Жанр: Драма
Доклад: Иосиф и его братья
... не по произвольной оценке, не брезгающей порою и
взяткой, а по твердым, священным правилам, - и ссыпать надо хлеб в житницы
фараона, чтобы запасти его в городах столько, сколько песку морского, и
хлеб этот надо хранить, чтобы, имея готовую пищу в годы дороговизны,
страна не погибла от голода на благо Амуну, который стал бы жаловаться
народу на фараона и говорить: "Виноват царь, это наказание за новое учение
и новую веру". - Если же я говорю: "раздавать", то я за то, чтобы именно
раздавать хлеб, а не раздать его сразу, и раздавать его нужно маленьким
людям и бедным, а богатым и важным хлеб нужно продавать. Ведь годы мякины
- это годы дороговизны, и если Нил низок, то цены высоки, и продавать
богатым нужно по дорогой цене, чтобы согнуть богатство, чтобы согнуть всех
в стране, кто еще важничает при фараоне, - пусть только он будет богат в
земле Египетской, и пусть он станет золотым и серебряным!
- Кто должен продавать? - воскликнул Аменхотеп испуганно. - Сын бога,
царь?
Но Иосиф ответил:
- Ни в коем случае! Тут я как раз и имею в виду того разумного и
мудрого мужа, которого фараон должен выбрать из своих слуг, того
исполненного духа предусмотрительности владыку обобщающего надзора, что
видит все до самых границ страны и даже дальше того, потому что границы
страны ему не границы. Пусть фараон поставит его главным, пусть он
поставит его над землею Египетскою, сказавши ему: "Будь как я", чтобы тот
умерял изобилие, покуда оно будет длиться, и восполнял нехватку, когда она
появится. Пусть он будет как Луна между фараоном, нашим прекрасным
Солнцем, и дольней Землей. Он должен возводить житницы, управлять
полчищами чиновников, устанавливать меру оброка. Пускай он высчитывает и
определяет, когда нужно раздавать и когда продавать, пускай заботится о
том, чтобы маленькие люди ели и внимали учению фараона, и пускай прижимает
богатых на благо венцам, чтобы фараон становился все более золотым и
серебряным.
Матерь-богиня засмеялась у себя в кресле.
- Ты смеешься, маменька, - сказал Аменхотеп. - А мое величество находит
прорицания этого прорицателя действительно интересными. Фараон глядит
свысока на эти дольние дела, но его очень и очень интересует эта
причудливая игра Луны на Земле. Расскажи мне, прорицатель, поскольку мы
держим совет, подробней о том, как должен, по-твоему, действовать этот
посредник, этот веселый и находчивый юноша, если я назначу его владыкой
надзора!
- Я не дитя Кеме и не сын Иеора, - ответил Иосиф, - я прибыл сюда
издалека. Но давно уже одежда моего тела сделана целиком из египетского
материала, ибо уже семнадцати лет я спустился сюда с посланными мне богом
проводниками-мидианитами и прибыл в твой город, в Но-Амун. Хотя родом я
издалека, я кое-что смыслю в делах этой страны и в ее историях, я знаю,
как все сложилось, как из отдельных округов образовалось царство, а из
старого новое, в котором еще упорно, вопреки веку, отстаивают свои права
остатки старого и отжившего. Отцы фараона, князья Уазет, побившие и
прогнавшие чужеземных царей и сделавшие Черную Землю достоянием венца,
вынуждены были платить окружным правителям и царькам, которые помогали им
в этой борьбе, земельными наделами и высокими званиями, отчего иные из них
и поныне называют себя царями наряду с фараоном и упрямо держатся за свои
земли, не принадлежащие, вопреки духу времени, фараону. Поскольку эти
обстоятельства и истории достаточно хорошо мне известны, мне легко
предсказать, как будет действовать фараонов посредник, хозяин обобщающего
надзора и цен, как он воспользуется этим случаем. Когда наступят семь лет
мякины, когда у этих гордых князьков, у этих переживших свой век царьков
не будет ни хлеба, ни семян, а у него будет в изобилье и то и другое, он
заломит такие цены, что у них на глаза навернутся слезы, он выжмет из них
все соки, и земля их в конце концов отойдет, как и подобает, к венцам, а
они превратятся из незамиренных царей в оброчников.
- Хороша - низким и твердым голосом сказала матерь-богиня.
Фараон очень развеселился.
