Жанр: Драма
Доклад: Иосиф и его братья
... так и кишели у колен Иакова,
когда величественный старик это разрешал, а он по доброте своей это порой
разрешал и ласкал внуков. Ласкал же он главным образом детей Вениамина,
ибо Туртурра, коренастый парнишка, все с теми же доверчивыми серыми
глазами и металлически блестящим шлемом густых волос, стал вскоре отцом
пятерых сыновей, рожденных ему его арамеянкой, и одновременно других
малышей, которых приносила ему дочь Симрона, а Иаков оказывал предпочтение
внукам Рахили. Но, не считаясь ни с их наличием, ни с отцовским
достоинством Бенони, он обращался со своим младшим все еще как с ребенком,
опекал его, как малолетнее дитя, и всячески ограничивал его свободу
передвиженья, чтобы с ним ненароком не случилось беды. Он редко отпускал
даже в город, в Хеврон, даже в поле, а не то что в поездку по стране,
того, кто остался у него от Рахили, которого он любил, правда, далеко не
так, как Иосифа, так что мог не опасаться из-за него ревности сверху, но
который, когда тот, прекрасный, погиб в пасти дикого зверя, стал
единственным сокровищем его тревоги и его недоверья, отчего Иаков поистине
не спускал с него глаз и не мог и часа прожить, не зная, где Вениамин и
что он делает. Тот с грустной покорностью сносил этот надоедливый надзор,
не способствовавший его авторитету супруга, и, выполняя капризы Иакова,
являлся к отцу по нескольку раз в день; ибо если он этого не делал, отец
сам приходил поглядеть на него - приходил, опираясь на посох и хромая
из-за раненого бедра, а между тем - и Вениамин, разумеется, это знал, ибо
в двойственном поведении старика это сказывалось, - чувства, питаемые к
нему Иаковом, были очень и очень противоречивы и представляли собой
странную смесь бережности и злопамятства, поскольку отец, в сущности, не
переставал видеть в нем матереубийцу, орудие, которым воспользовался бог,
чтобы отнять у него, Иакова, Рахиль.
Имелось, правда, у Бенони и одно большое преимущество перед всеми
живыми еще братьями - помимо того, что он был самым младшим; и для
склонного к мечтательным ассоциациям Иакова преимущество это было,
пожалуй, лишним поводом не отпускать Вениамина из дому; тот находился
дома, когда Иосиф погиб в мире, а насколько мы знаем Иакова, эта
равнозначность пребывания дома невиновности, безусловному неучастию в
злодеянии, совершенном вне дома, вполне могла приобрести в его уме
символический характер, требовавший, чтобы Вениамин был всегда дома, в
знак и в доказательство этой невиновности, того, что только на него,
младшего, не падало неуемное, неизбывное подозрение, которым, как знали
другие, томился Иаков, - подозрение, как они знали, оправданное, хотя и
неверное - будто растерзавший Иосифа вепрь был зверем о десяти головах; и
Вениамину надлежало оставаться "дома" в знак того, что уж одиннадцати-то
голов у этого зверя наверняка не было.
А может быть, не было и десяти, о том знал бог, а богу вольно было
молчать, и со временем, когда прошло много дней и много лет, этот вопрос
потерял важность. Потерял прежде всего потому, что, перестав спорить с
богом, Иаков постепенно пришел к мнению, что бог вовсе не заставлял его
принести в жертву своего Исаака, а что он, Иаков, принес его в жертву по
собственному почину. Покуда сильна была первая боль, эта мысль не
приходила ему в голову; ему казалось только, что с ним поступили жестоко и
несправедливо. Но когда боль утихла, когда горе стало привычным, когда
смерть показала свои преимущества, - ведь под ее защитой и в ее лоне вечно
семнадцатилетнему Иосифу уже ничто не грозило, - эта мягкая, патетическая
душа не на шутку уверовала в свою способность принести авраамовскую
жертву. Иаков уверовал в это к чести бога и к своей собственной. Бог не
ограбил его, как злодей, не выманивал у него хитростью самого дорогого, он
только принял то, что ему сознательно и героически предложили, - самое
дорогое. Хотите - верьте, хотите - нет, но Иаков убеждал себя в этом, он
твердил себе в угоду своей гордости, что в тот час, когда он проводил
Иосифа в Шекем, он совершил заклание Исаака и добровольно, из любви к
богу, пожертвовал тем, кого слишком сильно любил. Он не всегда в это верил
- сокрушаясь и вновь проливая слезы, он порой признавался себе, что
никогда не смог бы для бога оторвать от своего сердца того, кто был ему
так дорог. Но желание верить в это иногда побеждало; а разве при таком
желании не было более или менее безразлично, кто растерзал Иосифа?
