Жанр: Драма
Пространство готлиба
...вынужден
признаться, что пророчества старого следователя сбылись и женщины, черпающие
нежность и любовь из моего сердца, любимые мои женщины погибли, убив себя в силу
причин, вам уже известных. И тогда, находясь на пике своего трагизма, сам качающийся
между жизнью и смертью, я поклялся всем богам и самому себе, что более никогда не
сближусь с женщиной душевно и полюбовно, что в трезвом рассудке своем не возжелаю
любви слабого существа под страхом собственной гибели!.. Коли суждено любимым
созданиям гибнуть в моей ядовитой тени, то я вовсе оттолкну их, оставшись до смерти
чистым духовно и телесно!
Целыми днями я проводил время, стреляя из лука. Лишь это спортивное занятие
помогало мне унять свою плоть и желание души любить. Насыщенные и наполненные
желанием страсти, стрелы летели точно в цель, поражая мишени в самые сердцевины...
Со временем я стал принимать участие в небольших соревнованиях, в которых обычно
занимал самые высокие призовые места. А однажды, когда я вступил на пьедестал почета
первым номером, мне в подарок вручили колчан со стрелами, среди которых была стрела
с золотым наконечником.
Меня даже приглашали на международные соревнования, но я всегда отказывался от
такой чести, так как нимало не был тщеславен, занимаясь спортом лишь для успокоения
непокорной плоти.
А через десять лет после смерти Полин началась шестидесятимесячная война с
Германией, причиной которой послужило убийство Эммануила, сына германского
короля, французским террористом, метнувшим в подростка двухфунтовую бомбу.
Несмотря на извинения нашего короля перед осиротевшим Францем IV, войну все же
не удалось предотвратить, и все мужское население Франции в возрасте от восемнадцати
до шестидесяти лет было мобилизовано.
Мне довелось пережить все страдания, являющиеся атрибутами любой войны. Я
голодал и замерзал от холода, я был тяжело ранен в грудь осколком снаряда, и если бы не
Настузя, добровольцем вступившая в армию санитаркой и вытащившая меня с поля боя,
заваленного пудами человечьего мяса, то, вероятно, я бы еще тогда отдал Богу душу.
Настузя обнаружила меня за холмиком. Я лежал бессознанный, пробитый куском
раскаленного металла почти под самым сердцем, и изо рта вытекала струйкой кровь, паря
в зимнее небо и пузырясь от моего неровного дыхания.
Нянька промокнула рану ватой и, перемотав накрепко бинтами, ухватилась за
воротник моей шинели и потянула тяжелое тело по снегу к родным позициям. От рывков
я пришел в себя и увидел ее черную головку с трясущимися от усилий кудряшками.
- Ничего, мой дорогой! - улыбнулась она. - Я спасу тебя непременно!
- Лук мой возьми! - взмолился я. - И колчан со стрелами!..
- Возьму, милый! Успокойся, родной!
И тут я увидел протянутые к нам из-за соседней насыпи руки. Руки были черными, с
длинными сильными пальцами и принадлежали огромному солдату-негру, лицо которого
затекло кровью, лишь глаза просили о помощи, особенно выделяясь выпуклыми белками
на багровом фоне.
- Настузя! - прошамкал негр раненым ртом. - Настузя!..
И я узнал его. Сквозь ускользающее сознание я ухватился за вспомнившийся образ и
признал в нем знакомого негра Бимбо, который любил когда-то мою няньку самым
страстным образом и которого я сделал навсегда несчастным в порыве юношеского
эгоизма.
Сейчас Бимбо с раскроенной головой, через шевелюру которой проступали розовые
мозги, тянул к нам свои руки и шептал умирающим горлом:
- Настузя! Любовь моя!
Она узнала его с первого взгляда. Она вспомнила его по голосу... Несмотря на то что с
момента их разлуки прошло более двадцати лет, не обращая внимания на искореженную
голову своего давнего возлюбленного, Настузя признала в умирающем эфиопе своего
Бимбо, единственного мужчину, ее любившего, а теперь протягивающего к ней свои руки,
дабы ухватиться за обрывающуюся жизнь и скончаться под благословения любви.
