Жанр: Драма
Мир и хохот
..." в девяностые годы и потом жить на
это - и так далее, и так далее. При всем при том интерес к деньгам как таковым, естественно,
не то что презирался: это было даже ниже уровня презрения. Не презирают же клопов.
Филипов отправился к Цареву рано утром. И снова перед ним знакомый садик и великий,
завлекающий в свою глубь лес, с тропинками посреди деревьев, погруженных в свои
недоступные людям переживания. А Филипов был так погружен в верхний (то есть на уровне
чистого сознания) поток бытия, что и не замечал, о чем грезят деревья, хотя мог бы, в конце
концов.
Царев встретил его с распростертыми объятиями и с громовым хохотом.
- Славушка! Великий! Сам! Вот не ждал! - вскрикнул он. - Как ты там, в бытии-то?..
Как Дальниев? - Царев перешел на шепот. - Как Друг, как там его супруга... Галя, кажется?
Филипов отвечал, учтиво наклонив голову.
И они прошли в хаотичную комнатушку, где в креслах сидели два кота.
Слава осторожно вглядывался в лицо Царева: не новый ли он чуть-чуть сегодня? "Ведь у
непредсказуемого так вполне может быть", - мелькнула мысль.
Царев отличался крайним мракобесием в своей непредсказуемости. О нем ходили слухи,
что он-де вызывает с того света голодных и неказистых низших духов и насмехается над ними.
Сам Всеволод несколько высокомерно отмалчивался по этому поводу, только пожимал
плечами... Зато о своих небывалых сновидениях он рассказывал охотно и с тревожными
подробностями. В его снах, видимо, присутствовали эманации, проекции по крайней мере по
виду чудовищных существ, но Царев лихо и непредсказуемо с ними управлялся. "Куда они
денутся от меня, если они во мне, так или иначе", - поговаривал он за обеденным столом
своим друзьям.
Был он человек уже за тридцать, худощавый, с на редкость бледным лицом. Вид его
почему-то пугал порой окружающих, хотя ничего такого устрашающего в его облике не было.
"Милый человек", - говорили про него наиболее тупые дамы...
В уютную комнатку, где они расселись у небольшого столика, заглянула миловидная
женщина, но Царев отмахнулся: мол, пока не нужна.
Слава сразу начал с дела и описал всю историю со Стасиком.
Царев так стал хохотать в ответ, что Слава чуть-чуть растерялся.
Царев откашлялся и извинился:
- Уж больно смешной случай.
- Почему?
- В принципе. Все люди и все существа смешны. Все, кто имеет тело, форму. Форма
смешна, потому что, во-первых, ограничивает... К тому же глянешь - и правда смешно. Моя
Любка, - он кивнул на дверь, - вообще как увидит человека, так сразу хохочет. Не может
удержаться, нежная.
- А Стасик-то причем?
- Именно потому, что он ни при чем, я и хохочу... Подумать только, - и Царев ласково
взглянул на Филипова. Серые глаза Всеволода были далеки от этой жизни. - Подумать только,
такое маленькое существо, ваш Стасик, ну клопик просто после всего, и на него обрушилось то,
что, может быть, и Богам не под силу... Ведь то, что им овладело, непонятная мистическая
мощь, которая уносит его, ты же понимаешь, Слава, о чем речь... И почему на такого таракана
и прямо-таки атомным залпом... Вот что смешно... Видимо, кто-то там, из высших, не в своем
уме. Нарушают гармонию.
И Царев опять бледно захохотал. В ответ Филипов тоже захохотал. Не мог он удержаться,
да и бытие разгулялось, по контрасту с пристально-бледным взглядом Царева. Так и смеялись
они некоторое время.
- Ты меня все-таки не смеши, Сева, - наконец резко оборвал Ростислав.
- Ишь, смешун. Я, тебе скажу, вовсе не таракан, а образ и подобие Божие.
- Это в какую дыру посмотреть, - вздохнул Сева. - От позиции наблюдателя
зависит... Ну, чего ж ты хочешь от меня?.. Разумеется, его найти?
- Конечно. Есть знак.
Царев устало огляделся вокруг, взял на руки сидящего в кресле кота и поцеловал его.
