Жанр: Драма
Цветущая, как роза
...мости от
строптивой стихии. И каждый вечер, подобно дыму жертвенного костра,
восходит к небесам наша молитва благодарности за каждый благополучно
прошедший день нашего пути. Молитвы наши не могут омрачаться песнями этих
безбожных парней. Это богохульство.
Мы с Натаниэлем начали регулярно посещать вечерние молитвы, которые
устраивал мистер Томас на мужской половине. И довольно часто до наших ушей
доносились обрывки песен, интригующих своей незавершенностью. Мы даже
иногда задерживались у дверей своей каюты или же оставляли дверь
неприкрытой, готовясь отойти ко сну, чтобы уловить недослышанные слова.
Порой слышимость была превосходной, и однажды после особенно колоритного
куплета, Натаниэль сказал, будто в чем-то извиняясь:
- Не надо забывать, что матросские песни являются результатом долгих
лет одиночества и оторванности от дома, желаний, которые не находят своего
удовлетворения. Для меня как для исследователя языка и человеческой
природы они представляют интерес. Но если они оскорбляют твой слух,
Филипп, ты можешь прикрыть дверь.
Но мои мысли и чувства не имели ничего общего с оскорбленностью.
Каждый из этих грубых парней, вожделенно орущих песенку про какую-нибудь
Мэри с белоснежной грудью, рисовал в своем воображении какую-то реальную
женщину, которую он желал так же страстно, как я желала Линду. Я вполне
мог бы всей душой присоединиться к этому вокальному проявлению рвущейся
наружу невоплощенной страсти. Когда Ломакс вынес свой приговор, я поймал
взгляд Натаниэля, в котором смешались юмор и смущение, заставившие его
поспешно отвернуться.
- И что вы предлагаете мне предпринять? - спросил он.
- Поговорить с хозяином, - с готовностью ответил Эли. - Попросить его
не выдавать матросам эль и ром до конца нашего путешествия. Предложить ему
отдать приказ о том, что любая песнь должна быть только во хвалу и с
мольбой к тому, кто правит волнами и ветрами, в чьих руках судьбы тех, кто
отважился пуститься в путешествия морские.
- Я могу это сделать, - задумчиво сказал Натаниэль, - но, друзья мои,
вы должны отдавать себе отчет в том, то это будет только просьба, а не
приказ. Хозяина с его кораблем и командой наняли для того, чтобы он
доставил нас как можно более безопасно в бухту Салем. Что пьют и что поют
его люди, нас касаться не должно.
- Разве не касается солдата, - взорвался мистер Томас своим протяжным
уэльским акцентом, - если он услышит открытый призыв к предательству
короля? А мы, солдаты Господа, присягнувшие ему на верность, по вашему
мнению должны не проявлять подобной преданности нашему небесному монарху?
Нет уж! И если вы сомневаетесь в силе своих слов, мистер Горе, пришлите
хозяина сюда, мы повторим ему в глаза, все, что вы только что слышали.
Натаниэль поразмыслил и сказал:
- Сначала я сам поговорю с ним, а если это не возымеет эффекта, я
приведу его к вам.
Когда они удалились, Натаниэль повернулся ко мне с таким удрученным
выражением, которого я никогда еще не видел на его лице, и сказал:
- Я с большим сожалением начинаю постепенно осознавать, Филипп, что
не подхожу нашему обществу, потому что пытаюсь проповедовать терпимость и
верю в то, что человек пожинает результаты собственных деяний и чтит
Господа Бога так, как ему представляется правильным. Я тем самым поставил
себя в ложное положение. Я никогда не стану главой второго поколения
пилигримов. Я...
Он быстрым шагом направился к свой койке и, пошарив под одеялом,
достал маленькую книжечку в коричневой обложке, сшитой обычными нитками.
Он резким движением пролистал страницы рукописи:
- Послушай-ка вот что... это написано в прошлом году одним моим
другом, которого уже нет среди нас, упокой Господь его душу...
Он начал с упоением декламировать:
О если б смерть быть в силах обмануть,
Ласкал бы я веками твою грудь,
Столетия помчались бы, как дни,
Столь сладки были б прелести твои
дальше:
...В могиле темной, неуютной
Найдешь плоть девы неприступной,
Но сбереженная невинность
Уж отдана земле на милость.
И ты отдашь земле во власть
Свою бушующую страсть.
Вдали от страха и страданий
Уж не познать тебе лобзаний.