- Ах, мой Бимбо! - вскричала нянька и было рванулась навстречу своей молодости, как
споткнулась о мои глаза, закатывающиеся под надбровные дуги предвестниками конца, и
осеклась на полушаге.
- Иди к нему... - прошептал я. - Иди!..
Но она уже сделала выбор между двумя родными душами, точно такой же, как и
двадцать лет назад, честно исполняя свой долг няньки сына Русского Императора. Она
вновь ухватилась за воротник моей шинели и потянула мое бессознанное тело к нашим
позициям, заливаясь от чудовищного горя слезами.
- Прощай, мой дорогой Бимбо! - скулила она. - Прости меня, любимый! - И тащила
меня, тащила. - Кроме тебя в моей жизни был и есть только один мужчина, мой Аджип
Сандал! - Она в последний раз обернулась в поле и втащила мое тело в отечественный
окоп.
Меня вовремя успели доставить в лазарет. Еще несколько минут, признался хирург, и
уже никакие чудеса медицины не были бы способны удержать мою душу в раненой груди.
Осколок извлекли из-под ребра, подлатали сердечную мышцу и уложили меня в палату
выздоравливать.
А уже совсем вечером, когда на позиции сходила ночь, давая возможность воинам
отдохнуть перед следующим сражением, моя Настузя сидела под зимним небом и ждала
возвращения специальной команды, вытаскивающей с поля боя под покровом темноты
тела погибших.
Она смотрела своими ночными глазами в мертвое пространство и почти не
оглядывалась на солдат, проносящих носилки с мертвецами. Она точно знала, что
почувствует, когда вынесут Бимбо... И верно: что-то повернулось у нее под сердцем, чтото
защемило в душе в нужное время, и она незамедлительно бросилась к санитарам,
умоляя поставить носилки на землю, и, откинув брезентовое покрывало, нашла под ним
своего черного Геркулеса, почившего от ран с открытыми глазами, в которых застыла
последней фотографией любовь.
Настузя сама обмыла его. Со всей нежностью, накопившейся за годы, она ласкала его
тело на прощание, смывая влажной губкой военную пыль с опавшей на выдохе груди, с
расслабившихся навеки плечей, плоского живота, уже остывшего, словно пустыня на ночь,
и бедер, даривших ей когда-то всю радость мира... Она прикоснулась ладонью к лицу
Бимбо и закрыла ему глаза навсегда.
Когда Бимбо опускали в общую могилу, Настузя что-то шептала одними губами. Или
молитву, или просто обращалась к небесам, обещая встречу своему мужчине, как только
сможет решиться.
А когда над могилой насыпали холм земли, она поклонилась кладбищу и пришла в
палату лазарета, где принялась с любовью выхаживать меня - последнего мужчину,
оставшегося в ее жизни...
Я выздоравливал почти полгода, а когда меня выписали и предложили
демобилизоваться, я наотрез отказался от мирной жизни, ссылаясь на то, что мне
необходимо полностью рассчитаться со своим врагом.
На самом деле война - то единственное, что отвлекало меня от мучительного желания
любить, и я без страха и упрека бросался во все самые опасные бои и операции, в которых
принимали участие лишь самые отчаянные добровольцы.
Отобрав одно, жизнь обычно сохраняет что-то другое. До конца войны меня более ни
разу не ранили, а зажившую грудь украсили два ряда боевых наград, рассказывающих
обывателям о моей героической натуре.
В самом конце войны я и десять моих солдат попали в окружение. Немцы, уже
осознавшие свое глобальное поражение на этом историческом промежутке времени, со
всей злостью загнанного в угол зверя пытались уничтожить мой отряд, укрепившийся на
небольшой высоте.
Во время передышек Настузя перевязывала раненых, а уцелевшие готовились к новым
атакам. Именно в тот день мне понадобилось умение стрелять из лука, так как
боеприпасы заканчивались, а вертолет, который должен был нас вытащить из этого пекла,
все не появлялся.
- Господи, что это? - вскричал наблюдающий солдат, глядя с высоты вниз.