- Ты попал в точку. Я кое-что слышал. И потому поедем с тобой на дачу... знаешь к
кому?.. к самому Оскару Петровичу Лютову.
Слава изумился, чуть не подпрыгнул.
- К этому авантюристу?! Извращенцу тайных наук?!
- Прежде всего, к знаменитому ученому, - с насмешливой важностью ответил Царев.
- А к Стасику-то он как?
- Слава, ничего не спрашивай пока. По дороге я тебе на кое-что намекну, а там сам
увидишь. Ишь, любопытный...
От неожиданности Филипов погладил кошку.
- Кошку не трогай, - сурово оборвал Царев.
- Не буду, - совсем растерялся Ростислав.
- Кроме того, - как ни в чем не бывало продолжал Царев, - у этого Лютова меня еще
интересует один нехороший феномен.
- Нехороший?! - удивился Слава. - Что за определение?
- Именно нехороший. Мы тоже об этом слегка поговорим.
Ростислав притих. Потом вздохнул и произнес:
- С тобой хоть в ад, Сева.
- Бывают случаи, по сравнению с которыми и путешествие в ад покажется приятной
прогулкой. Но наш визит к Лютову, слава Богу, не из таких.
- Тихо, тихо. Не шути, Сева. Ты, говорят, над духами насмехаешься. Здесь их полно.
Нехорошо смеяться над обездоленными. Потом, ты никогда не улыбаешься, ты или хохочешь,
или, наоборот, не в меру серьезен и страшен по-своему. Почему ты не улыбаешься?
Царев ничего не ответил, только крикнул:
- Люба, войди.
Вошла Люба и уселась на край диванчика.
- Принеси все то, что ты хочешь нам принести. Люба принесла. Выпили.
- Люба моя была в состоянии клинической смерти. Повидала кое-что. Хоть и чуть-чуть
отделилась, но как-то слишком вдаль прозрела. Другие в ее положении не так, поскромнее
гораздо. Потому я ее и пригрел.
- Правда, Люба, побывали там? - добродушно спросил Филипов. - Ну, поздравляю.
Люба смутилась и покраснела.
- Эка невидаль. Уж не смейтесь надо мной. Побывала, и ладно.
Царев нежно погладил ее, словно потустороннюю, но уютную кошку. А потом отметил:
- А вот дальнейшая ее судьба будет действительно необычной. Такой цветочек вырастет
лет через семь-восемь. Ого-го! Сам Небредов упадет.
Люба самодовольно улыбнулась.
В тихо-ласковой беседе прошло время.
Глава 13
Лютов встретил гостей, Царева и Филипова, благосклонно и повел их в одну из гостиных.
Как только гости вошли туда, они провозгласили:
- А мы к Пете!!!
Лютов так и остолбенел. А Лиза, убиравшая на столе, выронила чашку.
Гости слегка удивились такой реакции и застыли на месте.
- О каком Пете вы говорите, господа? - чуть-чуть свирепо спросил Лютов. - Тут
никакого Пети нет.
Царев немного сгладил ситуацию:
- Оскар Петрович, это только слухи. Слухи о Пете. Вы сами знаете, что слушок есть. Вот
мы за ним и пришли.
Лютов неожиданно смягчился.
- Ладно, ладно, садитесь. Лиза, присядьте там в углу, в кресло.
Лиза присела. Гости же расселись. За трапезой разговорились.
- Мне надоели эти слухи, - начал Лютов, вытирая рот салфеткой. - Ко мне даже
комиссия какая-то научная приходила. И никакого Пети не нашли. Впрочем, ум у них короткий,
чтоб таких, как Петя, искать. Я ученый с мировым именем...
- Конечно, конечно, - подхватил Слава Филипов. - Но вы же прекрасно знаете, кто
мы. Из каких кругов. Может быть, мы пошутили, но Петя ведь есть...
- Вы мне не близки, хоть я и уважаю вас, - мрачно буркнул Лютов. - Не люблю
небожителей. Мы ведь жители земли и ближайших к ней регионов.
- Ну какой я небожитель, Оскар Петрович, - деланно возмутился Слава.