- Ну и плут же твой юноша, твоя посредница Луна, волшебник! - засмеялся
он. - Мое величество до этого не додумалось бы, но оно находит это
великолепным. Но ты ничего не сказал относительно храмов, которые так
непомерно богаты у нас в стране, - не должен ли мой наместник прижать и
порастрясти, как того требуют справедливость и плутовской нрав, также и
храмы? Прежде всего я хотел бы порастрясти богатства Амуна, который
никогда не платил оброка, пускай бы мой поверенный сразу же обложил его
данью на общих основаниях!
- Если этот человек будет очень умен, что я и предвижу, - отвечал
Иосиф, - он пощадит храмы и в годы изобилия не станет взимать оброка с
богов Египта, поскольку старинный обычай велит освобождать от налогов
имущество божье. Мерами предосторожности не нужно раздражать прежде всего
Амуна, чтобы он не настраивал народ против засыпки хлеба в амбары, уверяя
его, что все это направлено против богов. Когда придет голод, храмы
вынуждены будут платить по ценам хозяина цен, этого достаточно, от царских
доходов они ничего не получат, и поэтому фараон будет более богатым и
золотым, чем они все, если его посредник мало-мальски смыслит в своих
обязанностях.
- Мудро! - кивнула головой матерь-богиня.
- Если я в этом человеке не ошибусь, - продолжал Иосиф, - а как я могу
ошибиться в избраннике фараона? - он направит свой взгляд и за рубежи
страны и постарается подавить изменников и связать с престолом фараона
колеблющихся. Когда мой предок Аврам спустился в Египет со своей женой
Сарой (что значит "царица" и "героиня") - когда они спустились сюда, у них
дома был голод, и дороговизна стояла в странах Ретену, Амор и Захи. А в
Египте царило изобилие. Но разве это не может повториться? Когда для нас
наступит время тощих коров - кто поручится, что и там не наступит время
мякины? Сны фараона были так предостерегающе ярки, что их смысл может
относиться ко всей земле, и дело тут вполне может обстоять так же, как и с
потопом. А тогда народы станут приходить на поклон в землю Египетскую,
чтобы добыть здесь хлеба и семян, ибо у фараона будут запасы. Придут люди,
люди отовсюду и неведомо откуда, люди, которых никто не чаял увидеть
здесь; они придут, гонимые нуждой, явятся к твоему поверенному, владыке
надзора, и скажут ему: "Продай нам, иначе будем проданы и преданы мы, ибо
мы и дети наши умираем от голода и не знаем, как жить дальше, если ты не
продашь нам хлеба из твоих житниц!" И тогда продавец даст им ответ и
обойдется с ними сообразно тому, что это будут за люди. Как обойдется он с
иными сирийскими и фенехийскими князьями, я осмелюсь, пожалуй, и
предсказать. Ведь я же знаю, что некоторые из них не любят, как то
подобало бы им, господина своего фараона, и на верность их положиться
нельзя: эти двурушники клянутся в преданности фараону, а сами заигрывают с
хетитами и, заботясь о собственной выгоде, служат и вашим и нашим. Таких,
видится мне, владыка надзора приберет, когда придет время, к рукам. Он
заставит их заплатить за хлеб и за семена не только серебром и не только
лесом: если они хотят жить, им придется в уплату или в залог доставить в
землю Египетскую своих сыновей и дочерей, и это привяжет их к престолу
фараона достаточно прочно, чтобы впредь можно было полагаться на их
верность.
Фараон от удовольствия запрыгал в кресле, как маленький.
- Маменька, - воскликнул он, - ты тоже думаешь об ашдодском царе
Милькили, который более чем ненадежен и держится настолько ужасных
взглядов, что любит фараона не всей душой и склонен, как мне писали, к
измене? Я думаю все время о нем. Все хотят, чтобы я послал войско против
Милькили и обагрил свой меч, - Горемхеб, главный мой военачальник, требует
этого два раза в день. Но я этого не хочу, ибо владыка Атона не хочет
крови. Так вот, ты слыхала, как этот сын плута предсказал нам, что скоро
мы, может быть, сумеем принуждать таких злых царей к верности и
привязывать их к престолу без всякого кровопролитья, просто торговыми
сделками? Превосходно, превосходно! - восклицал он, похлопывая подлокотник
ладонью. Вдруг он стал серьезен и торжественно встал с кресла, но, в
чем-то усомнившись, сел снова.