Все проследили за его взглядом и открыли от удивления, а следом и от ужаса рты.
Внизу, во все поле, на нас мчались собаки. Они не лаяли, а бежали своим галопом
молча, а оттого становилось совсем жутко.
- Доберманы! - сказал кто-то.
- Доги, - опроверг другой.
- Вот скоты, даже и собак не жалеют!
- Они нас не жалеют, а не собак! - вступил в беседу третий.
- Гранатами забросаем! Собаки не люди, отстреливаться не станут!
- А у нас гранат штук пять всего, а их штук триста или все пятьсот!
- Это не доберманы и не доги, - констатировал еще один. - Это питбули.
- Приготовиться к бою! - приказал я и передернул затвор автомата.
Рядом с собою я услышал такие же металлические клацанья. Я верил в то, что солдаты
не подведут и что мы сможем перестрелять этих тварей.
Они навалились на нас со всех сторон, обрушиваясь в окоп простреленными телами,
лязгающие жадными пастями, истекающие желтой экстазной слюной, и я видел, как один
из солдат повалился на землю с разорванным горлом. Бешеная тварь продолжала рвать
его мертвую плоть до тех пор, пока ударом приклада ей не размозжили голову.
Я продолжал поливать свинцом пространство, тогда как у других уже кончились
патроны и они отбивались от питбулей с помощью штык-ножей.
Наконец я расслышал звук лопастей приближающегося вертолета.
- Еще немного! - прокричал я.
Весь наш окоп был завален сдохшими псячьими телами с оскаленными от застывшей
злобы пастями, а новые все напирали и напирали сзади, находя свою смерть на этой уже
кончающейся войне.
Вертолет не стал садиться, а спустил веревочную лестницу, и я приказал всем
подниматься по одному.
- Быстрее-быстрее! - орал я, стреляя в собачье море с остервенением, пока последний
солдат не скрылся в кабине вертолета и я не остался в окопе один.
Они поддерживали меня огнем сверху, но стреляли осторожно, отсекая лишь основную
собачью свору, боясь ранить меня случайно.
Я уже вступил на веревочную лестницу, когда в рожке кончились патроны, и,
пользуясь этой невооруженной секундой, одна тварь с крысячьей мордой отчаянно
прыгнула, вцепилась мне зубами в сапог и рванула его в бешеной злобе.
Я сжал в сапоге пальцы, вертолет стал подниматься, увлекая меня на веревочной
лестнице с болтающейся на ноге собакой... Передернувшись от омерзения, я затряс ногой
со всей силой, на какую был способен! Сапог соскользнул с ноги и рухнул на землю
вместе с питбулем, который не заметил ни своего взлета, ни падения, а все продолжал
вгрызаться в свиную кожу моей утерянной обувки.
И тогда я снял с плеча лук, вытащил из колчана стрелу, натянул тетиву и выстрелил...
Даже в свое последнее мгновение жизни собака не заскулила, а лишь еще более
оскалила пасть с желтыми зубами и сдохла рядом с сапогом.
Только в кабине вертолета, осматривая свой лук, я понял, что в горячке вытащил из
колчана стрелу с золотым наконечником, навсегда израсходовав свою награду на
ничтожную собачью жизнь...
Но так или иначе, война закончилась, и мне пришлось вернуться к обыденной жизни,
развлекаясь лишь стрельбой из лука и поглощением устриц в огромных количествах.
Я заметно растолстел, и лишний вес помогал глушить мои эротические фантазии,
которые, впрочем, стали приходить ко мне гораздо реже, разве что когда я чрезмерно
употреблял вина и острой пищи.
Через восемь лет после войны я познакомился на стрельбище с русским послом,
поселившимся в Париже лишь месяц назад, после того как Франция установила с Россией
дипломатические отношения.
Посол оказался молодым человеком лет тридцати пяти и так же, как и я, увлекался
стрельбой из лука.
Нас свел старый Лу, хозяин стрельбища, нашептав послу, что я тоже русский и что двое
русских на одном стрельбище вещь чрезвычайная - такая малая и далекая нация одарила
стрелковый спорт двумя русскими лучниками, волею судеб оказавшимися в одном
маленьком пространстве.
