Жанр: Драма
Цветущая, как роза
...нием на свет Чарльза. Никто в доме,
казалось, ни о чем, кроме этого ребенка, и думать не мог. Даже мадам Луиз
не хватало времени для меня, и я все больше и больше времени проводил
среди слуг и дворовых. Я быстро рос, а поскольку моя больная нога не
поспевала за остальными членами, тело мое оказалось безобразно
искривленным, даже голова кренилась влево. Я был невероятно невежествен,
не умел ни читать, ни писать, и далеко не всегда был достаточно чист. Без
сомнения, я был совсем непривлекательным ребенком.
И вот настало утро, которому суждено было изменить всю мою жизнь.
Было лето. Помню, как кусты боярышника, заполнявшие наш парк, оделись в
белоснежное цветение, а розовые малиновки прихорашивались в канавах. Я
бродил по двору, бесцельно проводя еще один час еще одного дня, когда грум
Сэм вышел из конюшни, ведя за собой двух лошадей.
- Куда ты идешь? - спросил я.
- В кузницу, - пояснил он, отмахиваясь от лошади, тыкающейся носом в
его плечо.
- А мне можно с тобой? - вдруг спросил я.
- Ага, - ответил он и поставил ногу на подставку.
- Тогда помоги мне влезть, - сердито произнес я.
- Боже милостивый, да я совсем забыл, - он легко поднял меня, и я
уселся на широкую лошадиную спину.
Мы ехали трусцой друг за другом по полевой тропинке, затем выехали на
дорогу, обогнули церковь, пересекли лужайку и подъехали к кузнице. Шед
подошел к двери - загорелый человек, худощавый, но мускулистый, как
породистая гончая, на нем была голубая кожаная куртка без рукавов, пот
струился по его лбу, спутывая курчавые волосы.
- Доброе утро, Сэм, чертовски жарко, - сказал он и тут увидел меня. -
Твой мальчишка?
- Мастера Филиппа, - излишне поспешно произнес Сэм, и я болезненно
осознал, что даже конюху показалась обидной возможность иметь такого сына,
как я.
Но Шед поднес свою огромную ладонь ко лбу и сказал:
- Доброе утро, сэр.
Я чуть не упал в обморок от удивления. Никто никогда не называл меня
"сэром". Презрение моего отца ко мне было настолько хорошо всем известно в
поместье и во всей деревне, что моим уделом было пренебрежение со стороны
всех, впрочем у особо добросердечных оно было замешано на жалости.
Вдохновленный, я соскользнул на землю без всякой помощи и вошел в кузницу.
Сэм ввел туда лошадей вслед за мной, привязав поводья к кольцам, вбитым в
стену, затем он как-то неуверенно взглянул на меня, помялся минуту-другую
и, пробормотав что-то об еще одном поручении, зашагал прочь через лужайку.
Я хорошо знал, что это было за поручение, - посещение пивной, и ему не
стоило ни а секунду задерживаться из-за меня. Я был вполне доволен тем,
что остался наедине с Шедом. Я наблюдал, как он взял брусок железа,
разогрел его, придал ему форму при помощи щипцов и молота, охладил и
приложил его, все еще дымящимся к копыту, которое он положил себе на
колено.
- Это больно? - спросил я.
- Не больнее, чем вот так, - ответил он и потер кончик одного из моих
локонов кончиками пальцев. - Копыто - как волосы.
Когда он потянулся к мехам, я сказал:
- Я справлюсь с ними, - и проковыляв вперед, начал работать, опершись
для равновесия своей короткой ногой на кучу металлических обломков.
Я поймал внимательный взгляд Шеда. Наконец, после нескольких
малозначащих замечаний он поинтересовался:
- С твоей ногой что-то пробовали делать?
И я рассказал ему о гирях, которые носил, о посещении лондонского
врача. К этому времени лошади были подкованы, и Шед, вытерев руки о
фартук, потянулся к полке и достал оттуда кружку, а также немного хлеба и
сыра на деревянном подносе.