Подозрение - да, конечно, оно все-таки оставалось, оно еще томило, хотя
уже слабо и не ежечасно; в позднейшие годы оно порой засыпало и затихало.
Жизнь под подозреньем, подозреньем наполовину ложным, сперва
представлялась братьям более жалкой, чем она оказалась потом. Отношения их
с отцом нельзя было не назвать добрыми. Он беседовал с ними и преломлял с
ними хлеб; он принимал участие в их делах, в радостях и заботах их хижин,
он глядел на них, и лишь иногда, лишь временами и уже довольно редко
мелькала в стариковском его взгляде сопутствующая подозрению неискренность
и мрачность, при виде которой они, запинаясь, опускали глаза. Но что из
того? Человеку достаточно знать, что к нему питают недоверие, и он уже
опускает глаза. Это не всегда означает сознание вины; в этом может
выразиться и стыдливая невиновность, и сочувствие к одержимому недоверием.
И в конце концов подозрение надоедает.
От него в конце концов отмахиваешься, особенно если его подтверждение
не изменит не только того, что однажды случилось, но и обетованного
будущего, того, что есть и чему суждено быть. Пусть десятиглавый Каин,
пусть братоубийцы, братья все равно были тем, кем они были, сыновьями
Иакова, данностью, с которой надлежало считаться, Израилем. Имя,
завоеванное им у Иавока, имя, из-за которого он хромал, Иаков решил и
привык не относить к своей особе, а употреблять в более широком значении.
Почему бы и нет? Ведь это было его имя, он упорно боролся за него до
рассвета и, значит, имел право распоряжаться им по своему усмотрению.
Израиль - так следовало впредь называть не только его самого,
благословенного, но и всю его прямую и побочную родню от второго до самого
что ни на есть последнего поколения, его потомков, его племя, его народ,
который должен был стать несметным, как звезды и как песок морской. Дети,
игравшие, когда им это разрешалось, у колен Иакова, - они были Израилем,
он называл их обобщающим этим именем, называл к своему облегчению, потому
что не мог запомнить всех их имен; особенно плохо запоминал он имена детей
измаильтянских и чистокровно ханаанских жен. Но "Израилем" были и эти
жены, в том числе моавитянка и рабыня из Шекема; и прежде всего, и в
первую голову "Израилем" были их мужья, одиннадцать братьев, лишившиеся,
правда, зодиакального своего числа из-за извечной братней вражды и
героической жертвенности, но все же внушительно многочисленное
содружество, сыновья Иакова, родоначальники тех несметных потомков,
коленам которых они некогда тоже дадут свои имена, - важные люди пред
господом, каковы бы ни были качества каждого и почему бы они ни опускали
глаза перед подозрением. Не все ли это было равно, коль скоро они так или
иначе оставались "Израилем"? Ибо Иаков знал задолго до того, как это было
запечатлено письменами, - письменами это потому и запечатлено, что он это
знал, - что, даже согрешив, Израиль всегда пребудет Израилем.
Но в Израиле, одиннадцатиглавом льве, одна голова наследовала
благословение прежде других, как унаследовал его прежде Исава Иаков - а
Иосиф был мертв. На одном держалось обетование, вернее, держалось бы, если
бы Иаков дал кому-то благословение, чтобы именно от него пришло то благо,
которому отец давно искал имя и нашел неокончательное, не известное
никому, кроме молодой женщины, что сидела у ног Иакова. Кто же из братьев
был этим избранником, от которого ожидалось благо? Этим благословенным не
по любви - ибо любовь умерла? Не старший, Рувим, который бушевал, как
вода, и однажды уподобился бегемоту. Не Симеон и Левий, отъявленные
грубияны, тоже имевшие на счету незабываемую провинность. Ведь в Шекеме
они вели себя, как дикие язычники, и показали себя в городе Еммора
настоящими головорезами. Эти трое были прокляты, поскольку Израиль вообще
мог быть проклят; они отпадали. И следовательно, избранником должен был
стать тот четвертый, который за ними следовал, - Иуда. Он им и стал.
