Жанр: Драма
Доклад: Иосиф и его братья
...о как небо отказало
нам в своей благодатной влаге единожды и дважды, дороговизна в нашей
стране, как и в других странах, все растет и растет. Говорить о
дороговизне - это значит даже преуменьшать размеры бедствия, ибо ни за
какие деньги не добудешь зерна ни на посев, ни на прокорм. Наш отец богат,
он живет на широкую ногу...
- Насколько богат и насколько широко он живет? Есть ли у него, к
примеру, наследственная усыпальница?
- Ты это сказал, господин. Махпелах, двойная пещера. Там покоятся наши
праотцы.
- Живет ли он, к примеру, настолько широко, чтобы иметь старшего раба,
домоправителя, подобно тому как у меня есть домоправитель, который
вдобавок и врач?
- Именно так, светлейший. У него был мудрый и многоопытный управляющий,
по имени Елиезер. Его скрывает Шеол; он склонил голову и умер. Но он
оставил двух сыновей: Дамасека и Елиноса, и старший, Дамасек, занял место
умершего; его называют теперь Елиезер.
- Что ты говоришь, - ответил Иосиф. - Что ты говоришь...
И на мгновение взгляд его, пройдя поверх их голов, расплылся в пустоте,
в просторе палаты.
- Почему ты, львиная голова, прервал свою попытку вас оправдать? -
спросил он затем. - Ты не знаешь, что говорить дальше?
Иуда снисходительно усмехнулся. Он не сказал попросту, что вовсе не сам
он то и дело прерывает себя.
- Твой слуга собирался и собирается, - отвечал он, - рассказать тебе о
нашем житье-бытье и о нашей поездке правдиво и связно, чтобы ты убедился,
что дело наше правое. Дом наш многолюден - людей, правда, в нем еще не
столько, сколько песку морского, но все-таки очень много. Нас около
семидесяти человек, ибо все мы главы под главенством отца, все мы женаты и
у всех нас есть...
- Женаты все десять?
- Женаты все одиннадцать, господин, и у всех есть...
- Неужели и ваш младший женатый глава?
- Именно так, как ты сказал, господин. От двух жен у него восемь детей.
- Быть этого не может! - воскликнул Иосиф, не дожидаясь перевода, и,
хлопнув по львиному подлокотнику, разразился смехом.
Стоявшие позади него чиновники-египтяне тоже засмеялись из
подобострастия. Братья боязливо улыбнулись. Маи-Сахме, его управляющий,
тихонько толкнул его в спину.
- Вы утвердительно кивнули головами, - сказал Иосиф, вытирая глаза, - и
я понял, что ваш младший тоже женат и тоже отец. Это замечательно.
Потому-то я и смеюсь, что это замечательно - замечательно смешно. Ведь
младшего обычно представляешь себе малышом, карапузом, а не женатым
человеком, отцом семейства. Из этого представленья и исходил я, когда
смеялся, да и смех мой, как видите, был недолгим. Дело это слишком
серьезно и подозрительно, чтобы смеяться. И то, что ты, львиная голова,
снова запнулся в своей оправдательной речи, - это кажется мне тревожным
знаком.
- С твоего разрешения, - ответил Иуда, - я продолжу ее без запинки и
связно. Итак, дороговизна, которую вернее было бы назвать страшным
голодом, ибо дорожать нечему, - эта беда подавила страну, начался падеж
стад, и в уши нам ударил плач наших детей о хлебе, а это, господин, для
ушей человеческих самые горькие и самые нестерпимые звуки, если, пожалуй,
не считать сетований священной старости на то, что и она лишена насущного,
привычного и подобающего; ибо мы слышали, как наш отец говорил, что еще
немного, и лампада его погаснет, и ему придется спать в темноте.
- Неслыханно, - сказал Иосиф. - Это беда, чтобы не сказать: мерзость!
Разве можно до этого доводить? Ни малейшей предусмотрительности, ни
малейшей предосторожности, ни малейшей попытки предотвратить бедствие,
которое еще существует в мире и всегда может стать действительностью! Ни
малейшего воображения, ни малейшего страха и никаких запасов! Жить
сегодняшним днем, не лучше скота, не заглядывая вперед, покуда в конце
концов отец на старости лет не лишится привычной пищи. Стыдитесь! Разве у
вас нет образования, нет историй? Разве вы не знаете, что при определенных
условиях ничего не растет и не цветет, потому что земля родит одну соль и
даже трава не всходит, не то что хлеб? Что жизнь тогда замирает в печали и
был не покрывает корову, а осел не склоняется над ослицей? Неужели вы
никогда не слыхали о потопах, затопляющих землю, и что пережить их
способен только мудрец, который построит себе ковчег, чтобы плавать в нем
по возвратившимся хлябям? Неужели нельзя было побеспокоиться раньше,
неужели нужно было ждать, чтобы все совершилось, чтобы грянула
притаившаяся беда и у самой дорогой старости иссякло масло в лампаде?
