Жанр: Драма
Доклад: Иосиф и его братья
... то другого
своей короткопалой рукой.
- Не досадуйте на его слова, - просил он, - и не злитесь на его гордый
нрав! Вы думаете, я польщен и горжусь тем, что он называет меня своим
сыном, единственным оставшимся у него, и не соглашается отпустить меня с
вами? Ведь он же, я знаю, никогда не забудет мне, что Рахиль умерла из-за
моего появления на свет, и жить под надзором мне вовсе не весело.
Подумайте, как много времени понадобилось ему, чтобы превозмочь себя и
отпустить вас без меня, и посудите, как вы ему дороги! Так вот, теперь ему
опять понадобится лишь некоторое время, чтобы уступить вам и послать меня
с вами к этому человеку, ибо он не оставит, не сможет оставить нашего
брата в руках язычников, а кроме того - надолго ли хватит пищи, которую
вы, умники, сумели бесплатно получить там внизу? А потому не волнуйтесь!
Я, малыш, еще поеду. Но теперь расскажите мне немного об этом суровом
хлеботорговце, который так гадко вас обвинил и так прихотливо потребовал
младшего брата. Мне впору, пожалуй, и возгордиться тем, что он непременно
хочет видеть меня и ждет моего свидетельства. С чего бы это вдруг? Самый,
вы говорите, главный? И выше всех живущих внизу? Какого он вида и как
говорит? Ничего тут нет удивительного, если у меня вызывает такое
любопытство человек, у которого вызывает такое любопытство моя особа.
ИАКОВ БОРЕТСЯ У ИАВОКА
И правда, что такое год в этой истории, и кто тут станет скупиться, у
кого не хватит на нее времени и терпения! Терпелив был Иосиф, который пока
что должен был жить, занимаясь государственными и торговыми делами в земле
Египетской. Терпеливо волей-неволей относились к упрямству Иакова братья,
терпелив был и Вениамин, сдерживавший свое любопытство к поездке в Египет
и к любопытному хлеботорговцу. Нам лучше, чем всем им, - отнюдь, однако,
не потому, что мы уже знаем, как все было. Это скорее наш минус по
сравнению с теми, кто жил в этой истории, кто испытал ее на себе; ибо нам
приходится создавать живой интерес там, где никаких законных оснований для
него нет. Преимущество наше перед ними состоит в том, что нам дана власть
над мерой времени и мы можем удлинять ее и сокращать как нам
заблагорассудится. Нам не нужно отбывать год ожидания во всей его
повседневности, как отбывал свои семь Иаков в Месопотамии. Ведя
повествование, мы вправе просто сказать: прошел год - и пожалуйста, год
прошел, и Иаков смягчился.
Ведь общеизвестно, что дела водные тогда долго еще не налаживались и
засуха по-прежнему угнетала страны, лежащие окрест нашей истории. Каких
только дьявольских повторений не бывает на свете, и как это задевает честь
Случая, если он, такой вообще-то любитель разнообразия и скачков от блага
к беде и наоборот, вдруг, как одержимый, с бесовским хихиканьем, творит
одно и то же множество раз подряд! В конце концов ему все-таки приходится
сделать обратный скачок - он уничтожил бы сам себя, если бы так
продолжалось всегда. Но безумствовать он может долго, и семикратное
безумие - это, по большому счету, не такая уж редкость.
Рассказав о движении облаков между морем и мавританскими Альпами, где
находятся истоки Нила, мы, честно говоря, объяснили лишь, как это
получилось, но не объяснили почему. Ибо, задавая вопрос "почему?", никогда
не дойдешь до конца. Причины любого явления подобны песчаным кулисам на
взморье: одна всегда заслоняет собой другую, и причина, на которой можно
было бы остановиться, теряется в бесконечности. Кормилец не вырос и не
разлился, потому что в мавританских горах не было дождей. А дождей не было
там потому, что их не было и в Ханаане, в Ханаане же дождей не было по той
причине, что море не рождало облаков, причем не рождало их семь или по
меньшей мере пять лет подряд. Почему?