- Хочешь перекусить? - спросил он.
И я, который был по крайней мере накормлен так, как не мог мечтать
жни один мальчишка, кивнул, потому что мне очень хотелось разделить с ним
что-то и продлить эту первую настоящую беседу в моей жизни.
- Глотни первый, - предложил он, подтолкнув кружку по скамье в мою
сторону.
Для меня этот крепкий темный эль был вином причащения, и я сделал
глубокий глоток. Он был крепче любого домашнего напитка, подаваемого на
кухнях поместья, и, наверное, поэтому у меня развязался язык. Или, может,
тут проявилась необычная симпатия к этому человеку. В любом случае, я сам
не заметил, как начал рассказывать о своих горестях и ревности, о том, как
обращается со мной отец и насколько пуста моя жизнь. Шед дал мне
закончить, и, стряхнув крошки со своей бороды задумчиво погладил ее рукой
несколько раз. Наконец он произнес:
- Пройдись-ка до двери, вон туда.
Я поднялся и пересек помещение.
- Ммм, - пробормотал он, не раскрывая рта. - Короткая нога - это
короткая нога, и я тут не знаю никакого лечения. Но не пойму, почему тебе
расти таким перекошенным из-за нее. Дай мне свой туфель.
Я снял грубый кожаный башмак с выцветшей медной пряжкой и положил ему
на руку. Носок был совершенно изношенным в том месте, где я касался им
земли, а каблук был новым, будто только что от сапожника. Он повертел
башмак в своих богатырских руках, затем взял кусок железа, раскалил его,
отбил молотом до тонкой пластины и загнул на концах так, что он стал
напоминать полозья колыбели. В каждом конце он сделал отверстие и окунул
эту штуку в воду. И в этот момент вернулся Сэм.
- Все готово, - сказал Шед.
Сэм отвязал лошадей, вывел их из кузницы и, оглянувшись, бросил мне
через плечо:
- Пошли.
- Я останусь здесь.
- Ну и как ты собираешься возвращаться? Я не приеду за тобой.
- Я доберусь, - ответил я.
- Ладно.
Он взгромоздился на одну из лошадей и зацокал прочь. Шед выудил из
воды кусок железа, приложил его одним концом к носку моего башмака, другим
- к каблуку и прочно прибил. Затем пощупал пальцами подошву изнутри в
поисках острых гвоздей, взял свой инструмент и выровнял их.
- Надень-ка, - сказал он. - По-моему, так должно быть получше.
Я туго застегнул пряжку башмака и встал. Сперва ничего не получалось,
потому что я норовил ступать по-старому - опираясь на носок. Но после
нескольких попыток я наловчился, и стало лучше, будто случилось чудо. Я,
раскачиваясь, шагал по кузнице, сходя с ума от радости. Изгибания и
искривления, которыми сопровождалась моя походка в прошлом, что искажало
все мое тело, стали больше не нужны, и я мог просто стоять ровно, одной
ногой на подошве своего башмака, другой на прочном железе.
- О, благодарю вас, - закричал я. - Ничего более чудесного со мной
никогда не происходило. Это волшебство! Я очень вам благодарен. И мой отец
заплатит вам. Он дал много денег тому человеку в Колчестере и доктору
Форстеру, я знаю, что много. А они ничего не сделали. Он заплатит вам.
Шед смотрел на меня своим ясным довольным взглядом, но при упоминании
о моем отце лицо его исказилось гримасой.
- Мне не нужны его деньги, - сказал он как-то озлобленно. - Любой
человек, кроме пьянчуги и бабника, мог додуматься до этого уже
давным-давно.
- Вы не любите его? - быстро спросил я.
- Мне не следовало этого говорить, - пробормотал Шед.
- О, я сам не люблю его. Но он будет очень доволен.
- Может быть, - произнес Шед.