- Я тоже хочу здесь пожить. Правда, совсем по-другому, чем вы.
Царев же молчал, словно из негативной реакции Лютова он уже заключил, кто такой Петя,
и теперь потерял интерес к разговору. Точно он что-то предвидел и это предвиденье
подтвердилось. Он лишь внимательно поглядывал на Лизу, и та почему-то краснела под его
взглядом, как невинная девушка из девятнадцатого века.
Лютова такая ситуация как будто успокоила. Тихо выпили. Слава, однако, не пил, но он и
без вина был пьян, когда хотел. На Царева же алкоголь вообще не действовал. Оскар Петрович
тем не менее порозовел и вдруг игриво высказался:
- Петю мы отправили в командировку.
- На тот свет? - уточнил Слава. Оскар словно опомнился:
- Хватит, господин Филипов, хватит. Поставим точку на Пете.
И внезапно, точно желая разрядить обстановку, Лютов обратился к Лизе:
- Что ты сидишь в углу? Возьми гитару, Лизонька, и подсядь к нам. Спой нам песню,
твою любимую.
Лиза с лисьей ловкостью подсела, заиграла и хрипло запела, но не всю песню, а какие-то
дикие обрывки ее:
Мама, научи, как стать вампиром,
Я хочу владеть потусторонним миром.
Красная луна над кладбищем встает.
Я уже у цели. Нет пути назад.
По реке багровой, как мой рот,
Я выплываю в ад... ад... ад... ад!
Голый старик воет, как гиена,
Могила покрыта багровою пеной.
В черных зеркалах сиреневые искры,
В черных зеркалах проплывают крысы.
Отрубленные руки висят на колесе,
Все там будем... все... все... все!!
Последние слова "все... все" Лиза уже выкрикивала, выпучив глаза, совершенно
истерическим голосом.
Где-то раздались шорохи. После тяжелого молчания Оскар взвился, обращаясь к гостям:
- Подумайте, какое Средневековье, какое мракобесие. И такие песни сочиняют сейчас, в
двадцать первом веке... В Средние века все европейское человечество содрогалось от страха
перед адом, и именно этот страх загонял людей в ад... Я же говорю: только научное познание,
включая и полусверхъестественное, может перестроить мир в лучшую сторону. Надо познать.
Он сделал паузу и громко заключил:
- Мы хотим нормализовать ад!
Тут уж Царев не удержался от хохота, а Слава только вытаращил глаза.
- Что вы смеетесь? - продолжал Лютов. - Все познаваемо, и ближние иные миры
тоже. Я открыл методы. Мы все сольем воедино, мертвые будут жить, мы нормализуем и этот
мир, и ад, просвещение коснется самых низов ада, мы все устроим, и род людской будет жить
вечно и как в научном раю...
Царев устало махнул рукой:
- Оскар Петрович, куда ж вы с вашими компьютерами лезете в ад?.. Значит, вы
совершенно не понимаете природы ада... А если вы используете некоторые тайные знания, не
зная их подлинного смысла и извращая их, то вы получите кошмар, а не рай.
- Все проверяется опытом, - сухо возразил Лютов.
- Да, Оскар Петрович, зачем вам все это? Сидели бы и занимались своей
фундаментальной физикой, и Бог с вами, - вмешался Слава.
Неожиданно Лютов опять как-то преобразился, стал не по-научному грустный и даже
поэтичный. Он вздохнул:
- Скучаю я без бессмертия. Вот что. Скучаю. Потому и творю невозможное.
Возникло сочувственное молчание. Лиза нехорошо улыбалась.
Лютов ткнул жирным пальцем в ее сторону:
- Вы не подумайте, что она - вампирша. Лиза - нормальная, тихая, интеллигентная
девушка, учится... Она просто любит современную поэзию.
Лиза действительно выглядела интеллигентно, смущали только не в меру багровые губы и
ряд других странностей. Лютов заметил взгляд Филипова и заявил:
- Губы у нее такие от болезни, а не от крови вовсе.
Лиза мило улыбнулась. Царев тут же дружелюбно спросил:
- Оскар Петрович, вы не пересекались случайно с неким Станиславом Нефедовым?
- Случайно пересекался, - не совсем дружелюбно ответил Лютов.