И наконец:
Но раз не суждено самим
Нам хода жизни изменить,
Предав себя страстям земным,
Обрати внимание на "страстям земным", Филипп. Я восхищаюсь этими
стихами, я считаю эти строки великими. Но в кубрике редко попадаются
большие поэты, там довольствуются такими поэтическими перлами, как
"Белоснежная грудь Мэри" или "подставляй свои губки". И зная это, имею ли
я право отвергать способ, которым бедняги-парни воплощают вечную тему?
Если я заведу этот разговор, если не захочу пойти против мнения общества,
я предам свои убеждения. Помоги, мне, Филипп. Что бы ты посоветовал?
- Они принимают это слишком близко к сердцу, высказал свое мнение я,
что часто случается с людьми, когда речь идет об их долге перед Богом.
Может, вам просто стоит предложить, чтобы матросы пели потише...
- Наверное, так и придется сделать.
Он одернул свой сюртук и быстрой нервной походкой вышел из каюты.
Оставшись один, я взял книжку со стихами. Она вся была исписана
аккуратными черными буквами и проникнута эротическими настроениями. И тут
я наткнулся на следующие строки, написанные на отдельной странице.
Как влагой полнится иссохшая земля,
И ветер нам несет прохлады облегченье,
Так будешь ты поить, любимая моя,
Меня любви нектаром, радостью влеченья.
Они задавали тон всему маленькому томику, и почитав затем с полдюжины
стихов, я просто обезумел от боли. Подняв воротник пальто, я вышел на
палубу и остановился, опершись на борт и вглядываясь в темноту ночи.
Западный ветер, который так будоражил зимой автора прочитанных мною
строк, тормозил ход судна, которое с трудом продвигалось вперед. Мягкие
воздушные волны нежно касались моих щек, над головой по небу проплывали
тонкие темные облака, закрывавшие луну. Думая о Линде и мучая себя мыслями
о том, что каждую ночь она находится в объятиях Эли, я даже не услышал
мильтоновского гимна "За благодать его мы страждем", доносившегося из
нижней мужской каюты. В этот момент я вздрогнул от удивления при виде
женщины, бесшумной тенью приблизившейся ко мне и облокотившейся на перила
борта рядом со мной. Повернув голову как раз в тот момент, когда луна
выглянула из-за облаков, я увидел Линду с капюшоном, откинутом на плечи, и
развевающимися на ветру волосами. Облака внезапно снова погасили лунный
свет, чему я был очень рад, потому что лицо мое могло выдать мои чувства.
Она оперлась локтями на перила и положила подбородок на открытые
ладони. Через несколько мгновений я уже достаточно овладел собой, чтобы
спокойно проговорить:
- Что ты делаешь здесь, Линда?
- Я покинула собрание, - ответила она. - Там очень душно, я чуть не
упала в обморок.
- Принести тебе стул?
- Нет, спасибо, Филипп. Сейчас уже все в порядке. Ветер поменялся, не
так ли? Сегодня воздух пахнет весной.
- Но это не ускоряет хода судна, - заметил я.
- Тебе хочется, чтобы путешествие закончилось поскорее?
- Очень. А тебе?
- Не совсем. Это все как сон. Когда мы сойдем на сушу, все начнется
сначала.
Тут мне пришло в голову, что, проводя ночи в женской каюте, она
свободна от Эли. Между нами было столько невысказанного, столько такого,
что мне хотелось бы спросить, что, пытаясь сдержать себя, я снова
отвернулся и начал вглядываться в темноту морской дали. Гимн внизу смолк,
и внезапно наступившая тишина взорвалась веселыми, хотя и не без
завывания, звуками скрипки и голосами матросов, затянувшими "Подставляй
свои губки".
Я почувствовал, как Линда вся сжалась и сказала приглушенным голосом:
- Я думала, что они больше не будут петь.
- Мистер Горе как раз пошел уладить это дело, - ответил я. - Что
касается меня, мне этого будет не хватать.
- Собрание уже, наверное, подошло к концу, - невпопад пробормотала
Линда. - Нужно идти. Спокойной ночи, Филипп.
Вот таким было мое свидание с моей любовью в ночь, когда дул западный
ветер.
Я еще недолго оставался на палубе, и когда наконец собрался уходить,
три высоких фигуры вышли из кубрика. На палубе матросы взялись за руки и
направились ко мне, отчетливо и старательно насвистывая в темноте
"Подставляй свои губки", бесшабашная мелодия взлетела и затухала. И тут
они увидели меня. Песня оборвалась.
