Жанр: Драма
Мир и хохот
... было...
- А все-таки: где Стасик? - вдруг выпалила Алла. - Слышит ли нас, как ты
чувствуешь, интуитка моя?
- Алла, - вздохнула Ксюша. - После всего, что было, после записки, зеркал и рож, -
считай его отрезанным ломтем. Забудь его, тебе же лучше. В нашей среде другого найдешь, не
хуже...
- Но разрешить же этот кошмар надо! - с упором проговорила Алла. - Здесь надежда,
конечно, только на Леночку и ее окружение. Нил Палыч, в сущности, что-то не то. Пусть и
необычайный. Не теоретик полностью, не практик - а так, курица метафизическая. Ленок -
другое дело. Около нее - огромная, черная, бездонная яма, а она только свистнет, как из
черной ямы такие персонажи выскакивают... Ее окружение, так сказать. Куда там Нил Палычу:
в этой яме ему только подметальщиком быть...
Ксюша с удовольствием откусила пирожок и свернулась калачиком на диване. Кошка
прыгнула к ней - чтоб быть поближе к теплу. Ксюша спросила между тем:
- Когда ж Ленок-то вернется из своего Питера?
- Да сегодня уже должна.
И в это время раздались три загадочных звонка в квартиру.
- Да это Степа идет. Его звонки, - вскочила с дивана Ксюша.
И вошел дикий Степан, Милый, как известно, по фамилии.
- Ты весь в траве, Степанушка, - ласково встретила его Ксеня. - Поди, катался
кубарем на полянке, да?
Алла тоже восторгалась Степушкой: "Свой, бесконечно свой, и Ленок его жалует".
Степан входил в эту небедную квартирку, как в некую пещеру, где можно веселиться, не
боясь высших сил.
- Куда, куда ты?! - заверещала Ксюша и стала щеткой стряхивать с него пыль. -
Подожди чуток, не лезь сразу в кухню.
- Я, Ксения, теплый уже, минут десять назад вернулся на землю, - улыбнулся
Степан. - С меня теперь спрос. Тутошний я опять пока.
Алла расхохоталась:
- Мы все такие, увертливые, Степан: то здесь, то там. Одно слово: Россия... Садись пить
чай. Ты ведь водку - ни-ни?
Расселись.
И снова вдруг вошла мрачноватая серьезность. Сестры поведали Милому о случившемся.
Теперь уж Степан расхохотался:
- А я только этого от него и ожидал! Не горюйте. Стасик нигде не пропадет. Помяните
мое слово: нагрянет, появится. В неожиданном месте.
И Степан вдруг с непонятной тупостью взглянул на потолок. На потолке ничего особого
не было. На это и обратил внимание Степан.
- Он жить перестал, - хмуро сказала Алла. - Являться он, может быть, и будет, но
жить он перестал.
Степан добродушно развел руками:
- Умный человек, значит. Алла вспыхнула:
- Я скоро перестану верить, что он был. Был он или не был? Меня уже скорее пугает вся
эта его фантасмагория, ее подтекст. Предал меня, ну и черт с ним!
- Это не предательство вовсе, - осоловело-задумчиво ответил Степан.
- А гораздо хуже. Так я вижу...
- Больше всего переживает Андрей, младший брат Стасика, - пояснила Алла
Степану. - Родители его погибли. Андрей-то полунаш, и с братом всегда был связан почти
мистически, чутьем. От него мы ничего не скрывали.
Степан вдруг впал в забытье. Сестры любили, когда он забывался. Минут через десять
Милый очнулся.
- Где побывал-то, Степанушка? - вздохнула Ксюша. - Нас-то помнил при этом?
Степан ничего не отвечал. Лицо его расплылось в бесконечности.
В это время раздался тревожный, длительный телефонный звонок. Ксеня подошла.
Нажала на кнопку, чтоб голос был слышен всем в комнате.
Говорил Нил Палыч.
Сестры обомлели, а у Степана даже расширились глаза.
- Не влезайте в это дело, - голос Нил Палыча звучал жестко и резко.
- Не исследуйте ничего. Я-то думал, феномен самый обыкновенный, но оказалось -
ужас, все пошло по невиданному пути. Такого не бывает. Ни в коем случае не суйтесь. Не
шумите, сидите тихо. Ждите моего звонка.