Я пешком ковылял домой. Две мили через заросли боярышника, три мили
по полям вдоль невспаханной межи - так далеко своей жизни я еще не ходил.
С меня градом катил пот. Но я гордо шагал, стараясь держаться прямо, чтобы
в один день исправить ущерб, нанесенный моему телу за все эти годы.
Даже сегодня я не могу равнодушно вспоминать сцену своего возвращения
домой. Отец расхохотался, увидев меня! Теперь-то мне все стало понятно.
Понятно его глубокое разочарование, источником которого служил я, - и это
при его неимоверной гордости силой и отвагой своей и своих предков.
Наверное, мне следует не только понять, но и простить его. Но я не сделаю
этого. Он стоял тогда передо мной, вросший в землю своими огромными, как
башни, ножищами.
- Так в конце концов оказалось, что это дело кузнеца! - И рассмеялся.
Вся моя любовь, которую я когда-либо испытывал к нему, давно уже
увяла под его ледяным презрением, но до этого дня я еще таил нечто вроде
скрытого восхищения человеком, который был всем, чем хотел бы, но не имел
надежды стать я. Теперь же, видя его перед собой с лицом, сморщенным
гримасой смеха, я чувствовал, как угасали во мне последние остатки
восхищения, оставляя только ненависть.
В то утро я узнал: нет никакой неизбежности в том, что сильные и
здоровые презирают слабых и калек. Шед Вуди был такой же мускулистый
здоровяк, как и омой отец; и своим мальчишеским сердцем я почувствовал,
что он не менее храбр и при желании мог бы стать таким же искусным
фехтовальщиком. И при этом Шед Вуди испытал желание помочь мне, а не
посмеяться надо мной. "Пьянчуга и бабник, - думал я, - даже деревенский
кузнец знает, кто ты!" И при этой мысли мою душу обдало теплой волной
утешения. Мое презрение подстегивало меня. И я больше не восхищался тем,
что он таким чудесным образом заставил мадам Луиз и Агнес принять друг
друга. "На это способен любой племенной бык", - рассудил я.
С этого дня я редко бывал в поместье. Почти каждое утро я отправлялся
в поход по полевой тропинке, чтобы провести еще один день в кузнице, где
Шед возвращал мне утраченное уважение к себе, просто позволяя мне
приносить пользу.
- С руками у тебя все в порядке, - говорил он.
И я размахивал тяжелым молотом, таскал бревна для разжигания огня,
надеясь, что когда-нибудь за эти упражнения буду вознагражден плечами
такими же мощными, как у Шеда. Конечно, такими они так и не стали, но
все-таки они развивались. И я вместе с ними.
Шед научил меня читать. Он просто ужаснулся, узнав, что я был такой
же безграмотный, как любой деревенский мальчишка. Я помню, как однажды мы
сидели у ворот кузницы, жевали наш нехитрый обед, прислонившись спинами к
разогретой солнцем стене, и вдруг Шед прекратил жевать, взял палочку и на
пыльной земле начертил буквы алфавита. Он назвал их, медленно повторил еще
раз и заставил меня произнести их вслед за ним. Затем он разровнял пыль и
нацарапал буквы снова, но на этот раз вразброс. И я обнаружил - к его
удивлению, равно как и к своему собственному, - что отлично запомнил их.
- Да ты смышлен, - сказал он, проводя рукой по пыльной дорожке. - Не
помню, сколько мне потребовалось времени, чтобы вот так знать их.
Он снова взял палочку и написал большими наклонными буквами: ШАДРАХ
ВУДИ, КУЗНЕЦ.
- Вот, это мое имя и ремесло. А твое?
- Филипп Джон Александр Оленшоу.
Шед написал все это и добавил "джентльмен".
- Что это? - спросил я, насчитав пять слов, где я ожидал увидеть
всего четыре.
Он прочитал. Я поставил на это слово свою железную ногу.
- Напиши мне тоже "КУЗНЕЦ", - попросил я его. - Я больше хочу быть
похожим на тебя, чем на своего отца.