- Спокойной ночи, мистер, - сказали они почти в один голос.
Я ответил им:
- Спокойной ночи, - и отошел от борта.
За спиной я услыхал взрыв смеха и через секунду свист возобновился.
Это была мелодия песенки "В пьяном месяце мае тебе покрепче обнимаю".
Я спустился вниз, чтобы дождаться Натаниэля и узнать результаты его
миссии.
Оказалось, что капитан пообещал поговорить с людьми, но при этом
заметил Натаниэлю, что они, так же как и он сам, будут рассматривать это
как неоправданное посягательство на их свободу. А пока они исправно
выполняют свою работу, быстро и с готовностью подчиняются приказам и не
жалуются на тяжелые условия и скудный рацион, они могут рассчитывать на
право распоряжаться своим свободным временем по своему усмотрению. Я не
сомневаюсь в том, что Натаниэль не стал настаивать на своем с большой
убедительностью, и совершенно не удивился, услышав на следующий вечер то
же самое громкоголосое пение.
На следующий вечер я пошел на службу, потому что в течение дня мне
мак и не удалось увидеть Линду. По крайней мере, я мог сидеть там и, не
обращая внимания на завывающие интонации мистер Томаса со всеми его "ф"
вместо "в" в утроенном количестве, любоваться Линдой, сидевшей среди
женщин с покрытыми головами. Гимны, псалмы и молитвы служили всего лишь
фоном для моих мыслей, в голове моей при виде Линды рождались стихи. На
этих собраниях никогда не читались те части Библии, которые мне особенно
нравились. Я отдал бы все пламенные изобличения пророков, все бесцветные
увещевания святого Павла за одну лишь простую строку: "Любимая моя как
ветвь розы". Время от времени, опуская голову, чтобы не привлекать
внимание своим неотрывным взглядом, я продолжал мечтать о ней и сердце мое
кричало: "Линда, Линда, Линда!" столь неистово, что порой я задавался
вопросом, почему она не слышит этого призыва и не оборачивается ко мне.
И каждая пауза в наших молитвах и песнопениях заполнялась завываниями
голосов и скрипки, несущимися из кубрика, причем расстояние делало эти
звуки такими жалобными, будто похотливые залихватские песни были
страданиями по утраченному.
Когда прощальное "аминь!" завершило бесконечную службу, я встал и
заковылял к выходу. Натаниэля нигде не было, и я направился в свою каюту,
где разделся и прилег почитать при свете лампы, закрепленной на рундуке.
Через некоторое время появился Натаниэль. Кивнув головой в знак
приветствия, я с удивлением заметил какое-то неопределенное выражение его
лица: одновременно удивленное и серьезное, озадаченное и взволнованное.
- Филипп, мальчик мой, - сказал он. - Когда ты описывал мне Эли, ты
не совсем отдал ему должное.
- О, - с нескрываемым интересом произнес я. - Что он сотворил на этот
раз.
- Он поставил на колени весь экипаж, за исключением капитана и
вахтенного.
- Избив их до полусмерти? - пошутил я.
- Не иронизируй, - серьезно ответил Натаниэль. - Я не безграмотный
матрос, Филипп, но он заставил меня трепетать от ужаса своим описанием
ада. Видит Бог, в этом парне есть какая-то сила. Воздействовать на
матросов нелегко, они смеялись, отпускали шуточки, кричали. А один вдруг
заорал: "Так ты и есть Мейкерс? Ну, если бы у меня была такая красотка
жена, как у тебя, я бы сейчас занимался совсем не человечьими душами.
- Полагаю, Эли повалил его, - злорадно сказал я.
- Нет. Он сделал глубокий вдох и взревел: "На смертном одре и в
судный день, имеет ценность только душа людская, а не женская плоть, друг
мой". Тут я начал украдкой прислушиваться, юный мой друг, к тому, что он
будет говорить, и стал наблюдать за его действиями. Ему удалось добиться
полной тишины, и он начал говорить об этом утлом суденышке, барахтающемся
в суровой морской стихии, кажущейся такой великой и грозной, а на самом
деле являющейся не более чем капелькой на длани Господней. Он говорил о
том, что смерть ожидает нас, некоторые могут даже завтра встретить свой
последний час, и произнес цитату о расплате за грехи так, что слова просто
ожили перед нашими глазами. Я послушно преклонил колени, когда он сказал:
"давайте помолимся о прощении Господнем и о милости всевышнего". А ведь он
намного моложе меня и вовсе не так опытен, он не проповедник и не
священник. Что ты думаешь по этому поводу?