- А много ли русских в Париже? - поинтересовался я у посла.
- Человек пятнадцать, - ответил он, запуская стрелу в короткое путешествие. - А вы как
давно в Париже?
- Более сорока лет.
- Ого! - присвистнул посол. - Как вам удалось оттуда выбраться в те времена?
- Меня выслал Российский Император.
Он посмотрел на меня с недоверием, утер со лба пот и сказал вежливо:
- За всю историю России из страны был выслан лишь один человек - сын Императора,
Аджип Сандал.
- Это я.
Протягивая послу руку, я заметил, как он заметно побледнел, но все же совладал с
собою и пожал мою ладонь.
- Ахмед Самед, - представился он.
После тренировки я пригласил русского посла отобедать в "Рамазане", и он любезно
принял мое приглашение, так как никогда не пробовал еще устриц и даже не знал, как они
выглядят.
- Они похожи на укромное местечко моей жены! - с восторгом воскликнул он, когда
перед ним поставили огромное блюдо с моллюсками, уложенными на кубиках льда
раскрытыми раковинами. - И на вкус точно такие же!
Я вспомнил, что подобное сравнение пришло мне на ум более тридцати пяти лет назад,
когда я познакомился с хохотушкой Бертран, научившей меня всем премудростям любви,
подмешав к ним устричного вкуса и здорового смеха.
- Это очень старое кафе, - сказал я. - В него приходят только знатоки... Как там, в
России?
- Все по-прежнему, - ответил Ахмед, запивая очередную устрицу вином. - Мне
нравится быть здесь, в Париже! Все-таки огромный город, больше, чем вся Россия, вместе
взятая! Обратно, цивилизация!..
- А как мой брат?
- Брат?.. Я не знаю вашего брата, - признался посол.
- Мой брат - Русский Император.
- Порфирий?! - удивился он. - Ах да! У вас же общий отец!..
Неожиданно Ахмед икнул, выскочил из-за стола и склонился передо мною в низком
поклоне.
- Простите меня! - бормотал он. - Просто в голове не совместилось! Ваше Высочество!..
- Прекратите! - возмутился я, поймав на себе изумленные взгляды завсегдатаев
"Рамазана", никогда ранее не державших меня за важную персону. - Немедленно сядьте за
стол.
- Слушаюсь! - повиновался посол.
- Итак, как мой брат? - повторил я свой вопрос, когда он уселся за стол и унял икоту
стаканом газированной воды. - Я его никогда не видел, только раз на газетной
фотографии. Знаете ли, у нас о России мало пишут...
- Все хорошо! Его Величество здравствует и мудро правит страной!
- Он женат?
- Государыня Российская, Марья Петровна, мудрая и достойнейшая женщина во всех
отношениях!
- Давайте по-простому, - попросил я.
- Никак нельзя! Я лицо официальное и должен все по протоколу!.. К тому же прошу
простить меня, но более личным временем я не располагаю!
Ахмед вышел из-за стола, еще раз поклонился мне в пояс и спешно покинул "Рамазан".
С тех пор я его не видел. Он перестал приходить на тренировки, и Лу высказал
предположение, что на одном стрельбище двое русских - действительно перебор!
- Экая странность, - пожал плечами старик. - Заплатил за год, а пришел лишь раз!..
... Я познакомился с ней через три года. Она была дочкой моих знакомых адвокатов, и в
январе ей исполнилось лишь десять.
Она вышла из своей спальни, когда мы, устроившись у камина, пили чай и обсуждали
казусы современной юриспруденции.
- Но это же глупость сажать мужчину в тюрьму лишь за то, что он спал со своей женой
абсолютно голым! - возмущался я.
- Никто его, конечно, не посадит! - отвечала хозяйка дома. - Это будет всего-навсего
прецедентом для внесения поправок в закон, который не менялся последние двести лет!
- Тем не менее он сидит в камере!
- Это до суда, да и то потому, что у него нет денег для залога!