- Есть, маменька, одно затруднение, - сказал он досадливо, - связанное
со званием и должностью, которые я хочу дать моему другу и посреднику,
владыке предусмотрительности и раздачи. Где для него вакансия? Штат, к
сожалению, укомплектован, и все лучшие должности замещены. У нас есть оба
визиря, есть смотрители зернохранилищ и говяд, есть Великий Писец
казначейства и все такое прочее. Где же взять должность, на которую я смог
бы посадить своего друга, и подобающий ему чин?
- Это пустяки, - небрежно ответила мать, равнодушно отвернув голову. -
И в древности, и в более поздние времена было принято, - и этот обычай,
если твоему величеству угодно, можно в любой день восстановить, - чтобы
между фараоном и вельможами стоял посредник, Верховные Уста, начальник
начальников и смотритель смотрителей, через которого передавалась воля
царя, наместник бога. Верховные Уста - это вполне традиционно. Не надо
находить затруднения там, где их нет, - сказала она и отвернула голову еще
дальше.
- И правда ведь! - воскликнул Аменхотеп. - Я это знал, да забыл, потому
что уже давно не было у нас Верховных Уст, Луны между Небом и Землей, и
выше всех стояли визири Юга и Севера. Спасибо тебе, маменька,
большое-пребольшое спасибо!
И он снова встал с кресла с очень торжественным видом.
- Подойди ближе к царю, - сказал он, - Озарсиф, посланец и друг!
Подойди ко мне вот сюда и слушай, что я тебе скажу! Добрый фараон боится
тебя испугать. Поэтому я прошу тебя, возьми себя в руки, чтобы выслушать
фараона! Возьми себя в руки заранее, еще до того, как я скажу свое слово,
чтобы потом не упасть в обморок от ощущения, будто тебя уносит на небо
крылатый бык! Ты взял себя в руки? Ну, тогда слушай: _этот человек - ты!_
Ты мною избран, и никто другой, тебя я приближаю к себе и назначаю
владыкой надзора, дав тебе величайшие полномочия, чтобы ты умерял изобилие
и восполнял нехватку в годы мякины. Можешь ли ты этому удивляться, может
ли по-настоящему поразить тебя такое решение? Ты истолковал мне мои
дольние сны без книги и без котла, в точности так, как, по-моему, и нужно
было их толковать, и после пророчества ты не испустил дух, как то обычно
делают вдохновенные агнцы, а это для меня знак того, что ты сбережен,
чтобы принять меры, вытекающие, как ты ясно увидел, из твоего толкования.
Ты истолковал мне и мои горние сны в полном соответствии с известной моему
сердцу правдой, ты объяснил мне, почему отец мой просил меня, чтобы я
называл его не Атоном, а Владыкой Атона, ты открыл моей душе разницу между
отцом на небе и отцом в небе. Но ты не только мудрец, ты и плут, и ты
показал мне, как можно, благодаря дороговизне, обобрать окружных
правителей и привязать к фараонову престолу колеблющихся князей Сирии. И
поскольку всему этому бог тебя вразумил, мужа более разумного и мудрого,
чем ты, нет, и мне нет никакого смысла долго искать другого поблизости или
на стороне. Ты будешь над домом моим, и твоего слова держаться будет весь
народ мой. Ты очень испуган?
- Я долго жил, - отвечал Иосиф, - рядом с человеком, который не умел
пугаться, потому что он был воплощенным спокойствием, - я говорю о своем
острожном начальнике. Он учил меня, что спокойствие - это только
способность быть ко всему на свете готовым. Я в руках фараона.