- Где вы находитесь? - с дрожью спросила Ксеня.
- За границей, - сурово ответили в трубке. - Скоро буду. Ждите.
И все слышали, что Нил Палыч повесил трубку. В квартире все притихло. Мяукнула
кошка, но слабо,
- Будем ждать, - заключил Степан несвойственным ему голосом.
Глава 4
Андрей, брат Стасика, был взбешен феерическим, якобы бредовым уходом брата.
- Почему он мне ничего не сказал?! - говорил он сам с собой, сидя в пустующем баре
около Чистых Прудов. В окно смотрела луна. - Одна недосказанность, словно что-то мешало
ему. А мы ведь так близки были всегда! Кто его довел? Что с ним? Где я?
Он то бормотал, то переходил на язык мысли.
- Но я чувствую, что это глубоко меня касается. Даже моей судьбы... Мне страшно...
Может быть, он и не брат мне вовсе... Нет, нет, он был человеком в чем-то даже
обыкновенным, веселым к тому же порой... Как он любил веселиться!!!
К нему подсел какой-то хмурый человек с отрешенным лицом. Чувствовалось, что ему ни
до чего не было дела. Он молчал.
"У многих уходят близкие. Ну, горе и горе, - думал Андрей. - Но здесь что-то
чрезвычайное, непонятная утрата, но - да, да, да - это касается моей личной судьбы... Мы
были так близки где-то... Со мной что-то произойдет. Вот в чем дело. Потому надо мне
докопаться - в чем дело тут, что случилось, наконец!.. Ведь никто не может даже не только
понять, но и просто сказать, по факту, что на самом деле случилось. Что произошло?"
Последние слова опять вырвались у него вслух, с визгом, но сидевший напротив даже не
пошевелил бровями.
"Надо действовать", - подумал Андрей и заказал еще порцию водки.
Выпил и, посмотрев в лицо угрюмо молчавшему единственному соседу по столику, вдруг
закричал в это неподвижное лицо:
- Стасик был моим старшим братом, он как отец... И Аллу он любил... Но предал,
бросил и меня и ее. Этого не может быть... Значит, Стасик был не Стасик, а кто-то другой! Что
ты молчишь, морда?!!
Сосед в ответ только кивнул головой. Андрей глянул молниеносно, и вдруг заметил в нем
совсем иное: беспокойно бегающие, безумные, желающие до предела уменьшиться глазки.
Андрей взвыл, плюнул ему в блюдо, поцеловал в лоб и выбежал из бара, бросив на стол
деньги.
Он слышал рев соседа:
- Мой друг... мой друг! Но потом и вой исчез.
На улице ему хотелось только одного: разрушать и разрушать. Еле сдерживался с
помощью житейских атавизмов в мозгу.
Казалось, вся Москва хохотала над ним. Никогда еще великий город не казался ему таким
чужим.
"Все не то, дома, люди, какие наглые постройки, - мелькало в уме. - Тупая реклама".
Он не мог войти в обычное состояние, то быстро шел, то слегка бежал - то какими-то
темно-жуткими проулками без единой души, то местами, где потоки света сжигали мысли, где
бродили, как в полусне, люди.
- Все было так ясно: учеба, поэзия, философия - и все обрушилось, все затрещало...
Все оказалось бредом, а реальность - проваливающийся в бездну брат, его издевательская
записка и хохочущая Москва. И ни веры, ни царя, ни Отечества.
"Надо все-таки кому-нибудь дать в морду", - пьяно-трезво подумал Андрей.
Он оказался на пустынной части какого-то бульвара. Мрак разрезался только судорогами
огней вовне.
На скамейке Андрей заметил парня. Подлетел и тут же двинул ему в зубы. К его
полупьяному изумлению, парень заплакал, и не думая сопротивляться.
- Ах, плакать! - взбесился Андрей - Сосунок! У мамки или сестры под юбкой плачь!
А не при мне! Получай!
И начал колошматить парня, но все-таки слегка, не по лицу уже.
- Я брата потерял, черт тебя дери, сосунок! - приговаривал, колошматя, Андрей. - И
не только брата! Я всю реальность потерял, понимаешь ли ты или нет, гаденыш!.. Все
рухнуло... Я сам скоро провалюсь куда-нибудь, за братом!