- Если бы он занавесил окна, когда решил доставить своей жене удовольствие, -
поддержал разговор хозяин дома, слегка взмахнув гривой темных с проседью волос, - если
бы он не дал возможности подросткам заглянуть в его окно, то лежал бы себе сейчас под
боком своей жены!
- А за то, что подростки заглядывают в чужие окна, привлекать не надо?! - не унимался
я.
- Можно принудить их родителей к штрафу, - ответила хозяйка. - Но это уже другое
дело.
- Подумать только! Если бы на нем были хоть носки, то у закона не было бы вопросов!
Глупость какая!.. Вы тоже спите в носках? - поинтересовался я у хозяина.
Он улыбнулся и отрицательно покачал головой.
- Но я не снимаю часов! - уточнил он.
В этот момент она и появилась. В красной пижаме, заспанная, стриженная под каре и
рыжая, она стояла босая на ковре и смотрела на нас вопросительно.
- Почему вы разговариваете так громко?
- Прости, дорогая! - сказал отец. - Мы увлеклись.
Мать вышла из-за стола, взяла девочку на руки и, извинившись, ушла наверх.
- Как ее зовут?
- Ида, - ответил хозяин, улыбнувшись...
К этому времени мне исполнилось пятьдесят пять лет, и я был совершенно один, если
не считать моей милой, постаревшей Настузи.
Что-то произошло со мною тем вечером, когда я увидел в доме своих знакомых эту
маленькую девочку с серьезным лицом и со следами от подушки на щеке. Что-то
загрустило в моем сердце, не давая спокойно спать, и путало сновидения с наваждениями,
расстраивая меня совершенно.
Целую неделю я ходил сам не свой, постоянно видя перед собою ее босые ножки, так
удобно вставшие на пушистом ковре, и губки, алые в тон пижаме.
- Что со мною? - спросил я няньку.
- То же, что и со мною, - ответила Настузя. - Твое сердце полно любовью, и тебе
некуда ее расплескивать. У тебя, как и у меня, не было детей и не на кого проливать свою
отцовскую доброту и нежность. А теперь мы с тобою уже годимся в дедушки и бабушки, а
потому всякое кукольное личико вызывает в нас умильное желание потрогать эту нежную
кожу на шейке и поцеловать завиточек над ушком... Так-то вот...
И когда во мне совместилось мое томящее чувство со словами, сказанными мудрой
Настузей, болезнь моя облегчилась, я подумал, что вот та любовь, которая не принесет в
своем финале драмы, вот то чувство, которое вознесет мою душу, не оскверняя тела, и все
в конце закончится самым естественным образом. Я благословлю свой предмет любви и
умру спокойно и со счастием в груди...
С этой минуты я стал часто бывать в доме своих знакомых адвокатов, ставших со
временем моими добрыми друзьями.
Я никак не мог налюбоваться на Иду и баловал девочку со всем отчаянием, как самый
любящий отец. Я задаривал ее самыми дорогими игрушками, ходил с ней в зоопарк и
поднимался на Эйфелеву башню, рассказывал малютке самые интересные сказки,
которые помнил еще со времен своего детства.
Она с удовольствием слушала про Репку и про Илью Муромца, про Кощея
Бессмертного и Бабу Ягу, сажающую Ивана-дурака в печь, а про Царевну-лягушку сказала,
что это самая хорошая сказка, которую она слышала.
- Может быть, те лягушки, которых мы с тобою видели в зоопарке, - предположила
Ида, - может быть, под их кожей тоже скрываются царевны?
- Может быть, - согласился я.
- И им тоже повстречается Иван, запустив стрелу в болото?
Я кивнул.
- И потом, когда Иван полюбит царевну, он сожжет ее кожу в печке, чтобы она всегда
принадлежала только ему? А царевна из-за этого уйдет к злому Змею Горынычу?
- Все может быть.
- Но Иван спасет ее, отрубив Змею головы, и, заживет с нею счастливо?
- Ага.
- Почему ты со всем соглашаешься? - спросила Ида, держа мою руку в своей теплой
ладошке.
- Потому что ты права...