Они повесили головы.
- Продолжайте! - сказал он. - Тот, что говорил, продолжай! Только ни
слова больше о том, что ваш отец спит в темноте!
- Это сказано образно, Адонаи, и означает лишь, что общее злополучье
коснулось и его и у него нет лепешек Для жертвы. Мы видели, как многие
снаряжались в дорогу и отправлялись в эту страну, чтобы купить и привезти
домой пищи из фараоновых житниц, ибо только в Египте есть хлеб и торгуют
хлебом. Но мы долго не решались заявить отцу, что тоже хотим снарядиться в
деловую поездку и спуститься сюда, чтобы закупить хлеб.
- Почему не решались?
- Со свойственным его возрасту упрямством он держится за свои
предвзятые мнения, в том числе и о стране твоих богов. Он упрям в своих
суждениях о Мицраиме и не свободен от предрассудков насчет его обычаев.
- Надо смотреть на это сквозь пальцы и вести себя как ни в чем не
бывало.
- Он, вероятно, не позволил бы нам спуститься сюда, если бы мы
попросили его об этом. А потому мы сочли более благоразумным подождать,
чтобы нужда навела его самого на эту мысль.
- Решать за отца и мудрить с ним тоже, пожалуй, не следует, ибо это не
очень почтительно.
- Нам ничего другого не оставалось. К тому же, мы видели, он часто
поглядывал на нас искоса и, открыв было рот, чтобы заговорить, снова его
закрывал. Наконец он оказал нам: "Почему вы переглядываетесь и
осторожничаете? Я же знаю, до меня дошел этот слух, что внизу продается
хлеб и что торговля ведется на месте. Собирайтесь, не сидите сиднем, иначе
мы пропадем! Выберите жеребьевкой одного или двоих из вас, и те, на кого
падет жребий, Симеон или Дан, пусть отправятся в путь, спустятся туда с
другими и купят пищи для ваших жен и детей, чтобы нам жить и не умереть!"
- "Хорошо, - ответили мы, братья, - но двоих мало, ибо встанет вопрос о
наших потребностях. Нам нужно поехать всем и показать, сколько нас, чтобы
дети Египта убедились, что хлеб нам нужно отмерять не мерами эфа, а мерами
хомер". Он сказал: "Ну, так поезжайте вдесятером!" - "Было бы лучше, -
ответили мы, - если бы мы поехали все и показали, что у нас одиннадцать
домов под твоим домом, а то нам отпустят хлеба в обрез". Но он сказал в
ответ: "В своем ли вы уме? Я вижу, вы хотите сделать меня бездетным. Разве
вы не знаете, что Вениамин должен оставаться дома при мне? А что, если с
ним случится какое-нибудь несчастье в дороге? Вы поедете вдесятером, или
мы будем спать в темноте". И мы поехали.
- Это и есть твое оправдание? - спросил Иосиф.
- Господин, - ответил Иуда, - если мой точный рассказ не устраняет
твоих подозрений и не убеждает тебя в том, что мы люди порядочные и дело
наше правое, мы должны будем оставить всякую надежду на оправдание.
- Боюсь, что так оно и окажется, - сказал Иосиф. - Ибо насчет вашей
порядочности у меня есть свои соображения. Что же касается подозрения, под
которым вы находитесь, и моей пока еще не поколебленной уверенности в том,
что вы не кто иные, как соглядатаи, - ладно, я вас проверю. Точность ваших
показаний - так вы говорите - должна убедить меня в том, что вы не плуты и
что дело ваше правое. Отлично, пусть будет так! Приведите вашего младшего
брата, о котором вы говорили! Пусть он предстанет с вами передо мной,
чтобы я увидел его и воочию убедился, что ваши показания достоверны до
мелочей и что ваши обстоятельства изложены точно, - и я начну сомневаться
в своем подозренье, и мое обвинение постепенно заколеблется. А если нет,
то, клянусь жизнью фараона, - а вам, надеюсь, известно, что это самая
высокая клятва у нас в стране, - тогда не только не может быть речи ни о
какой снабжении хлебом, будь то мерами эфа или мерами хомер, но
окончательно подтвердится, что вы дайалу, а как поступают с дайалу, о том
следовало вам помнить, когда вы брались за это занятие.