Вдруг он остановился и пришел в ужас от содеянного. Минуту стоял молча перед
обалдевшим юнцом.
- Ты меня только прости, парень!.. Я нечаянно!.. Прости... Прости!.. Дай я тебя
поцелую.
Парень молчал, всхлипывая. Андрей взревел:
- Ну дай я поцелую тебя, родной!.. Прости меня... Без прощения не уйду.
- Уйдите, уйдите, - взвизгнул вдруг парень. - Мне страшно. Лучше бейте, но не
целуйте! И прощение ваше странное!
Андрей истерически расхохотался:
- Ах ты, философ мой! Лао-цзы маленький! Давай тогда я лучше тебе мою рубаху
подарю! - и Андрей сбросил затем рубаху с себя. Куртку надел, а рубаху сунул на колени
парнишке:
- На, хорошая... Мне не жалко... Слезы утри ей или носи на память. И не реви больше,
что же с тобою в аду тогда будет, парень!.. Не раскисай! Здесь еще не ад.
Встал и с загадочной искренностью обнял парня, глядя обездушенными глазами на луну.
- Вперед! - И побежал дальше по темным аллеям и мимо мечтающих о смерти
деревьев.
Все время хотелось крушить. Несколько раз основательно швырнул камни в стабильные
предметы, в покинутый киоск с пивом, в рекламу, призывающую к сладкой жизни. Одинокие
прохожие шарахались, уходя в свет. Но свет был лиловатый с подозрением на мрак.
Андрей подбежал к проститутке. Но отпрянул, поразившись ее беспомощности.
- Молодой человек, молодой человек! - дико закричала она ему вслед.
- Куда же вы от меня, куда же вы?
Ответа не было. Женщина задумалась:
- Не надо было мне становиться проституткой, последнее время многие бегут от меня,
как только увидят... Но почему, почему?.. Что во мне вызывает отвращение?
И она попыталась взглянуть на себя без зеркала, но осоловевший взгляд застыл в пустоте.
...А Андрей все больше и больше свирепел:
- Это не мой город! Это не Москва! Она изменилась!
И он остановился, пораженный воспоминанием о человеке в баре: то, как босс какой-то,
молчал, то вдруг глазки стали бегать, как крысы!
- Где мой брат, где мой брат?.. Где реальность?.. Я ищу тебя, Стасик, я ищу тебя! - дико
и хрипло закричал Андрей. - Я ищу тебя!
И оказался прямо перед стариканом в хорошем пиджаке. Лицом к лицу.
- Ты не Стасик случайно? - спросил сразу. - Ты не Стасик??
- А кто такой Стасик? - осторожно поинтересовался старик.
- Считался моим братом, учил меня уму-разуму, а сейчас - не знаю кто... Пропал... По
зеркалам только шмыгает, может быть.
- Ну-ну, - миролюбиво ответил старик. - А меня, между прочим, тоже Станиславом
зовут. Станислав Семеныч, могу представиться.
Андрей ошалело посторонился.
- Батюшки, вот оно что! Имя и отчество совпали, может, и остальное тоже совпадает.
Старикан поежился.
- Боишься? А хочешь я с тебя сейчас штаны сниму? А там видно будет!
Старикан от изумления раскрыл было рот, в который Андрею захотелось плюнуть, но в то
же мгновение он заметил, что выражение лица старикана кардинально изменилось: оно стало
хищническим, почти вампирическим, словно все лицо превратилось в оскал.
Андрей стал трясти его за пиджак.
- Ты что? Ты кто? Пенсионер или вампир? Или, может, ты мой отец?
Но вместо ответа на такие вопросы Андрей увидел широкую, слезящуюся улыбку,
расколовшую лицо старика, и лягушачий, просящий взгляд.
- Только не бей, не бей, ладно? - пробормотал старик. - Лучше пиджак возьми, и все
тут.
Взгляд его стал настолько умоляющим, даже глубинно-женским, жалостливым к себе, что
Андрей мгновенно стал внутренне относиться к нему как к женщине:
- Может, вас проводить, Стасик? И уложить в теплую постельку? Да? -
змеино-сочувственно высказался он.
- Креста на вас нету, - вдруг прозвучал вблизи голос простой бабки.