- Он всегда был таким, - пробурчал я, вспоминая те дни, когда я тоже
находился в плену его голоса и взгляда. - Он, бывало, так внушительно
говорил с людьми в кузнице, что они в конце концов решались пойти к моему
отцу. Видишь ли, Натаниэль, у него в голове только две идеи: что люди
должны возделывать землю и что они должны чтить Бога. Вся его сила
воплощается именно в них.
- А моя улетучивается, как я погляжу. Меня интересует много вещей, но
не думаю, что хоть одной из них я мог бы принести себя в жертву. А ты?
- Наверное, одной - да. Но она совершенно не относится к Богу.
- Ты молод, Филипп. Смерть еще не стучит в твою дверь - хотя Эли
заставил нас почувствовать ее близость. Но когда лучшая половина твоей
жизни останется в прошлом, Бог становится противоядием мысли о смерти.
Сказав это, он снял сюртук и расстегнул воротничок. Затем брюки его
упали на пол, и он освободился от них. Когда он наклонился, чтобы поднять
их и как обычно аккуратно и тщательно сложить, я обратил внимание на
худобу его ног. Это были ноги старика - "иссохшие члены", как писал
Шекспир. Оставшись в одной рубашке, которая свободно болталась на нем,
Натаниэль нырнул под подушку и вытащил маленькую книжечку с рукописными
стихами.
- Только одна, - тихо сказал он, - только единственная вещь на земле
имеет настоящий смысл.
И он начал читать голосом, который и сегодня стоит у меня в ушах:
О, смертные, смотрите и внемлите,
Обрел здесь рыцарь вечную обитель,
Свои отдав бесстрашие и мощь
В обмен на смерти благостную ночь.
Так после дня приходит час заката,
Твой день недолог, короток твой век;
Услышав звон прощального набата,
В могилу ляжешь, гордый человек.
Он захлопнул книжечку и стоял, словно взвешивая ее на ладони.
- Все остальное - суета, - печально заключил он и с этими словами
направился к открытому иллюминатору.
Как только я понял, что он намеревается сделать, я издал громкий
крик, который заставил его остановиться и повернуться в уверенности, что
со мной случился по крайней мере удар. За это время я успел вскочить с
койки, преодолеть расстояние до иллюминатора и выхватить у него книгу.
- Дурак! - вырвалось у меня. Я совершенно забыл про его почтенный
возраст и про то, сколь многим я ему обязан. - Вы присоединились бы к тем,
кто крушил церкви и срывал кресты по приказу Кромвеля? Что вам сделала эта
книга? В ней заключены мысли людей, которых не опровергнуть самому Эли.
Дайте ее мне, и вы ее никогда больше не увидите. Я скорее отправлюсь в ад
в компании Рали, Ватта и Марвелла, чем на небеса с Эли.
Ночной воздух прохладой обдавал мои ноги, и я поспешил скрыться под
одеялом со своей добычей.
- Ты не слышал его, - это все, что сказал Натаниэль.
- Я слушаю его с десяти лет, - небрежно бросил я. - Простите мою
непочтительность, сэр. Я не подумал. Но откровенно говоря, я поражен, что
такой человек, как вы, который не раз смотрел в лицо смерти - если верить
вашей книге - и не дрогнул, поддался на его болтовню.
И тогда Натаниэль сказал нечто такое, что я вспомнил через некоторое
время и понял, насколько это верно.
- Перед лицом опасности, Филипп, человек настолько озабочен тем,
чтобы найти способ избежать ее, что он и не узнает ее ужасного лика. Но
сегодня, когда говорил Эли, я познал, что такое стоять перед пропастью и
чувствовать, как уходит твое дыхание. А ведь это испытывает каждый
обитатель зловонного бедлама.
Позже, оглядываясь назад, я представлял себе, как в ту ночь он
чувствовал прикосновение ледяной костлявой руки на своем плече и знал, что
на этот раз не избежать зрелища того, что он называл ужасным ликом. Но в
то время я был озабочен разжиганием своего отвращения к Эли, который
положил конец пению и объявил невинные, с любовью написанные строки
смертным грехом, Эли, который, разглагольствуя о небесах, мог думать
только о преисподней. И новое отношения Натаниэля к Эли, проникнутое
уважением и даже благоговением, ранило меня и мучило не меньше, чем зубная
боль.