На то есть высшие причины, это связано уже с космосом и со светилами,
которые, несомненно, определяют у нас погоду и ветры. Вот, например, пятна
на солнце - причина весьма уже отдаленная. Но что солнце - не последняя и
не самая высокая инстанция, это знает любой ребенок, и если уж Аврам
отказался поклоняться ему как первопричине, то нам и подавно зазорно
остановиться на нем. Есть во вселенной высшие силы, низводящие царственный
покой солнца до подчиненного движения, да и столь влиятельные пятна на его
лике сами представляют собой "почему", конечное "потому что" которого
отнюдь не заключено в этих высших или еще более высоких, чем эти высшие,
системах. Окончательное "потому что" заключено или, лучше сказать,
восседает на троне, по-видимому, в такой дали, которая и близка, потому
что в ней уже едины далекое и близкое, причина и следствие; это там мы
находим себя, теряя себя, и это там, по нашему предположению, находится
средоточие замыслов, отказывающееся порой, ради своих целей, от жертвенных
лепешек.
Засуха и дороговизна продолжали свирепствовать, и не потребовалось даже
полного годового оборота, чтобы Иаков смягчился. Пища, которую таким
приятным и вместе жутким образом получили даром его сыновья, была съедена;
ее оказалось немного на столько людей, а новой купить на месте ни за какие
деньги нельзя было. И уже на несколько месяцев раньше, чем в прошлом году,
Израиль завел тот разговор, которого ждали братья.
- Не находите ли вы, - сказал он, - противоречия и несогласия между
моим богатством, которое я, сломав пыльные запоры Лаванова царства,
сохранил и умножил, и этой бедой, что у нас опять уже нет ни семян для
посева, ни печева и ваши дети плачут и просят хлеба?
Да, отвечали они, такие уж времена.
- Странные это времена, - сказал он, - если у человека целая орава
взрослых сыновей, которых он не преминул родить себе с божьей помощью, и
они сидят на своих седалищах и не шевельнутся, чтобы поправить дела.
- Это ты так говоришь, отец. А что делать?
- Что делать? В Египте, как я слышу со всех сторон, торгуют зерном.
Почему бы вам не отправиться в путь, не спуститься туда и не привезти нам
немного хлеба?
- Верно, отец, мы-то поехали бы. Но ты забываешь, что заявил нам там
внизу насчет Вениамина владыка: мы не увидим его лица, если с нами не
будет нашего младшего брата, которого мы не смогли представить ему в
доказательство своей честности. Этот человек, по-видимому, звездочет. Он
сказал, что солнце может скрыть одного из двенадцати, но не двоих сразу, и
что он не взглянет на нас, покуда перед ним не предстанет одиннадцатый.
Отпусти с нами Вениамина, и мы поедем.
Иаков вздохнул.
- Я знал, - сказал он, - что так и будет и что вы снова начнете мучить
меня из-за этого ребенка.
И он стал громко бранить их:
- Несчастные глупцы! Кто вас тянул за язык, кто заставлял вас
выбалтывать ему свои обстоятельства, чтобы он знал, что у вас есть еще
один брат, мой сын, и мог его потребовать? Если бы вы, храня достоинство,
ограничились делом и не болтали, он не узнал бы о Вениамине и не мог бы
назначить платой за муку для лепешек кровь моего сердца. Вы заслуживаете
того, чтобы я вас всех проклял!
- Не делай этого, господин, - сказал Иуда, - что станется тогда с
Израилем? Пойми, что мы были в трудном положенье и вынуждены были говорить
ему правду, ибо он пристал к нам со своим подозрением и допрашивал нас о
нашей родне! А допрашивал он нас очень подробно, он допытывался: "Жив ли
еще ваш отец?", "Есть ли у вас еще один брат?", "Хорошо ли живется вашему
отцу?" И когда мы сказали ему, что живется тебе не так хорошо, как
подобало бы, он стал громко бранить нас, рассердившись за то, что мы
допустили это.
- Гм, - сказал Иаков и погладил свою бороду.
- Нас испугала, - продолжал Иуда, - его строгость и пленило его
участие. Ведь это же не пустяк, если к тебе относится с таким заботливым
участием важное лицо, от которого ты сейчас зависишь. Это открывает душу
человека и делает его общительным, а то и болтливым.
Да и как можно было догадаться, спросил Иегуда, что тот сразу потребует
их брата и прикажет им: "Доставьте его сюда!"
Говорил в этот раз преимущественно Иуда, спорщик испытанный. Так было у
них заранее решено на тот случай, если Иаков покажет, что он смягчился;
ибо Ре'увим отпал, после того как разбушевался и ляпнул, чтобы Иаков убил
двух его сыновей, а Левию, хотя потеря близнеца была для него тяжким
ударом и превратила его как бы в половину человека, приходилось
помалкивать из-за Шекема. Иуда говорил превосходно, мужественным тоном и
убедительно.