- Что пристали к старику? Помереть спокойно не дают людям!
Андрей сразу же остыл, словно его окатили холодно-нездешней водой. Но потом
опомнился.
- Не на мне креста нету, а на мире этом - на всем этом мире, вот так! - крикнул он
вслед бабке.
Старикана и след простыл, даже от его женственности пятна не осталось.
"Надо бы обрызгать это место духами, - подумал Андрей, - да духов нет".
На небе все темнело и темнело, неумолимо и безразлично. Андрей присел на скамейку. И
вспомнились ему глаза брата: большие и невинно-жуткие.
"Как это Алла его не зарезала, такого, а ведь они любили друг друга, особенно он. Все
говорил мне: "Лучше я умру, чем Алла".
Андрей вздрогнул: "Так и оказалось, впрочем... Хотя что я? Он же не умер. Он бы тогда
так в записке и написал: мол, жизнь опротивела, хочу на тот свет... Так нет ведь... Он явно
жив, но в каком смысле, и к тому же не хочет нас знать: ни меня, ни Аллу, никого и ничего.
Всех кинул".
И перед умом Андрея открылись вдруг глаза Станислава. Он вспомнил, что, по рассказам
матери, старый цыган, заглянув случайно в глаза трехлетнего тогда Стасика, со вздохом сказал:
- Большой шалун будет парень.
И с уважением отошел в сторону навсегда.
- Что буйствуете, товарищ? - раздался рядом голос милиционера, по старинке
употребившего это старомодное слово "товарищ".
Андрей снизу невзрачно посмотрел на него.
- В чем буйство? - только и спросил.
- А я откуда знаю, - спокойно признался милиционер. - Что вы тут разговариваете,
платите штрафуй все тут.
Милиционер слегка пошатнулся.
- Так денег нет.
- Брось ты, сколько-нибудь да есть. Дело в дружбе, а не в деньгах... Короче, отстегивай.
- Сто рублей только есть, - ответил немного приходящий в себя Андрей.
Подумал даже, что бить милиционера опасно, избиение при исполнении - дело
серьезное, могут найти, да и парня этого просто так не изобьешь.
- Ну, ладно, сто рублей тоже деньги. Давай, не мешкай. Рот не разевай.
Милиционер помял бумажку в потной руке и добавил:
- А как же ты домой-то доедешь? Ишь, на ногах не стоишь, как и я. На тебе десять
рублей сдачи и иди себе с Богом, - миролюбивое, даже отеческое, было заключение.
Андрей взял десятку и пошел.
- Смотри, на меня не обижайся, - выпалил ему в дорогу милиционер. А потом,
помолчав, добавил криком: "Будешь обижаться, арестую!"
Нил Палыч вошел тихо, никого не трогая. Лена открыла ему, потому что он постучал
по-своему: три стука, пауза и потом четвертый. Да и вибрации были его, нажатие же на кнопку
он отрицал. Лена была одна в квартире. Наступала ночь, потому и не спала.
Нил Палыч был в плаще, в очках, чуть сгорбленный. Но глаза смотрели настолько
дико-всепроникающе, с голубым мраком, что Лена обрадовалась.
- Не спишь, Ленок? - строго спросил старик. - О чем думаешь-то?
- А о том думаю, Нил, - резко выпалила Лена, - что я по судьбе вселенных всех
соскучилась. Все якобы хотят в небо, в небо, к Духу, к Первоисточнику. Правильно. Я там,
кстати, была. Не так уж близко, но все-таки. И вот что скажу: не только там, но и во Вселенной
нашей, и на земле особая тайна должна быть. Своя, глубинная, непостижимая пока и
отличающаяся в принципе от тайн Неба, может быть, скрытая для Него, для высших-то, что-то
невероятное, так что особый орган познания надо иметь, чтобы войти в эту тайну. Я чувствую
это интуитивно, а то все дух и дух, но ведь помимо этого есть глубины бытия, относящиеся
только к мирам, а не к духовному Небу. Я не говорю даже о Великой Матери, повелительнице
миров и материи... Я и плоть стала любить свою! Что-то есть сокрытое, помимо Духа.
- Ну пошла, пошла, ты все за свое, Ленок, - осклабился Нил Палыч. - Ты хоть меня
чайком напои. Бедовая!