АСТАРОТ
Знал ли он, что он им был? Он мог высчитать это по пальцам, и он делал
это часто буквально, но всегда испытывая страх перед своим преемничеством,
мучительно сомневаясь в том, что он достоин его, и даже опасаясь, что оно
в нем погибнет. Мы знаем Иегуду; мы видели среди голов братьев его
страдальческую, с оленьими глазами, львиную голову еще в те времена, когда
Иосиф был у отцовского сердца, и в часы гибели Иосифа мы тоже наблюдали за
ним. На круг он вел себя в этом деле неплохо: не так хорошо, разумеется,
как Вениамин, который был "дома"; но почти так же хорошо, как Рувим, не
желавший мальчику смерти и выхлопотавший ему яму, чтобы его оттуда
украсть. Но вытащить его из ямы и даровать ему жизнь - это было желанье и
предложенье также Иуды; ведь именно он предложил продать брата, раз уж не
удалось в эти времена поступить по образцу Ламеха из песни. Мотивировка
Иуды страдала искусственностью и непринципиальностью большинства
мотивировок на свете. Иегуда прекрасно понимал, что оставить мальчика
погибать в дыре ничуть не лучше, чем пролить его кровь, и хотел спасти
его. Если он, Иуда, опоздал, выступив со своим предложеньем уже после
того, как измаильтяне сделали свое дело и освободили Иосифа, - тут была не
его вина, и он мог сказать, что вел себя в этом проклятом деле
сравнительно похвально, поскольку хотел помочь мальчишке удрать.
И все же это преступление мучило его больше, чем тех, кто и вовсе
ничего не мог привести в свое оправдание, - да и как же могло быть иначе?
Преступления следовало бы совершать только тупицам; им все нипочем, они
продолжают жить как ни в чем не бывало, с них все как с гуся вода. Зло для
тупиц. В ком есть хоть намек на тонкость, пусть лучше, если он только
может, не прикладывает к злу рук, ибо он за это поплатится и никакие
доказательства совестливого его поведенья в подобном деле ему не помогут:
наказан он будет как раз из-за своей совестливости.
Иуду вина перед Иосифом и отцом мучила страшно. Он страдал от нее, ибо
был способен страдать, как нам сразу сказали оленьи его глаза и четкие
очертания тонких его ноздрей и полных губ, она приносила ему в наказанье
несчастья и беды - вернее, все свои несчастья и беды он объяснял ею, видя
в них расплату за участие, за соучастие в преступленье - что
свидетельствует уже о странном высокомерии совести. Ведь он же видел, что
другие. Дан, скажем, Гаддиил или Завулон, не говоря уж о диких близнецах,
отделались дешево, что они вышли сухими из воды и горя не знали, а это
могло бы навести его на мысль, что беды, постигавшие его самого и его
сыновей, может быть, вовсе не связаны с его участием или соучастием в
преступленье, а порождены им самим. Но нет, ему хотелось, чтобы они были
наказанием, выпавшим на долю ему одному, и он свысока глядел на тех, кто
благодаря своей толстокожести был избавлен от мук. А это и есть
своеобразное высокомерие совести.
Все выпавшие на его долю муки были отмечены знаком Астарот, и ему не
приходилось удивляться, что они шли именно из этой области, поскольку он и
прежде всегда был мучим владычицей, то есть подчинялся ей, нисколько ее не
любя. Иуда верил в бога своих отцов, в Эль-эльона, Всевышнего, в Шаддаи,
могущественного господа Иакова, скалу и пастыря, в Иагве, из чьих ноздрей,
когда он гневался, вылетал пар, а из уст, сверкая, огонь. Он услаждал его
запахами съедобных даров и всегда, когда это казалось уместным, приносил
ему в жертву быков и молочных ягнят. Но кроме того, он верил и в племенных
элохимов, - что было бы не так уж и страшно, если бы он только им не
служил. Как поглядишь, сколь поздно еще и в сколь далекие от начал времена
приходилось учителям с проклятьями убеждать народ Иакова отмежеваться от
чужих богов, баалов и Астарот, и не участвовать в жертвенных пирах
моавитян, проникаешься впечатлением досадной нестойкости и склонности к
рецидивам вероотступничества вплоть до самого позднего колена и не
удивляешься, что такой ранний, такой близкий еще к источнику отпрыск, как
Иегуда бен Иекев, верил в Астарот, в эту необычайно популярную и
повсеместно, хотя и под разными именами, почитаемую богиню. Она была его
госпожой, он нес ее иго, такова была печальная - печальная для его ума и
для его назначенья - действительность, так как же было ему не верить в
нее? Он не приносил ей жертв, жертв в узком смысле слова, то есть не
сжигал для нее быков и молочных ягнят. Но жестокий ее бодец добивался от
него более печальных, более страстных жертв, жертв, которые он приносил ей
не радостно, не с легким сердцем, а только по принуждению; ибо ум его не
соглашался с его вожделеньем, и не было случая, чтобы, высвобождаясь из
объятий какой-нибудь храмовой служительницы, он не сгорал от стыда и не
предавался мучительнейшим сомнениям в своей пригодности к преемничеству.