Затем наступило время штиля. День за днем солнце палило с неба,
которое походило на голубую тарелку, и было таким же неподвижным, как и
маслянистая морская гладь, на которой стоял наш корабль. Благодаря
предусмотрительности Натаниэля, мы были обеспечены достаточным количеством
провизии и воды. Но в эту невероятную погоду все казалось возможным, даже
вероятность того, что это раскаленное безмолвие может продлиться месяц и
дольше. Поэтому в наш рацион были внесены строгие ограничения. Нервы
путешественников, страдавших от скученности, волнений о будущем, а также -
я полагаю - суровой религиозной атмосферы на борту "Летящей на запад",
были напряжены, хотя можно было валяться, ни о чем не думая, глядеть на
опустившиеся паруса, в тщетной надежде увидеть, как они взлетают и
наполняются ветром. Женщины громко переругивались, мужчины молились с
упорством, которое казалось почти угрожающим.
Эли не делал секрета из того, что на борту, по его мнению, есть Иона,
в настоящем случае представленный в лице трех Свистунов. Они нерегулярно
посещали собрания. Они не прекращали петь и свистеть, иногда
несознательно, как я думаю, сбиваясь на запретные мелодии и сразу же
замолкая, завидев вблизи кого-либо из старших. Они не относились ко мне
как к старшему, почему я имел честь быть свидетелем следующего.
В последнюю ночь штиля я не пошел на службу. Меня утомила
монотонность шепелявых прошений мистера Томаса, обращенных к Всевышнему по
поводу ветра. Линду я видел днем и при более веселых обстоятельствах. В
прохладе раннего вечера они с Джудит играли в углу палубы с малышкой Бетси
Стеглс. Я же наблюдал за ними, сидя на куче свернутых канатов. Линда сняла
свой плащ, и хотя это нелепый чепчик, который полагается носить замужним
женщинам, скрывал красоту ее волос, хотя платье ее было некрасивым и
поношенным, она была как никогда с тех далеких времен похожа на Линду из
Хантер Вуда.
Когда все члены общества забились в тесную каюту, чтобы уже
четырнадцатую ночь возносить молитву Господу, который правил волнами и
ветрами и мог наполнить паруса и помчать нас к земле обетованной, я вышел
на палубу, занял свое место в углу на куче канатов и увидел трех цыган,
которые остановились возле борта неподалеку от меня. Я мог слышать все,
что они говорили.
- Ну что, посвистишь? - спросил Саймон. - Но ты знаешь, что это
значит: живешь на год меньше.
- Значит я уже лишился двух лет, - ответил Ральф, немного нервно
рассмеявшись. - Я потерял их в Гвинее и на Бермудах. Но, черт с ним, можно
еще раз. Нечего пить, не с кем подраться. Если это будет продолжаться до
конца жизни, то я буду рад его приблизить.
- Возьми лучше два моих, - торжественно предложила Джудит. - И
сохрани свои.
- Нет. Если я не отдам свой год, я не смогу свистеть. В те разы,
когда я свистел, - утонуть мне сейчас же, - если паруса не наполнились еще
до того, как затихло эхо. Ладно, отдаем каждый по году. Теперь повернись
немного, Джудит. Ты еще совсем лицом к Западу. Ну вот, так лучше.
Затем с полным осознанием серьезности ситуации он начал задавать
вопросы и одновременно подсказывать ответы, которые подхватывали те двое.
- Кому мы свистим?
- Мы свистим ветру.
- Мы просим легкий бриз или ураган?
- Ни бриз и ни ураган, просто хороший морской ветер.
- Чем мы платим?
- Мы отдаем по последнему году нашей жизни, ведь мы еще молоды.
Затем четко и пронзительно, как целый выводок дроздов, они начали
свистеть. В этом свисте не было мелодии, это был протяжный звук, которым
люди обычно зовут заблудившихся собак. Сначала я был удивлен и
заинтригован. Когда призывные нотки полетели к западу, на меня нашло некое
затмение, в которое меня повергли серьезность и убежденность этих людей, и
на какое-то мгновение я даже представил себе, что где-то в далеком уголке
небесной глади несговорчивый ветер поднимает голову, прислушивается и
покоряется. Я уже было ожидал, что он примчится, с ревом налетит на
"Летящую к западу", и задрожат снасти, надуются пузатые паруса. Но ничего
подобного не произошло. Когда затих последний пронзительный звук и
наступила тишина, до меня долетела размеренная мелодия гимна Пилигримов:
Владыка наших чувств, огонь нашей любви,
Ты тень в пожаре дня, ты светоч наш в ночи.