И он по-отечески хлопнул Леночку по заднему месту и велел идти.
- Пополнела ты, тридцать лет, а красотой сияешь лунной и юной, - прошамкал он.
Лена не обиделась, она знала причуды Нил Палыча и их неявную скромность.
Прошли в кухню, к уюту, к варенью. За чаем Лена продолжала:
- Пусть миры будут сами по себе, а через нас Бог познает страдание и нечто
глубинно-земное, чего нет в сияющем центре Духа, а только, так сказать, в подземельях
Вселенной.
Нил Палыч вдруг строго посмотрел на нее.
- Ленок, хватит. Кому ты это говоришь? Старой потусторонней лисе Нилу? Приди в себя
и не грезь. Пусть смерть твоя тебе не снится!
Ленок опустила взор.
- Не замахивайся слишком далеко, Лен. Смотри у меня. Я по делу пришел.
- А что?
- Стася пропал.
И Нил Палыч быстренько за чаем и лепешками рассказал Лене, что произошло.
- Ну и что? - расширила глаза Лена. - Что тут экстраординарного?
Нил Палыч закряхтел.
- А вот ты послушай старого лиса и практика...
- Вы один из... - холодно-ласково возразила Лена.
- Ты права... Все было бы хорошо, - зашумел опять Нил Палыч, - если бы не одно
обстоятельство. Невидимый мир пошатнулся, Лена.
- Как так? - Лена даже вздрогнула и уронила на пол лепешку.
- В невидимом есть свои законы, Ленок. Хотя они гораздо более свободные, чем наши.
Но они есть. И вот я по некоторым чертам исчезновения Стасика усек, что в этих законах
появились прорехи, что возникла сплошная патология в том невидимом мире, который
окружает нас. Извращение на извращении, патология на патологии...
- Вот те на, - только пробормотала Лена.
- Мы и так, без этого, в этом миру, полусумасшедшие живем, - добродушно продолжал
Нил Палыч, откушивая медовый пряник. Его лицо скрывалось за сладкой улыбкой. - А после
такого сама знаешь, какие сдвиги могут у нас, здесь, произойти. Ведь оттуда все идет.
И Нил Палыч даже слегка подмигнул Лене. Наконец добавил:
- Я уже не говорю о спонтанности появления изображений в зеркале. Ведь так, ни с того
ни с сего, без соответствующих приготовлений увидеть, к примеру, свою собственную темную
сущность в зеркале, оборотную сторону... или еще что - так просто это не бывает... Конечно,
все знают, что зеркало связано с невидимым миром, но не так же грубо и прямо. В этих
феноменах на квартире Аллы много патологии.
Лена вдруг стала совсем серьезной и мрачновато поглядывала на Нил Палыча.
- Условия не соблюдены. Но главное произошло, когда я взглянул на себя.
Тут у Нил Палыча внезапно немного отвисла челюсть, и глаза растеклись страхом перед
самим собой.
- Ты знаешь, - хлебнув из чашки чайку, продолжил он, - в какие только зеркала я ни
всматривался. В себя, разумеется. И всегда появлялось то, что и должно было быть. Я своих
монстров знаю, - хихикнул старичок. - И вот, представь себе, Ленок, - тут уж глаза Нил
Палыча скрылись, как луна во время лунного затмения, - посмотревши в зеркало, там, у Аллы,
я увидел такое, что и описать невозможно! И это был я, мой образ на звездах и в будущем!
Лена впилась в него взглядом.
- Страшно, страшно, Ленок, встретить людям себя подлинного. Это тебе не черт глупый.
С ума сойдешь. Но я ведь, ты знаешь, все это воспринимал спокойно: ну, монстры, ну, нижние
воды, столица скверны, все ведь это в нас, людях, есть.
- Но это может быть чудовищнее чудовищного! - вскричала Лена. - Ведь их
приголубить надо, этих монстриков в нас, чтоб не бунтовали...
- Не в чудовищности дело, - один глаз Нил Палыча открылся, и в кухне повеяло
голубым небом, - а в патологии. Это был я и не-я. Сдвиг. Весь кошмар заключался в том, что я
увидел себя, превращенного в не-себя, в совершенно иное, бредовое существо, похожее скорее
на поругание всего, что есть реальность. Последнее особенно задело Лену:
- Ужас! - только и выдавила она.