- Израиль, - говорил он, - сделай над собой усилие, даже если тебе
придется бороться с самим собой до рассвета, как когда-то с другим! Это
поистине час Иавока, так покажи же себя героем божьим. Пойми, этот человек
внизу непреклонен. Мы не увидим его, и третий сын Лии сгинет в служильне,
да и о хлебе тоже нечего и думать, если Вениамина с нами не будет. Я, твой
лев, знаю, как трудно тебе отпустить в дорогу залог Рахили, который
"всегда был дома", и отпустить притом в Страну Ила и мертвых богов. К тому
же ты, вероятно, не доверяешь этому человеку, этому владыке страны,
подозревая, что он готовит нам западню и не выпустит ни младшего, ни
заложника, а может быть, и никого из нас. Но я - а я знаю людей и не жду
особого добра ни от высших, ни от низших - я говорю тебе: не таков этот
человек, и я убежден, я даю голову на отсечение, - он не собирается
заманивать нас в западню. Да, он человек чудной и скользкий, но он
располагает к себе, и при всех его заблуждениях в нем нет неискренности.
Я, Иуда, ручаюсь за него, как ручаюсь за вот этого, за твоего сына, нашего
младшего брата. Отпусти его со мной, и я буду ему отцом и матерью, как ты,
и в дороге, и там внизу, чтобы нога его не споткнулась о камень, а пороки
Египта не осквернили его души. Доверь его моей руке, и мы наконец
отправимся в путь, и живы будем, и не умрем, и мы, и ты, и дети наши! Ты
потребуешь его из моих рук, и если я не приведу его к тебе и не поставлю
его перед лицом твоим, то останусь я виновным перед тобою во все дни
жизни. Как он сейчас с тобой, так он и будет с тобой, и он мог бы уже
давно быть с тобою _снова_, тогда как сейчас он _все еще_ с тобой, ибо
если бы мы не медлили, мы бы уже дважды успели вернуться с заложником, со
свидетелем и с хлебом!
- Дайте мне, - отвечал Иаков, - подумать до утренней зари.
А наутро он сдался и внутренне согласился отпустить Вениамина в дорогу,
не в какой-нибудь Шекем, до которого можно было доехать за несколько дней,
а далеко вниз, на расстояние добрых семнадцати дней пути. У него были
красные глаза, и он всячески показывал, каких душевных усилий стоило ему
это вынужденное решение. Но так как он не притворялся, а действительно изо
всех сил боролся с тяжелой необходимостью и теперь только величаво,
скорбно и ярко это показывал, его вид произвел на всех очень большое
впечатление, и люди взволнованно говорили друг другу: "Глядите, Израиль
превозмог себя этой ночью!"
Склонив голову к плечу, он сказал:
- Если уж тому суждено быть, если так уж написано на медных скрижалях,
что все должно пасть на меня, сделайте это и поезжайте, я согласен.
Возьмите с собой в подарок этому человеку, чтобы смягчить его сердце,
самых лучших плодов этой земли, которыми она славится: бальзама,
астрагала, густого виноградного меда, чтобы он прихлебывал его с водой или
подслащивал им сладкие блюда, и скажите ему, что это пустяк! Возьмите
также двойное количество денег, чтобы заплатить за новый товар и за
прежний, ибо, насколько я помню, в первый раз ваше серебро оказалось снова
у вас в мешках, - вдруг это оплошность. И возьмите Вениамина, - да, да, вы
не ослышались, возьмите его и отвезите к этому человеку, я согласен! Я
вижу по вашим лицам, что вы смущены моим решением, но оно принято, и если
уж суждено Израилю быть бездетным, он готов быть бездетным. Но пусть Эль
Шаддаи, - воскликнул он, воздев руки к небу, - пусть он даст вам найти
милость у человека того, чтобы он отпустил вам и другого брата вашего, и
Вениамина! Господи, лишь взаймы я даю его тебе на эту поездку, пусть не
будет между нами никаких недоразумений, я не приношу его тебе в жертву,
чтобы ты проглотил его, как другое мое дитя, я хочу, чтобы он вернулся ко
мне! Помни, господи, завет, по которому душа человеческая освящается и
облагораживается в тебе, а ты в ней! Не останься. Всемогущий, позади
чувствительной души человеческой, похитив у меня мальчика в поездке и
бросив его на растерзание этому чудищу, а сдержись, молю тебя, и честно
возврати мне одолженное, - и я паду перед тобой ниц и сожгу тебе лучшие
куски, чтобы усладить твое обонянье!