- Ты тот, кем ты родился, - убежденно ответил Шед. - И однажды ты
станешь сэром Филиппом и будешь владеть всем этим. - И он взмахом руки
очертил все вокруг.
- Нет, - проговорил я. - Чарльз будет владеть этим. Об этом уж отец
позаботится.
- Ничего не поможет. Ты его старший сын.
- Тогда ты будешь жить со мной в поместье и каждый день на обед нам
будут подавать толстый говяжий филей и красное вино, да еще фиги и изюм, и
апельсины и сладости. И я надеюсь, - сказал я, повышая голос, - что все
слуги доживут до этого времени. И тогда я покажу им. Тогда они у меня
попляшут.
- А ты уже знаешь, как пишется твое имя? - мягко перебил Шед.
На мгновение я опустил глаза на расчерченную дорожку, затем
повернулся к Шеду и закрыл их. "Ф-и-л-и-п-п Д-ж-о-н О-л-е-н-ш-о-у
к-у-з-н-е-ц." Открыв глаза, я с радостью увидел выражение удивления и
восхищения на лице Шеда.
- Тебе легко дается учение, как кузнечное дело мне, наверное. Я не
смог бы произнести по буквам с закрытыми глазами. Даже когда я читаю, я
руками вроде как бы пишу в воздухе. Очень медленно я читаю. Но мне
кажется, что ты станешь ученым и... это может возместить тебе... многое.
- Может, - согласился я. - Научи меня читать, Шед, пожалуйста.
- Похоже, что ты сам скоро будешь учить меня.
И это оказалось правдой. Мой разум до тех пор пустой и скованный моим
уродством, жадно поглощал все, что не было связано с ненавистью, болезнью
или презрением. Задолго до наступления зимы я читал быстрее Шеда. Мне уже
не нужно было складывать слова из отдельных звуков. И вскоре я начал
читать запоем. Дома было много книг, хранящихся под покрытыми плесенью
кожаными переплетами в сырой комнате, в которую никто никогда не заходил.
И когда наступили холодные ветреные погоды, и прогулки в Маршалси уже
нельзя было совершать ежедневно, я, бывало, сворачивался клубочком на
широком подоконнике, завернувшись от холода в тяжелую портьеру, и
проскальзывал в заветную дверь, ключом к которой служили буквы, дверь,
ведущую в разные страны, в разные времена, к разным людям, которые мне
никогда и не снились.
Стоит ли удивляться, что я любил Шеда Вуди, простого кузнеца,
освободившего мое тело, а вместе с ним и душу.
И тогда, когда я принял из его богатырских рук Библию и прочел ему
быстро и свободно псалм, который он старательно читал по слогам, Шед
перестал относиться ко мне как к ребенку, и мне вскоре даже было позволено
оставаться в кузнице после захода солнца, а до этого с первыми признаками
заката меня отправляли домой. И именно в ночной темноте в кузнице Шеда я
повстречал тех людей, которые мне стали так близки, и услышал обсуждение
тех вопросов, которым суждено было сыграть такую большую роль в наших
жизнях.
Мы в Маршалси были довольно отсталыми, и мне никогда не приходило в
голову считать устаревшим и непрактичным то, что крестьянские наделы были
разделены на участки с давно сложившимися границами и что люди испытывают
свою судьбу в ежегодных жеребьевках, примиряются со своей участью и
начинают возделывать свой участок. Земли моего отца простирались во все
стороны вокруг поместья, а кроме того, существовали четыре-пять мелких
ферм, которые существовали самостоятельно и являлись общей собственностью
тех, кто на них работал. С незапамятных времен на ферме Хантов жили Ханты,
а в Тен Акр - Чиснелы.
Я никогда не знал слова "огораживание", пока не услышал как после
заката в кузнице Шеда люди произносили его таким тоном, как можно говорить
лишь о рае.