Они растерялись, лица их побледнели и пошли пятнами.
- Ты хочешь, господин, - спросили они, - чтобы мы проделали девяти- или
семнадцатидневный обратный путь (ибо нам земля не скачет навстречу) и,
повторив это путешествие, предстали перед тобой с младшим?
- Этого еще не хватало, - возразил он. - Нет, ни в коем случае! Неужели
вы думаете, что такой человек, как я, так просто и отпустит пойманных
лазутчиков? Вы пленники. Я продержу вас три дня, то есть сегодня, завтра и
отчасти послезавтра, в одном из боковых покоев этого дома. За это время вы
можете жеребьевкой или полюбовно выбрать того, кто поедет домой и доставит
вашего младшего брата. Прочие же останутся в плену, покуда он не
предстанет передо мной, ибо, клянусь жизнью фараона, без него вы уже не
увидите моего лица.
Они глядели на носки своих ног, кусая губы.
- Господин, - сказал старший, - то, что ты велишь нам, выполнимо до
того часа, когда наш гонец прибудет домой и признается отцу, что мы не
получим хлеба, пока не представим младшего брата. Ты не знаешь, как он тут
всполошится, ибо отец наш очень упрям, и всего упрямей стоит на том, чтобы
малыш не покидал дома и никуда не ездил. Это, видишь ли, любимчик,
последний ребенок...
- Но ведь это же нелепость! - воскликнул Иосиф. - Ведь если спокойно
рассудить, то сразу становится ясно, что и младший может быть далеко уже
не ребенком и вовсе не карапузом. Это предрассудок, которому не нужно
потворствовать. Если старшие братья довольно стары, можно быть в десять
раз младше и при этом все же мужчиной во цвете лет, вполне способным к
поездкам! Вы думаете, ваш отец скорее согласится, чтобы вы все томились в
неволе как соглядатаи, чем отпустит к вам своего младшего?
Некоторое время они молча совещались между собой, обмениваясь взглядами
и пожимая плечами, пока наконец Рувим не ответил:
- Мы считаем это возможным, господин.
- Ну, а я, - оказал Иосиф и встал, - я считаю это невозможным. И такого
человека, как я, вы в этом не убедите. А что касается моих слов, то они
остаются в (Силе. Представьте мне своего младшего брата, таково Мое
твердое условие. Ибо если это не в ваших силах, то, клянусь жизнью
фараона, вас изобличат в соглядатайстве!
Он кивнул офицеру стражи, тот что-то сказал, и к братьям подошли
копьеносцы и вывели их, испуганных, из палаты.
"ОНА ВЗЫСКИВАЕТСЯ"
Их не бросили ни в какую темницу или дыру, их просто заперли - в
дальней комнате с цветочными колоннами, которая находилась на высоте
нескольких ступенек и была, по-видимому, пустовавшей письмоводительской,
хранилищем устаревших документов. Для десятерых здесь было достаточно
места, и вдоль стен тянулись скамьи. Живущим в шатрах пастухам даже это
помещение показалось прямо-таки барским. Что оконные проемы были
решетчатые, ничего не значило, ибо они всегда бывают в решетку. Правда, у
двери ходили часовые взад и вперед.
Сыновья Иакова сели на свои пятки и принялись обсуждать случившееся. У
них было много времени, - до послезавтра, - чтобы избрать того, кто
передаст отцу требование египтянина. Поэтому сначала они обсудили
положение вообще, то есть свалившуюся на них неприятность, которую
единодушно, с озабоченными лицами, назвали очень опасной и скверной. Что
за злосчастная незадача - навлечь на себя такое подозрение неведомо
почему! Они упрекали друг друга в том, что не догадались о приближенье
беды; ведь то, что их отделили на границе и, направив в Менфе,
присматривали за ними в пути, это, говорили они теперь, было уже
подозрительно, подозрительно как знак подозрения, хотя поначалу и
казалось, скорее, свидетельством радушия. Здесь вообще их встретила смесь
радушия и небезопасности, которая ставила их в тупик и смущала, но в то
нее время, при всей своей тревожности и обидности, наполняла каким-то
странным счастливым чувством. Они не могли раскусить того, перед кем
стояли и кто заставил их опровергать это злополучное свое подозрение,
подозрение, на их взгляд, нелепое и чудовищное, - будто они, честные люди,
десятикратное олицетворение невиновности и деловой порядочности - будто
они шпионы, пробравшиеся в эту страну, чтобы высмотреть ее срам! Но как бы
то ни было, он вбил это себе в голову, и мало того что это подозрение было
крайне опасно и угрожало их жизни, - оно причиняло братьям и душевную
боль; ибо этот человек, этот хлеботорговец и вельможа Египта, понравился
им, и совершенно независимо от угрозы их жизни, им было больно, что именно
он думал о них так плохо.