Вознеся к небу такую молитву, он вместе с Елиезером (собственно,
Дамасеком) принялся снаряжать в дорогу сына смерти, которому собирал
пожитки, как мать; ибо уже на следующее утро братья должны были тронуться
в путь, чтобы поспеть в Газу до отправления каравана, который там
собирался, и это вполне отвечало радостному нетерпению Бенони, как нельзя
более счастливого, что наконец-то кончится это его символическое
затворничество, это его всегдашнее пребывание дома в знак невиновности, и
он наконец-то увидит мир. Он не прыгал перед Иаковом и не бил землю
пятками, потому что ему было не семнадцать, как тогда Иосифу, а около
тридцати и он не хотел ранить это патетическое сердце своей радостью по
поводу расставанья; и потому еще, что прыгать ему не позволяла лежавшая на
нем тень матереубийства, а из своей роли он не смел выходить. Но уж зато
перед своими женами и детьми он вовсю хвастался дарованной ему свободой
передвиженья и тем, что поедет в Мицраим, чтобы освободить Симеона своим
прибытием, ибо один только он способен добиться этого от властелина
страны.
Сборы же могли быть такими недолгими потому, что все необходимое для
поездки через пустыню путешественникам предстояло закупить в Газе.
Покамест главную их поклажу составляли подарки тюремщику Симеона,
египетскому хлеботорговцу, принесенные из кладовых молодым Елиезером:
ароматные смолы, виноградный сироп, мирра, орехи и фрукты. Для этих даров,
прекрасными качествами которых славилась родившая их земля, был выделен
особый осел.
На заре отправлялись братья во второе путешествие - в том же числе, что
и в первый раз, ибо их стало на одного меньше и на одного больше. Вокруг
них толпились домочадцы, а братья стояли внутри этого круга, держа за
недоуздки ослов. В самой же середине стоял Иаков и обнимал то, что у него
осталось от первой возлюбленной. Люди затем и собрались, чтобы поглядеть,
как прощается Иаков со своим береженым, и возвысить душу зрелищем
величавой боли разлуки. Долго не отпускал он от себя младшего сына, он
повесил ему на шею собственный талисман, он что-то бормотал, прижавшись к
его щеке и глядя вверх. А братья, с горькой и терпеливой усмешкой, глядели
в землю.
- Это ты. Иуда, - сказал он наконец во всеуслышание, - это ты поручился
за него и сказал мне, чтобы я потребовал его из твоих рук. Так знай же: ты
освобожден от своего поручительства. Пристало ли человеку ручаться за
бога? Не на тебя уповаю, ибо как воспротивишься ты гневу господню? Я
уповаю на него одного, на утес и на пастыря, что он вернет мне вот этого,
которого я с верой вручаю ему. Знайте все: он не изверг, который глумится
над сердцем человеческим и, бесчинствуя, втаптывает его в грязь. Он
великий бог, чистый и светлый, он бог завета и доверия, и если уж человек
должен ручаться за него, то ты мне для этого не нужен, мой лев, я сам
поручусь за его верность, и он не посрамит моего поручительства.
Поезжайте, - сказал он и отстранил от себя Вениамина, - во имя бога,
милосердного и верного бога! Но все-таки присматривайте за ним! - добавил
он дрогнувшим голосом и повернулся к своему дому.
СЕРЕБРЯНАЯ ЧАША
Когда на этот раз Иосиф-кормилец вернулся домой из присутствия с
известием в сердце, что десятеро путников из Ханаана миновали границу, его
управляющий Маи-Сахме сразу же догадался обо всем по его виду и спросил:
- Ну, что ж, Адон, видно, срок исполнился и ожидание кончилось?
- Исполнился срок, - отвечал Иосиф, - кончилось ожидание. Все произошло
так, как должно было произойти, и они явились. Они будут здесь на третий
день от сегодняшнего, и с малышом, - сказал он, - с малышом! Божья эта
история некоторое время не двигалась, и нам пришлось ждать. Но ход событий
не прекращается и тогда, когда кажется, что история остановилась, и
солнечная тень совершает свой путь незаметно. Нужно только спокойно
довериться времени, почти не заботясь о нем, - этому научили меня еще
измаильтяне, с которыми я путешествовал, - и оно само даст всему созреть и
ко всему подведет.
- Значит, - сказал Маи-Сахме, - надо многое обдумать и подробно
наметить продолженье этой игры. Угодно ли тебе, чтобы я что-нибудь
предложил?