Я совсем мало внимания уделял религии. Каким-то непонятным образом
она была связана с политикой. Именно поэтому мой отец, для которого имя
Господа было лишь бранным словом, с неизменной регулярностью являлся на
свое место в церкви каждым воскресным утром. Его появление в церкви было
столь же мало связано с религиозностью, сколь и его приказание мадам Луиз
не выносить за пределы ее комнаты распятие, свечи, четки и фигурку деды
Марии. Сам я редко ходил в церковь, потому что это было очередным
публичным явлением эсквайра с его богом обиженным ребенком. И с великим
удивлением мне довелось узнать, какую огромную роль играл Бог в жизни
некоторых людей и какие серьезные формы принимало поклонение ему.
И по поводу огораживания, и на тему религии особенно распространялся
Эли Мейкерс, тихий неприметный человек, а я сидел в уголке кузницы, часами
слушая его речи. Он был не старым еще человеком, и все же в обществе, где
возраст был предметом уважения сам по себе, его слушали и с ним считались.
Даже теперь, очень далеко продвинувшись по пути, на который наставил нас
он, как не кто другой, я не могу отрицать, что была в нем мощь, сила и
определенная целостность. Внешне он был хорош: высокий, прямой с широкими
плечами и мускулистыми руками. Он гордился своей силой, и тогда, в период
своей молодости, не упускал случая продемонстрировать ее. В деревне
говорили, что он может взобраться по лестнице на амбар с мешком зерна в
зубах. Мне самому довелось наблюдать однажды, как он бросил наземь,
ухватив его за рога. Это произошло в Маршалси, но и позже я был свидетелем
того, как этот человек мог вынести такое, что заставляло поверить, будто
он по меньшей мере одержим дьяволом или же находится под защитой
Всевышнего. У него было суровое красивое лицо с копной золотых волос и
огромной желтой бородой. Когда я вырос и узнал из книг, что Маршалси
пережила когда-то ужас набегов скандинавов, я подумал, что эти
завоеватели, уносившие с собой все что можно было унести, оставили на
английской земле такую вечную силу, как люди типа Мейкерса.
Его первые слова в мой адрес были вовсе не дружелюбными. Я отчетливо
помню тот вечер. Было лето, прошло около получаса после захода солнца,
дверь в кузницу была открыта, и аромат сирени, растущей на больших кустах
в саду Шеда, проникал вовнутрь и причудливо перемешивался с запахами
паленых лошадиных копыт и раскаленного железа, опущенного в воду. Чуть
пораньше тем же вечером я развлекал Шеда, устанавливавшего железный обод
на колесо телеги, пересказом истории Отелло, прочитанной мною при тусклом
мерцании свечи предыдущей ночью. Когда история закончилась, и железный
обод был надет на деревянное колесо, я ушел в сад, начал объедаться
маленькими зелеными ягодами крыжовника, которые годились разве что для
приготовления пирога, да и то вряд ли. Вернувшись назад, я услышал голоса
в кузнице, и так как я привык к тому, что дома все разговоры замирали,
стоило мне появиться на пороге комнаты, я задержался во дворе и
прислушался. К тому времени я приобрел дурную привычку подслушивать под
дверьми и на лестницах. До меня донесся сильный голос, с нотками горечи:
- В прошлом году участок был моим, и быть мне повешенным, если там
было более дюжины сорняков. В этом году земля просто кишит ими. И это все
несется ко мне с каждым порывом ветра. Просто отчаяние берет.
Шед сидел дальше всех от дверей, и до меня донеслось только:
- ...говорил с ним?
- Говорил с ним! Я говорил с ним, как только первый репейник поднял
свою мерзкую голову. "Ты плохо думаешь обо мне, Эли, - вот что он сказал в
ответ. - Я очень стараюсь. Но я не могу просапать дорогу, как ты. Не всем
дана твоя сила."
- ...правда в этом... - долетел до меня обрывок фразы Шеда.