Когда же братья сообща устранили Иосифа, Иуда стал считать муки Аштарти
карой за свое злодеяние; ибо муки эти усилились, они не только терзали его
изнутри, но и одолевали извне, и вернее всего будет сказать, что с тех пор
он искупал свое преступленье в аду - в одном из имеющихся на свете адов, в
аду пола.
Многие подумают, наверно: ну, это еще не самый страшный ад. Но кто так
думает, тому неведома жажда чистоты, а без такой жажды ада вообще нет, ни
этого, ни какого-либо еще. Ад существует для чистых; это закон
нравственного мира. Ведь ад существует для грешников, а погрешить можно
только против своей чистоты. Будучи скотом, нельзя совершить грех и
получить хоть какое-то представленье об аде. Так уж устроено, и ад
населен, несомненно, лишь самыми лучшими людьми, что, конечно,
несправедливо, но что значит наша справедливость!
История женитьбы Иуды и браков его сыновей и их гибели в браке -
история крайне странная, жуткая и, собственно, неясная, так что говорить
об этом сплошь недомолвками приходится не только из деликатности. Мы
знаем, что четвертый сын Лии рано женился, - этот шаг он сделал из любви к
чистоте, чтобы, связав и ограничив себя, обрести мир; но тщетно: в расчет
не были приняты госпожа и ее бодец. Его жене, чье имя до нас не дошло, -
наверно, ее редко называли по имени, она была просто дочерью Шуи, того
хананеянина, с которым Иуда познакомился через своего друга и главного
пастуха Хиру из деревни Одоллам, - этой его жене приходилось много из-за
него плакать и многое ему прощать, что несколько облегчалось, правда,
счастьем материнства, трижды ей улыбнувшимся, - недолгим счастьем, ибо
мальчики, которых она дарила Иуде, были только поначалу милыми, а потом
становились скверными - полбеды еще младший, Шела, родившийся не сразу
после первых: он был только человеком болезненным; зато старшие, Ир и
Онан, были вдобавок и скверными людьми, болезненно скверными и скверно
болезненными, к тому же красивыми и притом наглыми, - словом, это была
беда в Израиле.
Такие парни, как эти двое, болезненные и прожженные, но притом
миловидные, - это в таком месте анахронизм и свидетельство опрометчивой
поспешности природы, которая на мгновенье забылась, запамятовала, что к
чему. Иру и Онану жить бы в старом и позднем мире, одряхлевшем мире
насмешливых наследников, скажем, в дурацкой земле Египетской. Не ко
времени были они у самого истока устремленного вдаль становленья и не
могли не погибнуть. Это следовало понять Иуде, отцу их, чтобы никого,
кроме, пожалуй, себя самого, который их породил, не винить. А он винил за
их скверный нрав дочь Шуи, их мать, а себя лишь постольку, поскольку
считал, что совершил глупость, взяв в жены коренную баалопоклонницу. А
истребленье своих сыновей он приписывал женщине, которой отдал их одного
за другим в мужья и которую обвинил в том, что, служа Иштар, она
уничтожает своих любимых и они умирают от ее любви. Это было несправедливо
- и в отношении его жены, вскорости умершей от горя из-за всего этого, и,
безусловно, в высшей степени несправедливо в отношении Фамари.