- А в твоих руках будут страны, и ты будешь перед людьми как я! -
сказал Аменхотеп с волнением. - Возьми для начала вот это! - сказал он и,
порывисто вращая его на сгибе пальца и дергая, снял с руки перстень и
надел его на руку Иосифа. В широкое кольцо был вправлен овальный, редкой
красоты, светившийся, как ясное небо в солнечный день, камень лазурит, на
котором в царской картуши было вырезано имя Атона. - Пусть он будет
знаком, - разволновался Мени и сразу же побледнел снова, - наместнических
твоих полномочий, и всякий, кто увидит его, пусть трепещет и знает, что
каждое слово, сказанное тобой любому из моих рабов, будь то высшему или
низшему, - это все равно что собственное мое слово. У кого бы ни была
просьба к фараону, пусть всякий идет с ней к тебе и говорит сначала с
тобой, ибо ты мои Верховные Уста и слову твоему все обязаны повиноваться и
следовать, потому что с тобой пребывает мудрость и разум. Я фараон! Я
ставлю тебя над всей землею Египетскою, и без тебя никто не двинет ни руки
своей, ни ноги своей в обеих странах. Разве что престолом я буду выше
тебя, но я приобщу тебя к блеску и пышности моего трона! Ты будешь ездить
на второй из моих колесниц, сразу же за моей, и скороходы будут бежать
рядом с тобой и провозглашать: "Внемлите и трепещите, это отец стран!" Ты
будешь стоять перед моим престолом, и у тебя будет верховная,
неограниченная власть... Я вижу, ты качаешь головой, маменька, ты
отворачиваешь ее, бормоча что-то похожее на "это уж через край". Но
хватить через край иногда ах как чудесно, и фараону сейчас как раз и
хочется хватить через край! Ты, агнец божий, получишь такое званье, какого
еще никогда не слыхали в Египте, и пусть в этом титуле мертвецкое твое имя
бесследно исчезнет. У нас уже есть два визиря, но я установлю для тебя
неслыханное доселе званье "Великий Визирь". Но это еще далеко не все, ты
будешь именоваться также "Друг Урожая Божьего", "Пища Египта" и "Тенистая
Сень Царя", а кроме того, "Отец фараона" и как мне еще придет в голову, -
только сейчас мне больше ничего не приходит в голову от радостного
волнения... Не качай, маменька, головой, дай мне один-единственный раз
насладиться, ведь я же хватил через край сознательно и по собственной
воле! Ведь это же чудесно, что все произойдет так, как в той чужеземной
песне, в которой поется: "Отец Инлиль назвал свое имя "Владыка стран" -
пусть возьмет он мои полномочья, пусть вершит он всеми делами моими -
пусть и земля его будет обильна, и сам процветает - слово его нерушимо,
приказ его свят - и слова его ни один бог не изменит". Как поется в этой
песне, в этом чужеземном гимне, так пусть и будет! - это доставляет мне
бесконечное наслаждение! "Князь внутренних дел" и "Наместник бога" - вот
как ты будешь назван при введении в должность... Здесь мы тебя никак не
можем озолотить, здесь нет даже более или менее приличной сокровищницы, из
запасов которой я наградил бы тебя золотом, цепями и воротниками. Нам
нужно немедленно вернуться в Уазет, это можно сделать только там, во
дворце Мерима'т, во дворе под балконом. Да и жену ведь надо найти тебе, и
притом из высших слоев общества, - то есть, конечно, множество жен, но
прежде всего первую и праведную. Мое решение женить тебя остается в силе.
Ты увидишь, как это приятно!
Он энергично, по-мальчишески резко хлопнул в ладоши.
- Эйе, - крикнул он, учащенно дыша, вышмыгнувшему из-за занавески
горбуну. - Мы едем! Фараон и весь двор возвращаются сегодня же в
Новет-Амун! Поторопитесь, это прекрасный приказ! Сейчас же приготовьте мой
струг "Звезда обеих стран", на котором я поеду с Вечной Матерью, со
Сладчайшей Супругой и с этим Аденом моего дома, избранником, который
отныне, будет как я в земле Египетской. Расскажи это другим! Предстоит
великое озлащение!
Горбун все время подслушивал за занавеской, но до сих пор он не верил
своим ушам. Сейчас он поверил им, и что тут он растаял, изошел по-кошачьи
в истоме, поцеловал кончики всех своих пальцев, - это вполне можно себе
представить.
РАЗДЕЛ ЧЕТВЕРТЫЙ. ПОРА ДОЗВОЛЕНИЙ
СЕМЬ ИЛИ ПЯТЬ
Хорошо, что беседа между фараоном и Иосифом, беседа, приведшая к
возвышению умершего и, значит, сделавшая его великим на Западе, - что эта
знаменитая и вместе с тем почти неизвестная беседа, которую Великая Матерь
не без основания определила как беседу о боге и о богах, воспроизведена
теперь от начала и до конца, во всех ее изгибах, поворотах и отступлениях
и подробнейше раз навсегда запечатлена на бумаге, так что каждый может
теперь проследить ее действительный ход, а если кто какое-нибудь место
забудет, ему достаточно заглянуть в книгу и восстановить в памяти то, что
из нее выпало. Лаконизм имевшегося доселе изложения этой беседы граничит с
почтенным неправдоподобием. Что после истолкования Иосифом снов и его
совета царю найти разумного, мудрого и предусмотрительного мужа фараон
сразу ответил: "Нет столь разумного и мудрого мужа, как ты; тебя я ставлю
над всей землею Египетской!" - и самым восторженным, скажем даже: самым
необузданным образом осыпал его почестями и званиями, - это всегда
представлялось нам слишком сокращенным, скупым и засушенным изложением
событий, выпотрошенным, забальзамированным и закутанным трупом правды, а
не ее живым телом; нам недоставало тут слишком многих мотивов восторга и
безудержной милости фараона, и когда мы, преодолев страх своей плоти,
решились спуститься в ад, добраться через пучину тысячелетий до
колодезного луга жизни Иосифа, в наши намерения входило прежде всего
подслушать эту беседу и вынести ее наверх во всей ее полноте, такой, какой
она тогда действительно была в Оне, в Нижнем Египте.