- Да, для труда не много силенок, но он достаточно крепок, когда
доходит до того, чтобы поваляться в кустах с Пег - той, что Шилли. Да и не
замечал я его слабости, когда речь заходит о том, чтобы опрокинуть кварту
вина. Но при одном только виде мотыги его просто потом прошибает от
слабости.
- Церковный совет может заставить его прополоть, - заметил Шед.
- Может, - насмешливо отозвался Эли. - Но станет ли? Он у них на
хорошем счету, а я нет. Может, припомнишь, что они сказали, когда его
свиньи вытоптали мою рожь? "Это случайность, которая может произойти со
всяким, Эли Мейкерс. Это не хорошо, когда соседи ссорятся из-за таких
пустяков. "Нет, Шадрах, мне не добиться толку от совета в вопросе
сорняков, во всяком случае не тогда когда это сорняки Джема Флуэрса.
Подумай-ка, кто в совете и направляет этих глупых овец, которые заседают
вместе с ним.
- Эсквайр, ты хочешь сказать?
- А кто еще? А пока Джем Флауэрс мнет его Пег, как проводит время
Элен Флауэрс?
- Шшш... - произнес Шед, затем, повысив голос, добавил: - Эй, Филипп,
парнишка, где ты?
Я поспешно отступил на три шага от двери и прикрыл рот рукой, чтобы
приглушить голос:
- Я у крыжовника. Я тебе нужен?
- Кто это? - услышал я вопрос Эли и за ним последовал ответ Шеда: -
Сын эсквайра.
- Тогда это нехорошо с твоей стороны, Шед Вуди, что ты дал мне
распустить язык в такой компании.
- Он не придаст этому значения, - с легкостью возразил Шед. - Это
всего лишь ребенок.
- Малые щенки иногда приносят крупную дичь, - резко бросил Эли, и его
массивная фигура показалась в проеме двери как раз в тот самый момент,
когда я посчитал уместным появиться на пороге.
- Убирайся домой восвояси, - грубо крикнул он. - Молод еще
околачиваться там, где собираются взрослые.
Брезгливый тон его голоса разозлил меня, настолько он был сродни
презрению, отравлявшему все мои дни.
- Это кузница Шеда, Эли Мейкерс, - яростно парировал я. - Если тебе
угодно высказываться здесь, это не мое дело. А домой я пойду тогда, когда
скажет Шед, и не раньше. Шед назвал моего отца пьянчугой и бабником в
первый же день нашего знакомства. Ничего нового о нем ты сказать не
можешь.
Эли развернулся к Шеду.
- Запомни, что я сказал про молодых щенков. Вот он и принес целого
зайца.
- Филипп прав, - произнес Шед тем же самым невозмутимым тоном. - Он
не ладит с эсквайром, и не удивительно.
В кузнице на мгновение все затихли. Эли уставился на меня, его лицо
выражало явное неодобрение. Шед смотрел на меня с любовью и верой. Он
нарушил тишину словами:
- Я никогда не говорил тебе, парнишка, что в этих стенах ты можешь
услышать то, что не говорится за их пределами. Не думал, что придется
объяснять это.
- И не надо, - вскричал я. - Кому мне рассказывать? Конюхам или
служанкам? Кто еще станет меня слушать?
Я прошагал через весь неровный пол кузницы неловким ковыляющим шагом,
борясь за свое достоинство и сгорая от стыда за собственное уродство и еще
за что-то более сильное и глубокое. Я был изгой, даже мое присутствие в
кузнице нуждалось в объяснении и защите. Я когда-то был счастлив здесь, но
это не мое место. Я бросил через плечо:
- Спокойной ночи, Шед, - и поковылял прочь в летние сумерки.
Что-то произошло во мне в этот вечер. Я был Саулем. Если вы
припоминаете, было два Сауля. Сауль - сын Киша, который, разыскивая ослов
своего отца, нашел королевство и на которого был ниспослан дар
пророчества. Был еще и Сауль из Ташиша, который отправляясь по очередному
поручению, был ослеплен молнией по дороге в Дамаск. Странно, что оба они
носили одно и то же имя и оба стали избранниками судьбы.