Веди ж своих людей.
В два часа утра мы проснулись от внезапного движения судна,
непривычного после долгого оцепенения. Мы с Натаниэлем повернулись друг к
другу, зашевелились и пробормотали, что это ветер. Старшие в полдень
созвали специальный совет и вознесли Господу благодарность за то, что их
молитвы были услышаны. Ральф Свистун, записавший на свой счет еще один
вызов ветра, расхаживал, покачиваясь, с гордым видом, будто все знал, но
был слишком мудр, чтобы сказать это.
Итак, прекрасным июньским утром мы благополучно прибыли в бухту
Салем.
Приехали в Салем мы в очень интересное время, и хотя для нас это был
просто порт прибытия, стоит остановиться на царившей там атмосфере. Война
с индейцами, известная как война короля Филиппа по имени индейского вождя,
который проявлял особую активность, к тому времени уже завершилась. Она
дорого обошлась поселенцам, потерявшим немало жизней и средств. Погибли
шестьсот мужчин из колоний Новой Англии, число убитых женщин и детей
оставалось неизвестным. Количество сожженных жилищ и построек достигало
тысячи двухсот. Тринадцать поселений были стерты с лица земли.
Но для индейцев эта война была не просто смертью и разрушением, а
полным уничтожением - по крайней мере, так нам сказали. Уже позже мы
узнали, как смертельно жалит раненая змея. Но на первый взгляд, у
колонистов были основания поздравить себя с победой. Исчезли целые
племена, и причем самые воинственные. Мне доводилось слышать сведения,
согласно которым война унесла около трех с половиной тысяч отважных
воинов, оставив в живых лишь самых прирученных, укрощенных цивилизацией и
христианством. В Салеме жили индейцы, но сдержанное недружелюбие, с
которым к ним относились до войны, сменилось теперь подозрительностью, и с
наступлением темноты они были обязаны убираться в свои жилища и не
появляться на улице до утра. Ночной патруль, делавший обходы в темное
время суток, задерживал индейцев, нарушавших этот порядок.
Но влияние войны проявлялось главным образом не в количестве погибших
или покорности побежденной нации: оно чувствовалось в поведении тех, кто
победителем покинул поле боя. Они относились к этой войне, как это
свойственно всем пуритански настроенным набожным людям, как к наказанию,
ниспосланному на них Господом Богом за то, что они служили ему с
недостаточным самоотречением. Поэтому к моменту нашего прибытия Салем
переживал время бурного религиозного возрождения. Привлекательная
прическа, платье с короткими рукавами, пропуск службы без уважительной
причины практически неизбежно вызывали порицание или даже наказание. Даже
дети подвергались порке при повторном нарушении правил поведения в церкви.
В первое воскресенье после нашего прибытия я с удивлением увидел серьезных
крошек, толпившихся в углу церкви под зорким наблюдением особы женского
пола, которая, по моему мнению, как нельзя более соответствовала своей
роли: ее строгость повергла бы в трепет даже самых набожных прихожан.
Все это пролилось бальзамом на душу Эли, Оливера Ломакса и Мэтью
Томаса. Они были просто восхищены Салемом, и я подумал, не решили они в
этом остаться, что дороги там уже были по крайней мере протоптаны,
работали магазины. Порой в ночи, перед тем как отдаться во власть сна, я с
ужасом рисовал себе картины предстоящих нам испытаний: рек, которые нужно
было переходить вброд, неприступных горных вершин, которые нам предстояло
преодолеть, прежде чем достичь того места, которое Натаниэль описал в
своей разведывательной экспедиции как "благодатная плодородная местность
вблизи источника воды, открытая южным ветрам, с жирной богатой землей,
обильной растительностью, достаточным количеством древесины и во всех
других отношениях благоприятствующая плодотворному труду, щедро
воздаваемому местной природой.
Но Эли, по крайней мере, - а именно за Эли мне нужно было следовать,
- несмотря на свое благоприятное мнение
...Закладка в соц.сетях
