймали. Демьян заставил его надеть на себя хомут, запрячься в
сани, положил на них снопы и прогнал так по всему селу. Пока Филипп шел,
сопровождаемый толпой, Демьян ехал на лошади и улюлюкал ему вслед, а
детишки Филиппа, ради которых отец решился на кражу, выли, как по
мертвому. Дениска вспомнил, что тогда дома он пожалел Филиппа и был за это
бит.
— И вот еще что говорил мне тот человек, — продолжал Матвей. —
Богатство может быть только народным, общим. Если, мол, богаты не все, а
только немногие, значит эти немногие — ловкие воры, они обкрадывают народ
и живут его кровью, и потом. Или, говорит, возьми счастье. Оно может быть
только общим, народным. Если, говорит, счастливы одиночки, значит есть
какой-то в жизни обман
. Так-то вот, браток. Подумай над этим, а уж потом
и решай, какой дорогой к счастью идти.
Матвей негромко засмеялся, довольный тем, что сумел складно передать
Дениске то, во что сам он верил: человеческое счастье достижимо. Счастье
народное, общее возможно.
— А он, человек-то этот, Матюшка, не пророк ли какой? — несмело
спросил Дениска. — Сказывают, пророки-то за народ на смерть шли.
Матвей укоризненно покачал головой.
— Каши ты мало ел, Дениска. Пророки больше за веру да за царя языком
ратовали. А этот человек за оружие взялся, чтобы новую жизнь народу
завоевать. Слышал, как в пятом году рабочие по всей России дрались за это
же самое? Ну ладно, пойдем-ка садиться за стол, а то хозяйка вон уж
сердиться начинает.
В дверях показался дед Фишка.
— О, сваток! Здорово бывал! — проговорил он, крепко пожимая Денискину
руку. — Как сватья Марфа поживает? Дед-то Платон Андреич в добром ли
здравии? А батя все возле мельниц хлопочет? Далеко ли он ездил давеча с
Демкой Штычковым? Будто от кедровника катили. Или в Ягодном делишки какие
завелись? А кто с ними третий-то? Присматривался я и никак не узнал.
Глаза, черти их уходи, слабоваты стали.
Дениска пожал плечами.
— Ездили куда-то, а куда, не знаю. Батя не дюже любит о своих делах
разговаривать. А третий-то не нашинский, из уезду приехал. Видно, из
начальства. Батя перед ним готов на четвереньках ходить. Из-за него вот и
мне влетело.
Дениска принялся рассказывать деду Фишке о побоях, а Матвей подошел к
русской печи и, привалившись к ней, думал:
Они или не они в кедровнике были? Три следа. Ну, ясно, что они
ходили. Что им там зимой понадобилось? Не думают ли кедрач на порубку
извести?..
— Денис, отец ничего не собирается строить? — спросил Матвей.
— Ничего не слышал. Прошку собирается весной отделить — это знаю. Ну,
так дом ему давно уж готов.
Вошла Агафья.
— И куда девался постреленок? — сказала она озабоченно. — Вот сейчас
вертелся все тут, у ворот.
— Максимка-то? — спросила Анна, выходя из-за перегородки с большой
миской дымящихся щей. — Да он схватил кусок хлеба и опять гулять убежал. А
Артема ждать нечего. С утра вон, как отец, на лыжах с ребятами куда-то
ушел. Давайте обедать.
Сели за стол. Ели молча, каждый думал о своем. Только Маришка все
что-то лепетала о косачах, но ее никто не слушал.
Когда цветет черемуха, Волчьи Норы утопают в белизне и медовый аромат
наполняет улицы. Белизна так плотна и аромат так густ, что даже в
сумеречные весенние ночи, при блеклой луне и легком, порывистом ветре,
черемуховые кусты белеют, как прикорнувшие на берегу озера гуси, а
терпковатый запах пьянит не хуже, чем в тихий, безветренный полдень.
В эту пору цветения черемухи воскресные дни в Волчьих Норах бывают
полны веселья и необыкновенной суеты. У церкви, на поляне, парни и девки
водят хороводы. В палисадниках под окнами домов мужики и бабы ведут
тягучие разговоры о жизни. Под кручей, по берегам речки, в густых
тальниках ребятишки, забыв обо всем, затевают упорные и бескровные
войны... Широкие и прямые улицы седа пестрят от людей. А небо в те дни
льет на землю ласкающий свет, и прозрачная голубизна его бывает
притягательна, как глаза первой любимой. Не оттого ли и стар и млад так
подолгу смотрят на небо? Не в эти ли минуты человеком ощущается все
величие мира и неизъяснимая прелесть того, что названо жизнью?