- И что? Где он сейчас?
- Мне он не подошел. Мы расстались. А не так давно заезжали тут вместе с вашим
Нефедовым неизвестные мне люди, наверное, из какого-то частного института или... Хотели ко
мне его пристроить. Но я, конечно, отказался. И они повезли его к какому-то Мите. Именно к
Мите, так я расслышал...
Возвращались гости, когда уже стемнело. Шоссе было довольно пустынно. Филипов,
который вел машину, заметил:
- Насчет Пети и тому подобного мой друг Дальниев, думаю, сможет поставить точки над
"i".
Царев молчал. Слава вздохнул:
- Но все-таки мы теперь кое-что знаем о Стасике. Спасибо тебе, Сева.
Обсудив далее, пришли к выводу, что "Митя" должен быть не простой человек, не с луны
свалившийся в тайную Москву, и потому его можно найти среди "наших". И что "Митей" его
назвали неспроста, значит, он так и идет под этим именем, а не по каким-то иным приметам или
фамилиям.
Ростислав вернулся домой обалделый, но скоро пришел в себя.
Между тем Лена хотела сейчас одного: сблизиться с Филиповым и пусть даже украсть у
него "ключ к бытию", ключ к непрерываемой жизни. Судьба Стасика отошла на второй план,
хотя она нередко названивала, как обычно, и Алле, и Ксюше. Билось ее нервное, бедное
сердечко, приближая с каждым стуком пусть еще далекий конец, а сознание было полно одним:
успеть бы, успеть. И крик, биение этих бесконечных вселенных познать: что в нем? есть ли
намек на последнюю тайну, того, что живет? Как-то лихорадочно договорилась о встрече с
Ростиславом, хотела поехать с Сергеем - тот опять был в командировке. Филипов и так
выделил Лену при первом же общении, и ясно для него было, что она хочет. "Ей-то помочь
можно, попытаться обучить практически, она стремится к этому и достойна вполне", - думал
он и для первой встречи такого рода, хотя бы для первой беседы, предложил ей просто
встретиться днем в одном тихом, малолюдном кафе на проспекте Мира.
Лена поехала на это мистическое свидание на метро. Она любила быть среди своих
соотечественников, и ни толкотня, ни угрюмо-унылый вид некоторых, забитых заботами, не
смущали ее.
Усевшись, она видела лица, и помимо общего утробного сходства с собой она замечала те
лица, а их было немало, точнее глаза, в глубине которых дремало будущее России. Что-то
фантастическое, но родное и мудро-безумное виделось ей в этих глазах. Но пока все это
блуждало внутри. Она вышла на улицу, в поток людей, и родная аура всех защищала ее от
мрака.
...В кафе действительно пахло уютом и от цветов, и от тел официанток... Ростислав
приветствовал ее неожиданно робко, как сестру по духу. Из напитков выбрали кофе, и Лена
сразу рассказала все тайно-метафизическое о себе. О своей жажде не Света, а Бытия.
- Я преувеличиваю, чтобы заострить, пусть это метафизически звучит даже цинично, -
поправила себя Лена. - И я понимаю, конечно, всю опасность, все подводные камни этого.
Ростислав и так такое предчувствовал, и его ответ зазвучал довольно резко:
- Лена, оставим Свет в покое. Так или иначе он связан с Бытием... Лена, я уверен, вы
подготовлены умом, в теории... А практика здесь может быть разного плана, но она трудна,
требует усилия, и, кроме того, дар к этой практике или дан, или не дан. Если он не дан -
ничего не поможет. Я имею в виду не только свой опыт или путь... Мне было дано, и это
главное, но в какой-то момент дверь захлопнулась, точно свыше сказали: пока с тебя хватит. Но
я получил чудовищную энергию жизни, она сказалась и телесно, и мне пришлось обуздать свое
тело. С этим генералом шутки плохи. И я перевел в конце концов свои ключи жизни в поток
бессмертия, в поток осознанного чистого бытия - вы понимаете, конечно, о чем я говорю. Но
не только. Часть энергии по-прежнему прикована к так называемой жизни и ее продолжению,
бесконечному по нашим понятиям продолжению... Двойственность, так сказать...