ФАМАРЬ УЗНАЕТ МИР
Да, это была Фамарь. Это она сиживала у ног Иакова, сиживала уже с
давних пор, пораженная его внешностью, и внимала ученью Израиля. Она
сидела всегда очень прямо, ни на что не опираясь, то на скамеечке, то на
ступеньке колодца, то на узловатых корнях дерева наставленья, отведя плечи
назад, вытянув шею, с двумя напряженными складками между бархатными
бровями. Родом она была из окрестностей Хеврона, из маленького поселка на
солнечном склоне горы, кормившегося виноградарством и отчасти
скотоводством. Там стоял дом ее родителей, мелких землевладельцев, и они
посылали девушку к Иакову с жареным зерном, свежими сырами, чечевицей и
крупой, за которые он платил медью. Так она впервые и попала к нему, по
пустяковому поводу, но на самом деле ведомая высшим стремленьем.
Она была по-своему красива, то есть не смазлива, а красива красотой
строгой и неприступной, на которую, кажется, и сама досадовала, -
досадовала по праву, ибо было в ее красоте волновавшее мужчин колдовство,
и складки между бровями как раз и пытались унять такое волненье. Она была
высокого роста и почти худа, но ее худоба волновала мужчин больше, чем
самая пышная плоть, так что волненье это было, собственно, даже не
плотским, а, как бы сказать, демоническим. У нее были карие пытливые глаза
редкой красоты, почти совершенно круглые ноздри и гордый рот.
Удивительно ли, что она вскружила голову Иакову и он приблизил ее к
себе в награду за ее восхищенье? Это был старик, любивший предаваться
своим чувствам, и он только и ждал случая еще раз предаться им; а чтобы
вновь пробудить у нас, стариков, чувство или хотя бы какое-то бледное и
смутное подобие чувств нашей молодости, нужно уже что-то из ряда вон
выходящее, придающее нам силы своим восхищением, нечто астартическое и в
то же время проникшееся религиозной жаждой нашей мудрости.
Фамарь была искательницей. Складки между ее бровями выражали не только
досаду на ее красоту, но и томительную тревогу о правде и благе. Где в
мире не встретишь заботы о боге? Она жива и на царских престолах, и в
беднейших горных поселках. Фамарь была одной из ее носительниц, и
беспокойство, внушаемое ею мужчинам, злило и раздражало ее как раз из-за
этого высшего беспокойства, которое она носила в себе. Религиозно
обездоленной эту местную поселянку никак нельзя было назвать. Но
завещанный ей предками культ лесов, лугов и природы не удовлетворял ее
пытливости уже и до того, как она услыхала Иакова. Она не могла
пробавляться баалами и богами плодородия, ибо, догадываясь о существовании
в мире чего-то другого, высшего, душа ее напряженно это выслеживала.
Бывают такие души: стоит лишь появиться в мире чему-то преобразующе
новому, как они, по одинокой своей чувствительности, им загораются и
начинают стремиться к нему. Их беспокойство не первично, как беспокойство
урского странника, гнавшее его в пустоту, где ничего не было, так что
новое он должен был извлечь из себя самого. Эти души иного склада. Но уж
если новое появится в мире, оно тревожит их чуткость даже издалека, и они
не могут к нему не рваться.
Фамари не нужно было рваться в какую-то даль. Товары, которые она
приносила в шатер Иакову, чтобы получить за них меру меди, были, конечно,
лишь уловкой духа, лишь прикрытием ее беспокойства. И вот, подружившись с
ним, она часто, очень часто сидела у ног этого торжественного, богатого
историями старика, сидела очень прямо, не спуская с него своих пытливых,
широко раскрытых глаз, застыв и оцепенев от внимания, так что серебряные
серьги висели у впалых ее щек совершенно недвижно, а он рассказывал ей
мир, то есть свои истории, которые он смело и поучительно представлял
историей мира - разветвленное родословие, выросшую из бога и направляемую
богом семейную хронику.
Он поведал ей о начале, тоху и боху, и об их разделении словом божьим;
о трудах шести дней - как море по воле бога наполнилось рыбой,
пространство под твердью небесной, где стояли светила, птицами, а зеленая
земля скотом и зверьем и всякими гадами. Он передал ей бодрый и благодаря
множественному числу особенно веселый призыв бога к самому себе,
предприимчивый его замысел: "Сотворим человека!" - и ей казалось, что
сказал это он сам или, во всяком случае, что бог, которого, как нигде
больше в мире, называли всегда "бог", и только, - что бог был при этом
очень похож на Иакова, чему, кстати, отнюдь не противоречило добавление:
"По образу нашему и подобию!" Она слушала о рае на востоке и о деревах рая
- дереве жизни и дереве познания, о совращенье, о первом у бога приступе
ревности: как испугался он, что человек, познавший уже добро и зло,
вкусит, пожалуй, еще и от дерева жизни и станет совсем как наш брат. Тут
наш брат поспешил изгнать человека и поставил перед раем херувима с мечом
разящим. А человеку он хоть и дал в удел труд и смерть, чтобы тот был
образом нашим и подобием, - похожим на нас, правда, не чересчур, а лишь
чуточку больше, чем рыбы, птицы и скот, - но дал все же с тайным заданием
уступать нашей ревности и походить на нас все больше и больше.