- У вас чудесная дочь! - признавался я родителям Иды. - Только вы не
настораживайтесь по моему поводу! Просто у меня нет своих детей, а очень надо кого-то
любить!
- Почему вы не женитесь? - спросила мать. - Вы ведь еще не старый и сможете иметь
своих детей!..
- Не складывается, - пожал я плечами и улыбнулся...
- Ты очень хороший! - сказала мне как-то Ида, когда я по ее просьбе рассказал
Царевну-лягушку во второй раз. - Ты лучше моих родителей, и я жалею, что ты не мой
папа.
Тогда я чуть не расплакался и объяснил девочке, что мне в глаз попала соринка и что
ее
родители прекрасные люди и очень любят ее!
- Да? - спросила девочка, заглянув мне в глаза.
- Да, - ответил я, убирая с ее лба рыжие волосы...
Когда на следующий день я пришел в дом адвокатов, чтобы взять с собою Иду на
рождественский каток, то дорогу мне перегородила гувернантка-немка и сказала с
неприятным акцентом, что меня отныне не велено пускать!
- Почему? - удивился я.
- Без комментариев, - произнесла немка надменно и захлопнула перед моим носом
дверь.
Когда вечером этого же дня я набрал номер их телефона и попросил хозяйку дома, то
мне ответили, что госпожа отсутствует, а впрочем, она не велела соединять ее с
господином Аджип Сандалом в какое бы то ни было время!
Что происходит?!. - мучился я в немыслимом желании видеть Иду. - За что они
причиняют мне такую боль?!
Наконец мне удалось подкараулить отца девочки возле Министерства юстиции, и он,
взмахнув гривой своих темных с проседью волос, объяснил мне:
- Вы должны понять. Она ревнует, так как Ида относится к вам куда лучше, нежели ко
мне и к матери. А недавно она сказала прямо, что хотела бы жить с вами, чтобы вы были
ее отцом!.. Вы понимаете, моя жена Бог весть что подумала, и мне с трудом удалось
убедить ее, чтобы она не возбуждала против вас преследований со стороны закона!..
- Но в моих чувствах к девочке нет ничего дурного!.. - попытался возразить я.
- Да знаю я! - махнул рукою адвокат. - Но поймите же, что это наш ребенок, а не ваш, и
что мы имеем прав на него куда больше, чем вы!.. Возьмите ребенка из приюта, в конце
концов! Хотите, я вам поспособствую в этом?!.
- Хорошо. Я более не буду вас преследовать.
- Прошу понять нас, - попросил адвокат, встряхнув напоследок своими красивыми
волосами. - И не держите зла!..
Той же ночью меня забрали в больницу с сердечным приступом.
Когда я пришел в себя в реанимационной палате, то обнаружил рядом Настузю и
доктора, который прилаживал к моей руке капельницу.
- Это, видимо, шовчик, оставшийся с войны, вас потревожил! - объяснил он. - Сердцето
хорошее для ваших лет, а вот голова его мучает изрядно. Надо бы нервы успокоить!..
Я кивнул и попытался улыбнуться старой няньке. Она перехватила мою улыбку своими
ночными глазами и вздохнула - мол, что делать, все переживем...
Последующие шесть лет я почти не выбирался из дома. Лишь иногда в кафе "Рамазан",
чтобы съесть полдюжины устриц, или на стрельбище.
Старый Лу умер, и лучниками заправлял его сын. Он приветливо мне улыбался и
приглашал к мишеням, призывно чернеющим на белом снегу.
- Для вас бесплатно, - соблазнял он. - Как старому клиенту!
Но я более не стрелял из лука, расставаясь с силой в руках и меткостью глаза, и лишь
наблюдал за молодыми, как у них все прекрасно получается, как наполнена энергией
тетива, как свистят азартом новенькие стрелы...
Как-то я случайно зашел в небольшое кафе на улице Коперника и, заказав чашечку
кофе, пролистывал свежие газеты.
- Можно сесть с вами? - услышал я женский голос и механически кивнул ему
навстречу.
- Спасибо, - поблагодарила девушка и попросила официанта принести ей нежирный
йогурт с овсяными печеньями.