Затем Ростислав набросал ей картину практики и как проверить, будет ли открыта дверь.
И описал также, в какую дьявольскую западню можно попасть, если не обуздывать жажду
жизни покоем высшей смерти, которая ведет в глубины Божественного Ничто.
Ростислав улыбнулся.
- Здесь мне помог Друг. Тот самый Дальниев. Он мастер и Бытия, и Смерти, высшей
Смерти. Правда, у него, пожалуй, перекос в сторону последней. У меня наоборот. Но он
многому меня научил. Без него я вполне мог впасть в такое опьянение, что все демоны
попадали бы с веток жизни...
Филипов жутковато-громко расхохотался. Но Лену это не смутило. Она почувствовала,
что сама сейчас упадет со стула на пол от прилива дикой радости бытия. Чтоб усмирить себя
наркотиком в форме кофе, она отглотнула из чашечки.
Филипов заметил это и брякнул:
- Тише, тише... А то мы тут вместе начнем плясать в экстазе безумной радости жизни.
- Все наши соотечественники должны обладать этим, - сурово сказала Лена, взглянув
на окружающих. - Пока многие слишком мелко любят себя, чуть не измеряют это деньгами.
- Нет уж, - вздохнул Ростислав. - До такого слабоумия никто из них не дошел... Вы
посмотрите, в них во всех есть что-то от нас двоих, хоть капля.
Потом он нахмурился и сказал:
- Уже из другой оперы: и Бог, и дьявол любят себя бесконечной любовью. Значит, и
любовь бывает разная. Вы это прекрасно знаете. Зависит ведь еще от того, какое Я, что именно
в себе любить, тут целая палитра красок...
- Достаточно традиционно, - ответила Лена, - но дело не в словах, а в жизни...
В ответ Ростислав вернулся к искусству практики, и Лена ужаснулась, осознав, как все не
просто, включая подводные камни. И неизвестно, распахнется ли дверь.
Ростислав опять взглянул на нее и вдруг развел руками:
- А что касается, Лена, вашей жажды узнать, грубо говоря, чем это все кончится... тут
уж я практик, а не звездочет. Скажу откровенно: не знаю. Придется нам с вами подождать.
Причем такое время, которое неисчислимо, если речь идет о глобальном конце.
Лена рассмеялась.
- Метафизический романтизм, черт побери, - уютно бормотнул Ростислав, допивая
кофе.
- А кстати, Лена, хочу вам сказать: через полчаса сюда должен заглянуть некто Царев
Всеволод Петрович, из среды непредсказуемых... Вы ведь слышали о них?
- Не только слышала, но и знаю. Мы с Сергеем даже беседовали один раз с самим
Небредовым...
- Ну конечно, конечно... Вы же все-таки в эпицентре тайной Москвы... Не возражаете,
если он придет? Если против, я перезвоню ему, он тут рядом живет.
- Зачем, зачем же... Хотя один раз мне пришлось содрогнуться от одного такого
непредсказуемого.
- Этот немного другой. Он в контроле. И главное: именно он вывел меня на слабый, но
все-таки след вашего Стасика... Вы знаете по каналам тайной Москвы эдакого Митю?
Лена вздрогнула.
- Да, да... Один из наших, Данила Лесомин, рассказывал мне о таком.
- Есть предположение, и не только по Цареву, что у этого Мити и пребывает сейчас
Стасик...
Лена встрепенулась.
- Я не знаю, где этот Митя живет... А Данила Юрьевич в отъезде, он будет только через
неделю...
- Первая ниточка есть, затем появится и другая.
...Царев явился пошатываясь, но трезвым. До ужаса трезвым. Лицо было еще бледней,
чем раньше. На Лену это знакомство произвело гнетуще-дикое впечатление. "Но
удивительно, - подумала она, - среди этой гнетущей дикости вдруг его лицо озаряется
холодной змеиной мудростью..."
Обсудив Лютова и предполагаемого "Митю", решили закончить встречу.
"Еще один иножитель появился у нас в лице Царева", - прошептала Лена, ложась спать.
У Гробнова в Москве умерла племянница, и он приехал из своего Питера ее похоронить.