Так он рассказывал ей. Все это не отличалось ясностью и
последовательностью, а было, скорее, таинственно и великолепно, как сам
Иаков, который об этом повествовал. Она узнала о братьях-врагах и об
убийстве в поле. О детях Каина и об их коленах, разделившихся на земле на
три ветви: живущих в шатрах со стадами, кующих себе латы из меди и,
наконец, играющих на свирели и гуслях. То было временное деление. Но от
Сифа, что родился взамен Авеля, тоже пошло много колен - вплоть до Ноя,
Ноя Премудрого: обманывая себя самого и свой всегубительный гнев, бог
сподобил его спасти творенье, и поэтому он пережил потоп со своими
сыновьями Симом, Хамом и Иафетом, от которых пошло новое деление мира, ибо
каждый из этих троих положил начало бесчисленному множеству колен; Иаков
знал их наперечет - названья народностей и мест, где они селились, потоком
лились из его повествующих уст; широкий вид открывался перед Фамарью на
многолюднейшее потомство и его поселенья - и вдруг сужался до поразительно
знакомых пределов. Ибо Сим родил в третьем колене Евера, а тот, в пятом,
Фарру, и так появились на свет Аврам и два его брата, но главное - Аврам!
Ведь это его сердце бог наполнил тревогою о себе, чтобы он, неустанно
трудясь над богом, сотворил его мыслью и создал ему имя, это Аврама бог
сделал своим благодетелем и вознаградил творенье, сотворившее своим духом
творца, неслыханными обетами. Он заключил с ним союз для обоюдного
совершенствования, чтобы один освящался в другом все больше и больше, и
даровал ему право выбирать наследника, благословлять и проклинать, чтобы
тот благословлял благословенное и проклинал преданное проклятью. Он
предначертал ему далекое будущее, где его имя станет благословением для
всех племен земных. И посулил ему безмерное отцовство, хотя до восемьдесят
шестого года своей жизни Аврам был бесплоден, ибо Сара не приносила ему
детей.
И он взял в жены прислужницу-египтянку и родил с ней сына и назвал его
Измаилом. Но это было непутевое, сбившееся с благой дороги созданье, чье
место в пустыне, и праотец не поверил заверениям бога, что у него будет от
праведной еще один сын, Исаак, а пал на лицо свое и рассмеялся, ибо ему
было уже сто лет, а у Сары уже прекратилось обыкновенное женское. И
все-таки ей дарован был этот смех - рожденье Ицхака, неугодной жертвы, о
котором сказано было сверху, что он произведет на свет двенадцать князей,
что оказалось не совсем верно. Бог порой оговаривался и выражался неточно.
Не Исааку или лишь косвенно Исааку были обязаны эти двенадцать своим
появленьем на свет. Родил их, собственно, только он сам, тот, чьим
торжественным повестям внимала эта туземка, Иаков, брат Красного: родил их
с четырьмя женами, служа в Синеаре у беса Лавана.
Не раз доводилось ведь слышать Фамари о братьях-врагах, о красном
охотнике и о кротком пастухе; слыхала она и о восстановившем
справедливость великом обмане и о бегстве вора - причем об Елифазе, сыне
обиженного, и о встрече с ним на дороге рассказывалось, достоинства ради,
со щадящей сдержанностью. Сдержанной и склонной к преуменьшеньям
становилась речь Иакова и еще в одном случае - когда он говорил о милых
свойствах Рахили и о своей любви к ней. Упоминая о Елифазе, он щадил
самого себя и свое унижение перед этим мальчиком изображал для красоты не
самыми яркими красками. А заговаривая о той, кого так сильно любил, он
щадил Фамарь, ибо был нем
...Закладка в соц.сетях