Строговы не отличались большой набожностью, но в воскресные дни
завтракать садились только тогда, когда раздавался колокольный звон.
Трапезник Маркел об окончании обедни всегда возвещал селу разудалым звоном
во все семь колоколов. Так было и в этот день.
— Нюра, неси шаньги на стол. Слышишь, Маркел
Во саду ли, в огороде
вызванивает, — проговорил Матвей, выходя из горницы.
В кути все уже было наготове, и на столе сейчас же появились самовар
и горячие шаньги. Матвей быстро напился чаю, надел праздничную, вышитую
шелком рубаху и отправился на село. Там были дела.
Лучисто сияло солнце. Извивавшаяся по лугам речка отливала слюдяным
блеском. Быстролетные касатки чертили в воздухе незримые и неразгаданно
замысловатые фигуры. За огородами, по склонам холмов, земля так ярко
зеленела, что от зелени слепило глаза. Где-то в одном из дворов одинокий
гармонист наигрывал несложный мотив и грустно напевал:
Бывало, вспашешь пашенку,
Лошадок уберешь,
А сам тропой знакомою
В заветный дом пойдешь.
Она уж дожидается,
Красавица моя...
Матвей прислушался к пению, улыбнулся:
Бывало, бывало, милый друг.
Ты-то еще рано грустишь. А вот я... Пролетела молодость
. Вспоминая о
прошлом, он дошел до головановского магазина и, когда стал подыматься на
крылечко, пожалел, что путь был так короток.
— Захарыч, я к тебе, а ты тут как тут! — проговорил Ефим Пашкеев,
появляясь в дверях магазина.
— Что ты, на мне пахать собираешься? — смеясь, спросил Матвей.
— На-ко, читай. Влас поклоны шлет, — проговорил Ефим, подавая Матвею
письмо.
Ефим Пашкеев часть своего дома сдавал обществу под земскую квартиру,
и почту, доходившую до Волчьих Нор чаще всего с попутчиками, завозили к
нему. Матвей принял от Ефима письмо и долго смотрел на синий конверт.
Неужели от Власа? О чем он будет писать? Просить теперь нечего, а
чем-нибудь помочь... Да можно ли ждать этого от него?
Он разорвал конверт, вытащил оттуда маленький листок бумаги,
исписанный крупным почерком.
Служба, Мирон сказывал, что бывал у тебя. Он теперь сосед мой.
Сколько синичка ни летай, а не миновать ей клетки. При его рассказе
взгрустнулось мне. Ты-то молодцом! Капля камень долбит. Ну, давай, давай.
Реки-то из ручейков собираются. При случае не забудь моего старика, коль
не умер, да сходи поклонись на могилку Устиньки. Будь здоров. Авось еще
свидимся. Времена меняются.
Е м е л ь я н
Ефим Пашкеев внимательно следил за Матвеем. Он видел, как его пальцы
нервно теребили косо оборванные края письма, а губы шевелились беззвучно и
часто.
— От Власа? Здоров ли? — спросил Ефим.
— Хворает. Животом мучается, — ответил Матвей и со злостью подумал:
Правды захотел? Жирен будешь
.
— Ну, пока прощевай, Ефим, — проговорил он.
— А в магазин-то, Захарыч?
— В магазин не к спеху. Пойду матери скажу. Все-таки не чужой
человек — сын хворает.
Матвей оглянулся. Ефим стоял на крыльце и недоверчиво глядел ему
вслед. Матвей подосадовал на себя:
И как я ничего умнее не придумал!
Но
скоро это перестало его тревожить, и он начал припоминать письмо, с трудом
удерживаясь от желания остановиться и еще раз прочитать его.
Мирон сказывал... он теперь сосед мой... сколько синичка ни летай,
не миновать клетки
, — вспоминалось Матвею. — Так, так, отгулял, значит,
Тарас Семеныч на воле, — рассуждал он про себя. — Да, как ни связывай орлу
крылья, летать его не отучишь. Эх, Мирон, эх, Тарас Семеныч, богатырь ты
человек! Нет, не удержат тебя, не удержат. А старика твоего не забуду,
друг мой Емельян, Антон Иваныч. Вот сейчас приду домой, насыплю пудовку
муки и отнесу твоему
...Закладка в соц.сетях