Примечательный человек. Его вполне можно было назвать писаным красавцем
и, не рискуя впасть в преувеличение, сравнить с первородным, по-своему
прекрасным тельцом. Да и приветлив он был отчасти. Но в нем-то как раз и
сосредоточилась та смесь приветливости, радушия, с одной стороны, и
недоброжелательности, с другой, которой отличалось это происшествие. Он
был "тум", братья сошлись на этом определении. Он был двусмыслен и двулик,
он был человеком одновременности, прекрасным и могущественным, внушающим и
бодрость и страх, благосклонным и вместе опасным. Его нельзя разобрать,
как нельзя разобрать качество "тум", в котором встречаются небо и
преисподняя. Он мог быть участливым и справился об опасностях их
путешествия. Жизнь и благополучие их отца вызвали у него интерес, а
услыхав, что младший их брат женат, он громко смеялся на всю палату. Но
потом, словно желая лишь обмануть их бдительность своей приветливостью, он
бросил им в лицо прихотливо-беспочвенное, опасное для их жизни подозрение
в соглядатайстве и неумолимо обрек их на заложнический плен до тех пор,
покуда они не доставят для веского опровержения одиннадцатого, - как будто
это и вправду может служить оправданием! Тум - никакого другого
определения всему этому не было. Человек перепутья, переходящих друг в
друга качеств, который одинаково в своей стихии вверху и внизу. К тому же
он был и торговцем, а в дела купеческие входила уже доля воровства, и это
тоже вполне соответствовало его двойственности.
Но что толку было в подобных наблюдениях, что толку было сетовать на
то, что этот привлекательный человек обошелся с ними так зло? Это не
улучшало их тяжкого, их бедственного положения, более грозного, как они
признались друг другу, чем любое, в каком они когда-либо оказывались. И
настал миг, когда на нелепое подозрение, на них павшее, они ответили
собственным, отнюдь не нелепым подозрением, что то, первое, связано с
подозрением, под которым они привыкли жить дома, - короче говоря, что это
испытание - расплата за старую вину.
Было бы ошибкой заключить из имеющихся текстов, что это предположение
они высказали друг другу лишь при Иосифе, во время второго с ним
разговора. Нет, уже здесь, взаперти, оно напрашивалось у них на язык, и
они говорили об Иосифе. Странное дело: ведь им же не дали ни малейшего
повода хотя бы отдаленно-связать в мыслях этого хлеботорговца с тем, кого
они похоронили и продали, - и все-таки они говорили о брате. Это не был
процесс чисто нравственный; они перешли от одного к другому не только
дорогой от подозрения к подозрению, от вины к наказанию. Тут дело было в
контакте.
Спокойный Маи-Сахме был прав, говоря, что от узнавания до понимания,
что ты узнаешь, еще далеко. Вступив в контакт с братской кровью, нельзя ее
не узнать, особенно если ты пролил ее когда-то. Но другое дело - отдать
себе в этом отчет. Тот, кто заявил бы, что сыновья узнали в хлеботорговце
брата уже тогда, выразился бы весьма неудачно и по праву впал бы в очень
существенное противоречие; откуда взялось бы в этом случае их безмерное
изумление, когда он открылся им? Нет, они понятия не имели, почему после
или даже уже во время встречи с привлекательно-опасным властителем в душе
у них возник образ Иосифа и в памяти всплыла старая их вина.
На этот раз общие, связывавшие их чувства облек в слова не Асир,
который сделал бы это просто для смака, а Иуда, человек совестливый. Асир
решил, что он слишком мелок для этого, а Иуда - что ему это подобает.
- Братья во Иакове, - сказал он, - мы пребываем в большой беде.