И тут я случайно поднял на нее глаза...
Это была моя Ида... Она была прекрасна, и ее рыжие, огненно-рыжие волосы укрывали
худые точеные плечи, а глаза, серьезные и глубокие, смотрели на меня пристально, как бы
медленно, но все же что-то узнавая во мне - краешек из далекого прошлого.
- Вы - Ида? - спросил я, внезапно ослабев.
- Да, - ответила она. - А вы?.. Вы, э-э-э, Аджип Сандал?..
И тут она вспомнила. В ее глазах просветлело, брови приподнялись под рыжую челку,
она неожиданно схватила меня за руку и поцеловала пальцы.
- Царевна-лягушка?!. - радовалась она.
- Так точно, - отвечал я, пока еще не владея собою, трясясь от радости всеми членами.
- Куда же вы тогда пропали? - спросила девушка. - Я так переживала!..
Я пожал плечами и лишь улыбнулся в ответ.
- Со мною даже случился нервный припадок, и целый год мы жили в Италии!
- Я очень рад видеть вас!
- Ой, да зовите меня на ты! Вы же мне были как отец!.. Надо же, Царевна-лягушка!..
Подумать только!..
- Вы стали такая взрослая!.. Извини, ты стала такая взрослая!..
- А ты ничуть не изменился!..
- Да-да...
- Надеюсь, что теперь мы не потеряем друг друга и ты мне завтра же перескажешь
Царевну-лягушку! Договорились?
Я кивнул.
- А теперь мне надо идти!
Ида порылась в своей сумочке и достала из нее ручку, которой чиркнула что-то на
салфетке.
- Вот мой телефон.
- Ты по-прежнему живешь с родителями? - спросил я, пряча салфетку в карман.
- Родители погибли в авиакатастрофе четыре года назад, и я живу с опекуншей...
Обязательно мне завтра позвони, слышишь!..
Я смотрел ей вслед - стройной и рыжеволосой, и сходил с ума от счастья. Я вновь
обрел мою Иду, мою маленькую Иду с алыми губками и теплыми ладошками!..
Я стал встречаться с ней каждый день. Она училась на первом курсе университета и,
сбегая после занятий по мраморным ступенькам, сочно целовала меня в щеку, брала под
руку, и мы шли куда-нибудь обедать.
Потом мы шли в кино и шептались в темноте про всякие глупости, жуя попкорн и
запивая его лимонадом.
Каждый день Ида просила меня рассказать ей Царевну-лягушку, и я покорно повторял
русскую сказку, придумывая все новые и новые подробности.
- Вот видишь, - радовалась девушка. - Ты еще что-то вспомнил!
- Может быть, - предлагал я, - может быть, тебе рассказать другую сказку?
- Мне нравится эта...
Иногда я покупал Иде красивые вещицы. Например, я подарил ей браслетку с
камушками. Впрочем, она не поняла, что браслетка золотая и что каменья, вправленные в
золото, самые настоящие изумруды. Она нацепила подарок на тонкую кисть своей руки,
покрутила запросто, как бижутерией, блеснула в металле солнцем и сказала:
- Ты настоящий джентльмен!..
А как-то вечером, когда мы сидели в ресторане и шумно смеялись над какой-то
глупостью, я вдруг услышал сзади:
- Вот старый кретин! Девчонке, поди, еще и шестнадцати нет, а он седой бородой ее
нежные щеки корябает и думает, что ему тоже шестнадцать!..
Словно хлыстом по спине, прошлись эти слова по моим ушам! Я осекся на полуслове и
весь как-то обмяк сразу и обвис лишней кожей.
Ида тоже расслышала брошенную грубость, но продолжала улыбаться, хотя глаза ее
смотрели в мои и уже мучились моей болью.
- Пойдем отсюда! - предложила она, тут же встала из-за стола, бросила на скатерть
купюры по счету и пошла к выходу.
Проходя мимо стола, за которым сидел автор гадости, Ида склонилась на мгновение к
уху мелкого обшарпанного человека и на
...Закладка в соц.сетях