Разумеется, мы не против пропусков. Они полезны и необходимы, ибо долго
совершенно невозможно рассказывать жизнь так, как она когда-то
рассказывала себя самое. К чему это привело бы? Это привело бы к
бесконечности и было бы выше человеческих сил. Кто задался бы такой целью,
тот не только никогда не кончил бы, но, обезумев от подробностей, увяз бы
уже в начале. На прекрасном празднике повествования и воспроизведения
пропуски играют важную и непременную роль. Мы тоже мудро прибегаем к ним
на каждом шагу, разумно намереваясь довести до конца затею, и так уже
отдаленно напоминающую попытку выпить море, но все-таки не настолько
нелепую, чтобы мы и буквально, и в самом деле пытались выпить море
подробностей.
Что сталось бы с нами без пропусков, когда Иаков служил у беса Лавана
семь, тринадцать и пять, то есть двадцать пять лет, - каждый мельчайший
отрезок которых был заполнен богатой подробностями и, в сущности,
достойной повествования жизнью? И что сталось бы с нами без разумного
этого правила теперь, когда наше суденышко, влекомое мерным теченьем
рассказа, снова дрожит на краю водопада глубиной в семь и семь
предсказанных лет? Говоря между нами и забегая вперед - с числом этим дело
обстояло не совсем так скверно и не совсем так прекрасно, как утверждало
пророчество. Пророчество исполнилось - это сомненью не подлежит. Но
исполнилось оно с живой неточностью, а не точь-в-точь. Подлинная жизнь
всегда проявляет известную самостоятельность, порой настолько большую, что
пророчество в ней невозможно или как раз в ней-то и можно узнать.
Разумеется, жизнь связана пророчеством; но в пределах связанности она
движется свободно, и это почти всегда вопрос доброй воли - считать или не
считать, что пророчество сбылось. Ну, а мы имеем дело со временем и с
людьми, которые, конечно же, полны доброй воли даже при неточностях
признать пророчество исполнившимся и, ради его исполнения, допустить, что
дважды два - пять, если эта поговорка уместна в данном случае, когда число
пять требовалось скорей приравнять к чуть большему числу, а именно к семи,
что было нетрудно, поскольку пять - число по меньшей мере столь же
уважаемое, как семь, и ни одному разумному человеку не пришло в голову
увидеть в замене семи пятью хотя бы неточность.
В действительности предсказанная семерка имела вид, скорее, пятерки. Но
ни тому, ни другому числу живая жизнь не отдала решительного предпочтения,
тем более что тучные и тощие годы выходили из своего лона совсем не с
такой аккуратностью и не так резко отличаясь друг от друга, как тучные и
тощие коровы в фараоновом сне. Тучные и тощие годы, которые потом пришли,
были, как то свойственно всему живому, не все одинаково тучны и тощи.
Среди тучных попадался год-другой, который, конечно, нельзя было назвать
тощим, но при некотором критицизме вполне можно было назвать умеренно
тучным. Тощие, правда, были все достаточно тощи, их было наверняка пять,
если не семь; но выпадали среди них годы, не достигавшие последней степени
убожества и более или менее близкие к сносным, в которых, не будь
предсказания, может быть, вовсе и не распознали бы мякинно-голодных. А так
их, благодаря доброй воле, тоже засчитывали.
Следует ли из всего этого, что предсказание не исполнилось? Отнюдь нет.