Чужеземцы в этой стране, мы угодили в западню, попали в яму непонятного,
но гибельного подозрения. Если Израиль не даст нашему гонцу Вениамина, а
он, я опасаюсь, его не даст, мы либо станем добычей смерти и будем, как
говорят дети Египта, отведены в дом пыток и казни, либо нас продадут в
рабство - строить гробницы или отмывать золото в каком-нибудь ужасном
краю, и мы никогда не увидим наших детей, и спины наши исполосует плеть
служильни египетской. Что происходит с нами сейчас? Припомните, братья,
почему это происходит, и узнайте бога! Ибо бог наших отцов - это бог
мести, и он не забывает нас. Нам он тоже не велел забывать, но уж сам-то
он никогда ничего не забудет. Почему он не сразу обрушился на нас тогда, а
дал время отстояться наказанию и теперь учинил нам эту беду, спрашивайте
его, не меня. Ведь мы были тогда мальчишками, и тот был мальчонкой, и кара
постигает других людей. Но я говорю вам: это кара за преступление против
нашего брата, ибо мы видели страданье души его, когда он взывал к нам
снизу, но его не послушали. За то и постигло нас это горе.
Он высказал то, что все думали, и поэтому они все тяжело закивали
головами, забормотали:
- Шаддаи, Иагу, Элоах.
А Ре'увим, опустивший на кулаки седую голову, побагровевший от
огорченья, с набухшими на лбу жилами, - Рувим, почти не шевеля губами,
сказал:
- Да, да, теперь вспоминайте, бормочите, вздыхайте! Разве я этого не
сказал вам? Разве я тогда не говорил вам, не предостерегал вас: "Не
поднимайте руку на мальчика!"? Но вы-то меня не послушались. Ну вот,
теперь кровь его с нас и взыскивается.
Вообще-то добрый Рувим говорил тогда не совсем так. Но все-таки он
многому помешал, помешал, прежде всего, пролить кровь Иосифа, вернее,
пролить ее больше, чем то случается при нанесении красоте поверхностного
ущерба, так что сказать, что кровь его взыскивается, можно было только с
некоторой натяжкой. Или Рувим имел в виду кровь козленка, выданную отцу за
кровь Иосифа? Как бы то ни было, у других тоже было такое чувство, что он
тогда их предостерегал, предсказывая возмездие, и они снова кивали
головами и бормотали:
- Правда, правда, она взыскивается.
Их накормили, довольно, кстати сказать, хорошо, кренделями и пивом, что
опять-таки соответствовало смешанному духу радушия и опасности, здесь
царившему, а ночью они спали на скамьях, где были даже подголовники, чтобы
вознести им главу. На следующий день надлежало выбрать посланца, который,
по воле этого вельможи, отправится назад за младшим, - чтобы, может быть,
никогда не вернуться, если Иаков скажет "нет". На это у них и впрямь ушел
весь день, ибо они не "хотели-решать дело жребием, предпочитая в столь
трудном, требовавшем всестороннего обсужденья вопросе положиться на разум.
Кто из них, по их мнению, пользовался у отца наибольшим влиянием и мог его
убедить? Без кого им легче всего обойтись здесь в беде? Кто всех
необходимей для рода, чтобы он выжил, если они погибнут? Все это нужно
было выяснить и согласовать, и дело затянулось до позднего вечера.
Поскольку проклятые или полупроклятые отпадали, многое заставляло
остановить выбор на Иуде. Правда, отпускать его им не хотелось; но убедить
отца мог именно он, да и необходимым для рода его единодушно признали все
- кроме, однако, его самого, что и помешало принять соответствующее
решение. Ибо он покачал львиной своей головой и сказал, что он грешник и
раб, что он недостоин и не желает выжить.
Кого же следовало назначить, на кого указать пальцем? На Дана ради его
находчивости? На Гаддиила ради его двужильности? На Асира, потому что он
любил говорить влажными своими губами за всех - поскольку Завулон и
Иссахар сами считали, что в их пользу почти нет доводов? Дело дошло в
конце концов до Неффалима, сына Валлы: его зуд гонца не давал ему покоя,
его ноги скорохода так и рвались в путь, а язык его шевелился уже заранее,
однако и другим, и себе самому он казался фигурой недостаточно
значительной, недостаточно крупной духовно, чтобы подойти для этой роли не
просто в поверхностно-мифическом смысле, а по существу. Поэтому и на
третье утро стрелка весов ни на кого из них еще не указала решительно и
определенно; но на Неффалиме она, вероятно, по необходимости и
остановилась бы, если бы новая аудиенция не показала, что они напрасно
ломали себе головы, так как их грозный хлеботорговец принял другое
решение.