- Правильно, дочка. Именно поругание реальности.
Другой глаз Нил Палыча тоже открылся, и комната, как почувствовала Лена, стала
малиново-голубой. - Давно пора ее... - прошептала Лена.
- Не спеши, не спеши, дочка. Много вас, молодых, торопливцев. Если каждый спешить
будет, особливо с реальностью...
- Молчу, молчу, - вздохнула Лена.
- То, что я увидел, не может быть. Обычно считается - зеркало говорит правду. Пусть
внутреннюю, но правду. А здесь получилось страшное, непредсказуемое, патологическое,
превращенье в грядущую правду. У молодежи вашей - Аллы и Ксюши - сумбур. Не поняли,
что произошло, но были близки к обмороку, нарцисски эдакие, только бы им на себя глядеть,
вот глянули - теперь запомнят. Ксюша-то бедная даже в теле сразу как-то уменьшилась, по
крайней мере духовно.
Лена нервозно закурила:
- И какой же вывод?
- И некоторые другие важные детали говорят о том же. Да, невидимый мир пошатнулся,
в него вошло нечто иное, чего не было до сих пор.
- Как умирать-то тогда, как умирать?!! - вдруг выпалила Лена.
- Увидишь тогда неописуемое, - сухо ответил Нил Палыч.
- А я заметила, Нил, что и вправду последнее время взгляд покойников стал меняться. И
глаза тоже.
Нил Палыч соскочил со стула.
- Я побегу! - вскрикнул, схватив что попало и бросив потом это на пол.
- Куда же вы теперь?
- К себе, к себе, Ленок, как и вы. К грядущим монстрам!
- Да ладно, успокойтесь. Не все в людях такое, - спохватилась Ленок.
В дверях Нил обернулся и, блеснув малиново-черным взглядом, строго сказал:
- Завтра к тебе Алла с Ксюшей придут делиться. Я еще с ними не говорил. Устал тут от
вас. Ты им о том, что я тебе рассказал, - ни-ни. Я сам им все подам, осторожно. Не пугай их.
- А Стася?! - выкрикнула Лена, когда Нил Палыч уже как-то бодренько спускался с
лестницы: лифтов он опасался.
- Стасик, что ж! Попался, как курица в супок. Хотел нырнуть как лучше, а получилось
как всегда. Ну, он не виноват.
И Нил Палыч громко бормотнул на прощание:
- Ты, Лена, особенно не грусти! Не то еще будет!
Лена и не думала рассказывать кому-либо о том, что в невидимый мир вошло что-то
грозное, во всяком случае иное.
"Хватит с нас этого мира, чтоб сойти с ума. Куда уж дальше, - подумала она. - И
значит, все-таки не в патологии или извращениях дело - это всего лишь деталь, мелкое
следствие. Главное - в другом... Брр... Не хочу умирать".
Но с глазами мертвых было, пожалуй, еще сложнее. Ленуся сама видела необычайное. С
некоторых пор все в покойниках стало меняться, даже их вид, если вглядеться, конечно. А
Леночка вглядывалась.
Она не так давно прочла у одной исключительной по силе русской писательницы такую
строчку: "Лицо мертвой стало до безумия спокойным".
"Как в точку смотрела. Поди, по моргам шлялась", - подумала Лена.
Именно это и поразило, когда она, еще до чтения книг проницательной писательницы,
увидела лицо покойного адвоката.
Спокойствие в нем было именно безумным. "Такое спокойствие может быть только, когда
тебя приговаривают к вечному отторжению и ты ничего уже сделать не можешь, - думала
она. - А может, я вру, на самом деле это спокойствие безумия необъяснимо. Не сможет понять
его и сам мертвец, пусть и в своем собственном сумасшествии".
Леночка тогда поежилась и даже вздрогнула. И на следующий день пошла проверять: так
ли это у других покойников.
Долго проверяла - месяц, другой. По возможности, конечно, по собственной
метафизической прыткости. А в этом ей было не отказать. Все искала и искала. И натыкалась на
одно и то же: ледяное окоченение безумия, высшая отрешенность, ведущая в никуда.
"А как же связь с предками, - мелькнуло в ее уме, - что они теперь нам скажут?"
Стою как дурак на дороге,
Впервые страшусь умереть.