- Ах, Май, как будто я давно уже всего не продумал и не подготовил, как
будто я жалел свои силы, когда сочинял! Все пойдет так, словно это уже
записано и нужно только по-писаному сыграть. Неожиданностей тут не будет,
будет лишь умиление при виде того, как знакомое становится
действительностью. К тому же на этот раз я совсем не волнуюсь, у меня
просто празднично на душе, оттого что мы переходим к дальнейшему; разве
что при мысли о словах "Это я" у меня начинает немного сильнее стучать
сердце, да и то страшно мне не за себя, а за них - для них следовало бы
тебе, пожалуй, приготовить свою шипучку.
- Не премину, Адон. Но хоть ты и не хочешь слышать никаких советов, я
все-таки советую тебе: будь осторожен с малышом! Он не только наполовину
твоей крови, он единокровный твой брат, и тут, насколько я тебя знаю, ты
можешь не совладать с собой и выдать себя. Кроме того, самый младший
всегда самый хитрый, и вполне может случиться, что твое "Это я" он побьет
своим "Это ты" и испортит тебе всю игру.
- Ну, а если это и случится. Май?! Я даже не против такой замены. Вот
было бы смеху! Так дети, бывает, сначала нагромоздят что-нибудь, а потом
вдруг опрокинут одним махом и радуются. Но я не разделяю твоего опасения.
Чтобы такой малыш сказал в лицо другу фараона и наместнику Гора: "Ба, да
ведь ты же не кто иной, как брат мой Иосиф!" Это было бы наглостью! Нет,
уж эти слова роли останутся за мной.
- Ты снова примешь их в Великом Присутствии?
- Нет, на этот раз здесь. Я хочу отобедать с ними, их нужно позвать к
столу. Припаси мяса и приготовь кушаний, мой управляющий, на одиннадцать
гостей больше, чем ожидается в этот день, третий от сегодняшнего. Кто
приглашен на послезавтра?
- Несколько почетных глав города, - отвечал Маи-Сахме, справляясь с
табличкой. - Его преподобие Птахотпе, чтец из храма Птаха; воитель
владыки, начальник здешнего гарнизона бога Энтеф-окер; первый землемер и
межевальщик Па-неше, сосед моего господина по каменной гробнице; и
несколько книговодов из Великого Продовольственного Присутствия.
- Отлично, им будет в диковинку пообедать с чужестранцами.
- Боюсь, что слишком в диковинку, Адон. Ведь. к сожалению, позволь тебе
напомнить, приходится считаться с обычаями, относящимися к еде, и с
некоторыми запретами. Кое-кому может показаться предосудительным есть хлеб
вместе с иврим.
- Ах, оставь, Май, ты говоришь, как какой-то Дуду, - так звали одного
карлика, блюстителя правил! Уж я-то знаю своих египтян - станут они
бояться, как же! Тогда уж им следовало бы бояться есть и со мной, ведь ни
от кого не секрет, что в детстве я пил не нильскую воду. Но есть еще и
фараонов перстень "Будь как я", он все побивает. С кем я обедаю, того они
тоже найдут подходящим для себя сотрапезником, и помимо всего прочего,
существует учение фараона, что все люди - любимые дети его отца, а всякий,
кто хочет преуспеть при дворе, не устает восхищаться этим учением.
Впрочем, для соблюдения формы, ты подай нам пищу особо: египтянам особо,
братьям особо и мне особо. А братьев моих посади точно по старшинству, -
первым большого Рувима, а последним Бенони. Смотри, не ошибись, я их еще
раз назову тебе по порядку, запиши на табличку.
- Хорошо, Адон. Только это опасно. Как им не удивиться, что ты так
точно знаешь, кто у них за кем идет?
- Кроме того, поставь передо мной мою чашу, в которую я заглядываю,
серебряную гадальную чашу.
- Так, так, чашу. Ты хочешь при них угадать по ней, когда они родились?
- И на это она тоже годится.
- Я хотел бы, Адон, погадать с ее помощью и по виду, который примут в
чистой воде несколько кусочков золота и несколько точеных камешков,
узнать, что ты замыслил и как ты собираешься подвести эту историю к словам
своего самораскрытия. Боюсь, что, не зная этого, я буду тебе плохим
слугой; а я должен быть хорошим слугой и помощником, чтобы не занимать без
толку место в этой истории, в которую ты меня так любезно принял.
- Ты им и будешь, мой управляющий. Как же иначе? Но для начала поставь
передо мной чашу, по которой я иногда, шутки ради, гадаю!