Девочка умерла от чрезмерного кашля.
Свой Институт по исчезновению цивилизаций он оставил на усмотрение своего
заместителя - толстоватого, но пугающе веселого человека, Виктора Иваныча Краева.
Краев этот должен был подготовить за время отсутствия Гробнова еще доклад о
нескольких вариантах исчезновения существующих ныне цивилизаций и о том, что может
ускорить их исчезновение. Доклад был важен не только для института, и его надо было
тщательно подготовить - от имени всего института в целом. Свою решающую и
основополагающую лепту Гробнов уже давно внес и сейчас рассчитывал застрять на
недельку-другую в Москве после похорон несчастной девочки.
Гробнов еще в поезде очень жалел ее и мать ее, свою сестру, почти одновременно думая о
том, что, пожалуй, другим и не снилось.
По приезде в Москву он тут же позвонил Алле, интересуясь, как успехи в плане
исчезновения мужа - не обнаружен ли он?
Алла ввела его во внезапный транс своим теперешним отношением к мужу.
"Она любит его больше, чем когда он не исчезал. Наверняка так", - озадаченно, но
несколько прямолинейно думалось Гробнову.
И на похоронах племянницы навязчиво лезли мысли о Станиславе, о визите Ургуева к
нему - по поводу того же Стасика.
"Характер любви Аллы к мужу, какой он есть сейчас, мне внушает много загадочных
мыслей. Надо позвонить Краеву и спросить о деталях того уникального случая со старым
индейцем, которому и он поражался, из истории Соединенных Штатов, когда белые истребляли
эту расу. Ох уж этот мне Стасик", - размышлял Гробнов над могилой племянницы.
- Теперь девочка эта никому не нужна, кроме Бога, - шепнул кто-то около него,
прощаясь...
Похоронив племянницу, Гробнов попросился в общество: собрать у Лены двух-трех
"метафизических", особенно он возжелал видеть Данилу Юрьевича. Однако Лесомина и так
искали из-за "Мити", но он пока не объявлялся: пропал. Один Степан, наоборот, внезапно
появившийся, уверял, что Данила в "лесах", бродит-де по тайным местам и медведям и лешим
стихи Вергилия читает.
"Все-таки через Ургуева по цепочке на какой-то след вышли", - твердил Гробнов Лене
по телефону.
Гробнова три раза Лена пыталась свести с Царевым, но странным образом это не
получалось - то перепутали место встречи, то Гробнов вдруг позабыл приехать, точно смыло
на время его память.
В конце концов собрались у Лены. Ни Лесомина, ни Царева, поразившего воображение
Лены, не было. Зато Ростислав пришел, и кроме него Алла. Сергей возвратился из
командировки, возникла и Ксюшенька с Толей. Призрак Стасика не давал никому покоя,
казалось, вот-вот, и он внезапно войдет в комнату и скажет: memento mori - помни о смерти.
Правда, все присутствующие и так о ней помнили, но все же больше вспоминалось бессмертие.
- До сладострастия даже вспоминается бессмертие, до сладострастия, - прошептала
Ксюша на ухо Гробнову.
Гробнов кивнул головой, но добавил тихо:
- Сладострастие надо убрать.
Царева к этому моменту уже успели "ввести в круг". Всех он поражал, но почему - было
непонятно. И за столом с Гробновым его стали активно и философически обсуждать. Владимир
Петрович только удивлялся, слушая москвичей: где же тогда он, Царев, почему не здесь,
почему неуловим для меня?
- Лицо его как книга жизни, - взвизгнула Ксюша, - но потрепанная, изъеденная
крысами книга жизни. Сквозь такую книгу, сквозь дыры, просвечивает его подлинный в
красоте и в пауках лик, - закончила она истерично. - Я была последнее время на грани
каких-то безумных видений, потому и не появлялась особенно, словно жало смерти и жало
бессмертия боролись и сплетались во мне, и дух Страха ушел из меня - все обострено, и я
чувствую, что Царев жуток, но не несет, по большому счету, Смерть...
Ксюшин экстаз вошел в присутствующих.
- Где Стасик, где Стасик? - бормотала Алла. А Сергей только шептал:
- Убегаю в прошедшие миги,
Закрываю от страха глаза.