Его исполнение неоспоримо, ибо налицо факты - факты нашей истории, факты,
из которых она состоит, факты, без которых ее не существовало бы в мире,
факты, без которых за отрешением и возвышением не могло бы последовать
переселение рода. В земле Египетской и окрест нее бывали и в самом деле
достаточно тучные и достаточно тощие времена - годы тучные и годы более
или менее тощие, так что у Иосифа была полная возможность умерять изобилие
и унимать вопиющий голод, ведя себя, как Утнапиштим-Атрахасис, как
многомудрый Ной, как муж предусмотрительный и заботливый, чей ковчег лишь
покачивается на волнах потопа. При этом Иосиф был верным слугой самого
высокого, его министром, и он озлащал фараона своими делами.
ОЗЛАЩЕНИЕ
Но покамест озлащен был он сам - ибо выражением "стать человеком из
золота" дети Египта обозначали именно то, что произошло с Иосифом, когда
после прекрасного приказа фараона он вместе с этим богом, с Великой
Матерью, со Сладчайшей Супругой и с принцессами Неземмут и Бакетатон
совершил на царском струге "Звезда обеих стран", и притом под ликование
берегов, путешествие в Уазет, в столицу, где вместе с солнечной семьей
направился во Дворец Запада Мерима'т, расположенный со своими садами и с
озером своих садов у подножья яркоцветных гор пустыни. Здесь он получил
жилье, слуг, наряды и все, что ему угодно было, и уже на другой день над
ним был произведен прекрасный обряд введения в должность и озлащения,
начавшийся торжественным выездом двора, во время которого проданный в
рабство ехал и в самом деле на второй фараоновой колеснице, сразу же за
самим царем, в окружении его сирийской и нубийской охраны, отделенный от
повозки бога только отрядом скороходов, кричавших: "Абрек!",
"Поберегись!", "Великий Визирь!" и "Глядите на Отца Страны!" - чтобы народ
знал, что происходит и кто это сидит во второй колеснице. Народ глядел и
понимал, что фараон кого-то очень вознес, на что у него, вероятно, имелись
свои причины, ибо даже его прекрасная прихоть была для того причиной
вполне достаточной. А так как с подобными возвышеньями и назначеньями
всегда как-то связывалась идея новой ары и лучшей жизни, люди Уазет
ликовали на крышах и прыгали на одной ноге у обочин проспектов. Они
кричали: "Фараон! Фараон!" и "Неб-неф-незем!" и "Велик Атон!", и если
прислушаться, то Многие выкрикивали это имя с более звонким звуком -
"Адон, Адон!", что, несомненно, относилось к Иосифу. По-видимому,
распространился слух об его азиатском происхожденье, и потому некоторые -
особенно женщины - считали уместным приветствовать Иосифа именем
сирийского "господа" и жениха, не в последнюю очередь, впрочем, и потому,
что вознесенный был так красив и молод. Заметим, кстати, что из всех его
титулов это имя особенно привилось, и по всей земле Египетской его всю
жизнь называли Аденом - и когда говорили о нем, и когда говорили с ним.
После этого великолепного выезда процессия, переправившись через реку
на стругах, вернулась на западный берег и ко дворцу, где и началось
неизменно чудесное, а потому и на этот раз неотразимое для взора и для
сердца празднество озлащения. Оно проходило так: фараон и та, что
наполняла дворец любовью, царица Нефернефруатон, показывались у так
называемого "окна появления", - это было, собственно, не окно, а подобие
балкона, обращенная к одному из внутренних дворов замка веранда-портик
перед большой приемной, особенно богато выстроенная из лазурита и малахита
и украшенная бронзовыми уреями, с выступом из прекрасных, лотосоподобных,
обвитых вымпелами колонн и с обложенным пестрыми подушками парапетом. На
него-то и опирались их величества, осыпая всякого рода подарками, которые
подавали им чиновники казначейства, стоявшего внизу, под террасой,
дароприимца, каковым сейчас являлся, стало быть, сын Иакова. То было
зрелище, навсегда оставшееся в памяти у каждого, кто его видел. Все
утопало в пестроте и блеске, в щедрой милости и благочестивом восторге.
Ажурное великолепие архитектуры; вымпелы на изящных деревянных столбах,
расписных или в позолоте, колыхавшиеся под солнечным небом на легком
ветру; синие и красные опахала и веера заполнявшей двор знатной челяди,
которая, красуясь роскошно оттопыренными набедренниками, прислуживала,
приветствовала, ликовала, благоговела; женщины, бьющие в тамбурины;
мальчики с так называемой детской прядью, наня
...Закладка в соц.сетях