Именно об этом я размышлял, тащась мимо зарослей боярышника по
полевой тропе. Мое сознание еще хранило разговор Эли Мейкерса о сорняках и
возделывании почвы, и впервые в жизни я по-иному взглянул на участки
пашни, освещенные луной. Но постепенно мысли мои переменились, и меня
охватило удивительное чувство. Я видел одуванчики, туманом покрывающие
рвы, невесомые, как легкий покров кружева на темном одеянии ночи. Я видел
высокие деревья, чернеющие на фоне луны. И я подумал, что это и есть мой
дом, моя обитель. Но надолго ли я здесь? Все это так тесно переплеталось с
прочитаннными историями, стихами из заброшенных покрытых плесенью книг,
что в тот момент Элоиз и Абеляр были для меня большей реальностью, чем Шед
и Эли, я был готов встретить Джульетту скорее, чем Элен Флауэрс.
Мое состояние не приносило мне покоя, потому что мысли ускользали от
меня. Именно само рассуждение, стремление определить словами свое
состояние разрушали его суть. Оступившись, я сделал вдох, и мне
показалось, что меня обдало сладким дуновением одуванчиков. Я вдруг
почувствовал себя счастливым. Не могу дать этому более глубокое объяснение
и не буду даже пытаться это сделать, потому что сейчас мне кажется, что я,
проживший всю жизнь на грани понимания чего-то, на пути выражения этого
чего-то в словах, так и не сумел это сделать. Не осмелюсь уподобить свой
разум своему телу, он все-таки явно не столь покалечен, но в то же время
так же далек от совершенства. Никогда мне не доводилось шагать так
свободно, как хотелось, и никогда я не выражал в нескольких метких четких
словах мысли, пролетавшие в моем сознании, как птица, не оставляющая
следов на небе, как облачко, бросившее тень на поле и бесследно
исчезнувшее.
Но в тот вечер я еще не знал своей немощи. Я был опьянен собственными
чувствами и незнаком с неудачами, поэтому, добравшись до дому, заточил
себе новое перо, достал чернила (изготовленные по старинному рецепту из
козлиной желчи и металлических опилок из кузницы) и на первой чистой
странице книги написал свои первые стихи. С восторгом я чувствовал, как
плавно льются строки, и только закончив, ощутил неизбежное
неудовлетворение. Перечитывая строки, я понял, что волшебство ушло и
момент упущен. Единственное, что я теперь ощущал, - это всеобъемлющее
неудовлетворение; каждое написанное слово казалось мне лишь слабым
отображением мысли.
Изгнанник я без дома и без крова,
Не знаю отродясь обители такой,
Где ждет меня приветливое слово
Или душа, несущая покой.
И только милостива ночь. Деревья кроны
Меня приемлют молча, без суда.
И нежных одуванчиков короны
Несут печаль мою неведомо куда.
Видите, я уже забыл о Шеде, который всегда был добр ко мне и ничего
не скрывал. И причем здесь "деревьев кроны"? Слова лились одно за другим,
но именно плавность этого процесса должна была насторожить меня. И все же
это была моя первая проба пера, и, несмотря на все замеченные мною самим
недостатки, я с волнением перечитывал их снова и снова, испытывая
неослабевающую радость. Многие пишут свои первые стихи в честь
какой-нибудь пышной красавицы, "скорбную балладу" на глазки своей
возлюбленной. Я же написал потому, что Эли Мейкерс вторгся в мою тихую
заводь, которой стала для меня кузница. В течение всей своей жизни я, как
оказалось был наиболее уязвим перед лицом самых незначительных событий.
Однако мое ночное отчаяние оказалось напрасным. Постепенно я входил в
...Закладка в соц.сетях