На листах холодеющей книги
Золотая девичья коса.
Ксюша подхватила этот шепот:
- Да, да, его лицо - книга живая, холодеющая книга... Страницы шевелятся, как сны
Бога, в них тайнопись. Но девичьей косы нет. Нет ни Дамы Смерти, ни Беатриче - только
подлинный великий лик, изъеденный крысами.
- Но Боже, ведь он - непредсказуемый, - заговорила Лена, - пусть в контроле. И это
видно...
- Непредсказуемость бывает всякая, - мрачно возразил Ростислав.
- Кто он? - вопрос упал из ниоткуда. Наконец Ксюшу успокоили.
- Возвращение мертвого Станислава, изменение прошлого - ввергли ее в
метафизическое волнение, - вскрикнула Алла. - Мы с ней скоро будем пророчить наоборот,
пророчить о прошлом, чтобы оно преобразилось и обнажило другой свой лик. И все зло
обнажится не злом, а божественным...
- Надоела вся суета жизни, вся мелочевка ее, - вдруг вмешался Толя.
- Даже мне надоело. Когда же все изменится?!
И разговор постепенно перешел на хохот времен, на грядущие катастрофы, кто-то даже
пробормотал:
Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем.
А другой поправил:
- Не мы, не мы, не человеки, теперь за дело возьмутся другие силы... Потому и пожар
будет стоящий, даже ангелы засмотрятся!
Один Гробнов был холоден и невозмутим и отдаленно возражал:
- Что же вы, господа, от метафизики к земле перешли...
Он уютно осмотрел окружающих, предложил выпить ликера, а потом перейти на чай с
коньячком. Ксюша, неугомонная в этот вечер, настаивала на самоваре с коньячком тоже.
Выпили, и Гробнов продолжил:
- Да, будут, будут катастрофы, чего таить... Я как директор института исчезновения
подтверждаю факты, настоящие и будущие... Ну, исчезнет какая-нибудь погань, вместо нее
появится другая... Провалится, к примеру, скажем, шумная, крикливая, омерзительно тупая,
жадная до бессмысленных благ, превращающая людей в идиотов цивилизация, когда карма ее
переполнится кровью и ложью, - ну и что? Высшие силы даже не заметят ее исчезновения, как
не замечают ее так называемое существование... Ну и что?.. Произойдет еще чего-нибудь, уже,
как говорится, неописуемое сейчас... Этот срез Земли продолжит свою лямку... Да вы все это
прекрасно знаете... Нужна решающая смена...
- Да этих решающих может быть много, - заметил Сергей. - Какая же будет самая
решающая?
- Вот именно, - подхватил Гробнов. - В этом и весь вопрос.
- В вечность надо уйти, - вздохнул добродушно Ростислав. - Подальше от катастроф и
времени...
С этим все согласились. К ночи разъехались.
Гробнова почему-то оставили ночевать у Лены. Петербуржцу отвели комнатку.
Среди ночи Гробнов проснулся и посмотрел в окно на московское ночное небо.
Решающей сменой он считал не конец этого мира, а конец Творения вообще, конец всех
вселенных. И появление после Молчания Бога - иного Творения, в котором Разум будет
отменен и заменен другим пылающим ново божественным принципом. И новое Творение
потому станет не представимо всем существам, живущим теперь. Разум Владимир Петрович
возненавидел с детства, хотя неизбежно пришлось им пользоваться, раз возник тут.
Самая тайная, пугающая его самого надежда Гробнова состояла в том, чтобы умереть и
сразу уйти в Первоначало и возродиться к жизни только тогда - а это неисчислимое время, -
когда нынешнее творение канет во всемогущую Бездну Абсолюта и после эры Молчания
взойдет из иных глубин Бездны новое творение, в предчувствии которого Гробнов уже теперь
еле слышно, пусть во сне, может прошептать: "Люблю".
Необыкновенный это был человек, одним словом, для которого вся Вселенная была не по
нем, не по его сути.
А как же он надеялся так вот сразу - умереть и возникнуть в Ином творении?
И что можно было бы
...Закладка в соц.сетях