Не успел Иосиф по окончании приема и после ухода своих сановников
остаться наедине со своим управляющим Маи-Сахме, как он, с пылающим еще
лицом, ликуя, принялся его спрашивать:
- Ты слышал, Май, ты слышал? Он еще жив, Иаков жив еще, он может еще
узнать, что я жив и не умер, он может... а Вениамин женат, и у него куча
детей!
- Это была грубая ошибка, Адон, что ты сразу рассмеялся по этому
поводу, не дождавшись перевода!
- Не будем больше думать об этом! Я загладил свой промах. Нельзя в
таком волнующем деле все время сохранять рассудительность. Но вообще как
все прошло? Как я держался? Сносно ли я это провел? Подобающе ли я украсил
эту историю божью? Позаботился ли я о праздничных мелочах?
- Ты держался довольно хорошо, Адон, на диво хорошо. Но ведь и задача
была благодарная.
- Да, благодарная. Ты только неблагодарен. Ты остаешься спокоен и знай
себе делаешь круглые глаза. Когда я встал и обвинил их - это было здорово,
правда? Я это приготовил заранее, это можно было предвидеть, и все-таки
это было здорово! А когда большой Рувим сказал: "Мы видим твое величие, а
ты не видишь нашей невиновности", - разве это не был золотой и серебряный
миг?
- Но ты-то тут ни при чем, Адон, если он так сказал.
- Но ведь я на это рассчитывал! И вообще я ответствен за каждую мелочь
праздника. Нет, Май, ты человек неблагодарный и тебя ничем не проймешь,
ибо ты не умеешь пугаться. Ну, так вот, теперь я тебе скажу, что я вовсе
не так доволен, как то изображаю, ибо я вел себя очень глупо.
- Что ты, Адон? Ты вел себя великолепно.
- В главном я сглупил и сразу же, в следующее же мгновенье, заметил это
сам; но тогда было уже поздно исправлять допущенную оплошность. Оставить
заложниками девятерых и послать за малышом одного - это безусловно промах
и ошибка гораздо более грубая, чем то, что я сразу расхохотался. Это нужно
исправить. Что мне здесь делать с девятерыми, если до прибытия Бенони я не
смогу ни продолжить божественного действа, ни просто-напросто видеть их,
поскольку им нельзя будет лицезреть меня, пока они его не представят? Это
бездарно, чтобы они втуне сидели здесь заложниками, тогда как дома нет
хлеба, а у отца лепешек для жертвенного обряда? Нет, поступить нужно вот
как, прямо противоположным образом: один пусть останется здесь заложником,
тот из них, к кому отец меньше привязан, скажем, кто-нибудь из близнецов
(между нами говоря, они были самыми жестокими, когда братья разрывали меня
на куски), а другие пускай отправятся домой с необходимым ввиду голода
количеством хлеба, за который они, конечно, заплатят, - если бы я подарил
им его, это было бы слишком уж подозрительно. Что они бросят заложника на
произвол судьбы и к тому же выставят себя соглядатаями, пожертвовав им и
не доставив мне младшего, в это я никогда не поверю.
- Но дело может очень затянуться, дорогой господин. Я думаю, что твой
отец отпустит с ними этого женатого брата не раньше, чем кончится
проданный им тобою хлеб и снова возникнет опасность, что лампада у них
погаснет. Ты, я вижу, не торопишь этой истории.
- Да, Май, как можно торопить такую историю божью, не запасшись
терпением, чтобы тщательно украсить ее! Даже если пройдет целый год,
прежде чем они вернутся с Вениамином, я скажу, что это не слишком долго.
Что такое год в сравнении с этой историей! Ведь я же потому и принял тебя
в нее, что ты - само спокойствие и сможешь поделиться со мной своим
спокойствием, если у меня не хватит выдержки.
- Я с радостью делаю это, Адон, почитая за честь участвовать в подобной
истории. И некоторые твои выдумки я угадываю заранее. Мне кажется, ты
собираешься взять с них плату за пищу, которой ты их снабдишь, но перед их
отъездом тайком положить эти деньги им в торбы, поверх зерна, и, задавая
корм ослам, они найдут их - и поразятся этой загадке.
Иосиф глядел на него широко раскрытыми глазами.
- Май, - сказал он, - это прекрасно! Это золотая и серебряная мысль! Ты
угадал, ты напомнил мне подробность, которая, вероятно, и мне пришла бы
еще в голову, потому что она, конечно, уместна, хотя я чуть было не
упустил ее из виду. Вот уж не думал, что человек, не знающий страха, может
придумать такую на редкость страшную вещь.
- Я бы не испугался, господин; но они
...Закладка в соц.сетях