- Чашу, да, да, чашу, - сказал Маи-Сахме с таким выражением глаз,
словно пытался что-то вспомнить. - Итак, они приведут к тебе Вениамина, и
ты увидишь среди братьев своего братца. Но ведь после того, как ты
отобедаешь с ними и наполнишь их мешки во второй раз, они же заберут с
собой младшего и поедут с ним домой к вашему отцу, а ты так и останешься
ни с чем?
- Зорче гляди в чашу. Май, получше вглядывайся в воду! Да, они снова
уедут, но, может быть, они что-то забудут, из-за чего им придется
вернуться?
Начальник темницы покачал головой:
- Или, может быть, они возьмут с собой что-то, чего мы хватились и
из-за чего, погнавшись за ними, вернем их?
Маи-Сахме глядел на него круглыми глазами, высоко подняв черные брови,
и постепенно маленький его рот расцвел улыбкой. Когда у мужчины такой
маленький рот и он им улыбается, то улыбка его, даже если это человек
коренастый и полный, очень похожа на женскую, и совершенно по-женски,
изящно и не без очарования, улыбнулся сейчас при всей черноте своей бороды
Маи-Сахме. По-видимому, он что-то увидел в чаше, ибо лукаво и понимающе
подмигнул Иосифу, а тот, подмигнув ему в свою очередь, поднял руку и
утвердительно-одобрительно похлопал Май по плечу; и Май, хотя это было
недопустимой вольностью - но ведь в конце концов Иосиф когда-то был
каторжником в его остроге, - Май тоже поднял руку, чтобы похлопать по
плечу своего господина, и они довольно долго стояли так, подмигивая один
другому и хлопая друг друга по плечу, в добром согласии насчет дальнейшего
хода праздничной этой истории.
ЗАПАХ МИРТА, ИЛИ ОБЕД С БРАТЬЯМИ
А она пошла следующим образом и разыгрывалась, не пропуская ни одного
своего часа, вот как. Сыновья Иакова прибыли в Менфе, дом Птаха, и
остановились на прежнем постоялом дворе, довольные, что благополучно
доставили Вениамина, которого в течение всего почти семнадцатидневного
пути всячески ублажали и опекали - из почтения к чувствам Иакова и потому,
что Вениамин был важней их всех, поскольку именно его потребовали в
свидетели и без него они не увидели бы лица этого двойственного
хлеботорговца и не вызволили бы Симеона. Это были достаточно веские
причины, чтобы беречь малыша как зеницу ока, обеспечивая его всем
необходимым в первую очередь и охраняя его, как драгоценную воду: на
переднем плане был страх перед здешним правителем, на заднем - страх перед
отцом. Но на самом заднем плане имелась еще и третья причина этого рвения:
ухаживая за Вениамином, они хотели загладить свою вину перед Иосифом. Ибо
мысль о нем и об их злодеянии, столь долгое время дремавшая, снова
проснулась у них у всех после их первого путешествия и всего, что тогда
случилось; она поднялась из-под пластов времени, словно только вчера они
уничтожили одно из колен Израилевых и продали своего брата. Это висело над
ними, как позднее возмездие, они ощущали это как руку, которая тянет их к
ответу, и ревностная забота о втором сыне Рахили казалась им еще наилучшим
способом отстранить эту руку и разогнать духов мщения.
Они надели на него красивый пестрый наряд с бахромой и напусками, чтобы
представить его в нем владыке страны, намаслили его похожие на шапку из
выхухоли волосы, чтобы они не топорщились, превратись поистине в
сверкающий шлем, и удлинили ему глаза заостренной кисточкой. Но когда в
Великом Присутствии Выдачи и Снабжения, куда они обратились, их направили
в собственный дом Кормильца, они испугались, ибо все неожиданное, все, что
шло не так, как они представляли себе, пугало их и казалось им предвестием
новых зловещих осложнений. В чем тут было дело, почему их поставили в
такое особое положение, что даже на прием они должны были идти в частные
покои? Добрый это знак или дурной? Может быть, это связано с теми
деньгами, что каким-то темным способом вернулись к ним в прошлый раз, и
теперь темное это дело, может быть, обратят против них, и, значит, они
попались в ловушку и всех их за неплатеж заключат в тюрьму, и все
одиннадцать будут рабами? Темные эти деньги они привезли с собой вместе с
новым обменным металлом, но это мало их успокаивало. Они испытывали
большое искушение повернуть назад, не показываться ему на глаза, спастись
бегством - из стра
...Закладка в соц.сетях