Умру - и забросят Боги
В его ледяную твердь, -
вспомнила она стихи знакомого поэта о камне. Ленуся была пронзительна на чтение
мыслей мертвецов, не то что другие, и потому видела многое, включая взгляд закрытых глаз.
Но теперь от этих глаз шел бесконечный холод, исходящий из глубины отдаленного
бытия.
Однако ей попадались - взгляд, взгляд вовнутрь у нее был! - и другие мертвые, совсем
другие: иные были веселые, другие действительно небожители, просветленные, и даже совсем
необычайные. Это облегчало душу.
"Не все потеряно, - истерически думала она, - не все".
Но прорыв этого безумного спокойствия все же совершился. И от этого скребло на душе.
Вдобавок жалко было своих.
К тому же Лена чувствовала, что дело тут и не в них, а в чем-то до боли серьезном,
огромном, страшном, исподволь вошедшим в невидимый мир.
И мелкая дрожь проходила по телу, но в сердце было жутко и каменно. Потом исчезало.
Вскоре один случай чуть не добил ее, но в возвышенном смысле, конечно.
На этот раз не надо было шляться по кладбищам, а просто умерла бабка у подруги со
школьных лет. Ну, умерла так умерла.
Гроб с покойной поставили на день в одной из комнат квартиры, где и жила эта подруга,
Ася. Чтоб можно было прощаться с телом, кто хочет. Двери были для всех открыты. И Лена
пришла - из дружбы к Асе, хотя бабку и не знала. Пришла, посмотрела, поцеловала и ушла.
Цветики оставила на гробе.
На следующее утро Ася звонит вся в слезах: гроб с бабулей исчез. Нету его, и все. И
бабули нет!! "Мы туда-сюда, - плакалась Ася по телефону, - нигде их нет. К соседям
заходили. Те ругаются, ничего не знают..."
Ленуся была крайне удивлена происшедшим:
- Что за чертовщина, - пробормотала она.
- Ты все за свое, - обиделась Ася. - Никакая не чертовщина, а просто сперли,
сволочи...
И бросила трубку.
Дня через три Лена перезвонила и спросила:
- Ну как?
Сам веселый голос Аси говорил о том, что все в порядке.
- Нашли, - радостно объявила она. - На даче.
- Но почему и кто увез?
- Неизвестно. Да мы и не допытывались. Не нам знать, кто и для чего. Нашли, и слава
Богу. Уже похоронили. Как гора с плеч. А то совсем дико бы получилось. Милиция уже стала
вмешиваться. Орать. Целую.
- Подожди. А старушку-то хоть поцеловали? - слабым голосом произнесла Лена.
- А как же! Вообще расцеловали. Вся в цветах ушла под землю.
И Ася повесила трубку.
Но странность перемещения гроба и внешняя ненужность этого события навеяли на Лену
самые противоречивые мысли. Глубоко она задумалась, одним словом.
Однако жить все равно надо было. Больше всего ее парализовывал и поражал какой-то
нездешний и в то же время безумный покой на лицах мертвецов. Этот покой внутренне походил
на сумасшествие. Она чувствовала, что созерцаемый мертвец вот-вот проснется и дико
закричит. Во всяком случае, покойники казались ей на грани крика, даже визга, но никто не
переходил эту грань.
И она стала избегать мертвых. Только однажды попала на похороны старичка. Но тут
произошел конфуз: ей показалось, что старичок подмигнул ей, весьма лихо и непонятно.
"Невидимый мир ошалел", - подумала она тогда.
Здесь как раз Нил Палыч и подвернулся.
Вот и дверь, ведущая в квартиру Лены Дементьевой. Алла подошла к ней, забыв о своем
существовании. Но Ксюша все помнила. И она была рядом.
Алла чуть-чуть не ущипнула Ксюшу.
- Помни, Ксю, что Нил не хочет, чтоб мы исследовали... и искали. Но не мы будем
искать, а попросим Лену или кого-нибудь из ее окружения. С нас и спроса по большому счету
не будет - нас как бы и нет.
Ксюша сморщилась.
- Это их нету, а мы есть.
Алла нажала на звонок, словно это был мозг мертвого Станислава. Леночка открыла.
- А, это вы... Входите, родны
...Закладка в соц.сетях
