Жанр: Драма
Пространство готлиба
... а далее автобусом до
Шавыринского.
У нас с Бычковым было достаточно времени, чтобы разработать предстоящую
операцию. Всю ночь мы не спали и обсуждали детали.
- Опиши мне его, - попросил я.
- Ему лет сорок пять, - вспоминал Бычков. - Могучего телосложения, хотя одежда
скрывает мускулатуру полностью. Из этого я делаю вывод, что он особо тренирован и не
исключено, что мужик - наш коллега.
Бычков открыл спортивную сумку, и я увидел в ней два пистолета-автомата, запасные
рожки с патронами, несколько плоских гранат и тротиловый пластилин в прозрачном
пакете.
- Не думаю, что нам это понадобится! - усмехнулся я.
- Ничего, ничего. Береженого Бог бережет!
- А как ты все же вычислил этого Эдерато?
- Случай, как всегда, помог. Мальчишка углядел у своего отца фоторобот и сказал, что
видел ее входящей в дом почтальонши с мужиком, который все время ловит рыбу. Ну, а
отец уже мне сообщил.
- А кто отец мальчишки?
- Опером в Шавыринском, - ответил Бычков. - Кстати, это фамилия такая - Эдерато.
Зовут его обычно - Владимиром Викторовичем!
- Как?!! - обалдел я...
Почти до самого Санкт-Петербурга мне пришлось рассказывать Бычкову про вас,
милая Анна, про Владимира Викторовича, гнусным образом преследующего слабую
женщину, и только про руки я умолчал. Зачем про них рассказывать, когда они в земле!..
Таким образом в этом деле возникла и моя личная заинтересованность, а это совсем
другой стимул!
- Мы расправимся с ним! - уверил я Бычкова. - Кем бы он ни был!
Весь следующий день мы провели в вашей квартире, готовясь к штурму дома
Владимира Викторовича. Ключ, как вы и говорили, обнаружился под крыльцом. Мы
десятки раз проверили оружие и обговорили план, по которому я ворвусь через окно, а
Бычков должен выбить дверь.
Все-таки вы не выбросили мою фотографию. Она стоит на вашем письменном столе, и
глянец моего лица чуть подернулся пылью. Это - я, а не американский астронавт
Армстронг. Мы часто баловались в нашем учреждении компьютерным совмещением
фотографий. Луна настоящая, а в скафандре - я. Мои глаза все это время смотрели на вас...
Я увидел на стене гитару работы вашего отца, Фридриха Веллера, подвешенную за
кожаный ремень, и обнаружил на письменном столе пилку-ножик, которым вы вскрывали
мои письма...
Моя Анна!..
К вечеру в доме появился местный опер, маленький человек с волосатой головой,
который рассказал нам о ваших галлюцинациях, связанных с Владимиром Викторовичем.
- Видимо, не все так просто! - покачал головой опер. - Видимо, в словах Веллер была
своя правда!..
- Совсем не просто, - подтвердил Бычков. - Дома?
- Дома. От пола отжимается. Я насчитал тысячу двести раз и ушел. А он все еще
отжимался. Сильный, сука!
- Только ты смотри, - предупредил мой товарищ. - Никому!
- Я все понимаю, - тряхнул волосами опер.
- Дуй домой! - приказал Бычков.
- Как домой?!. - опешил волосатый.
- Давай-давай! Мы сами!..
- И не стыдно вам! - обиделся опер. - Как грязную работу - так полиция! А как что
покрасивше, так спецназ!
- Не обижайся! У нас это личное дело! Мы просто не можем тебя взять!..
Опер сокрушенно покачал головой и ушел кормить своего бдительного мальчишку
ужином, а мы с Бычковым расселись по разным углам и думали каждый о своем.
Вероятно, мой товарищ надеялся на благоприятный исход операции, представлял себе
встречу с толстой Асей, как она бросится к нему на шею, освобожденная от тирании
Эдерато, и будет целовать его лицо бесконечно, пока ее тело не нарадуется
прикосновениями, пока глаза не насмотрятся на улыбку освободителя, а руки не устанут
от объятий.
Я же лелеял думку о вас, милая Анна!.. Смею уверить вас, что исцеление вовсе не
повлияло на мои чувства, на бесконечную любовь к будущему ребенку, нашей
востроносенькой девочке с голубыми глазенками. Конечно же, по завершении операции я
найду вас и санаторий, в котором вы скрываетесь от меня хитрым партизаном!
Бычков взглянул на часы и сказал - "пора!".
Я кивнул и еще раз осмотрел свою экипировку, чтобы нигде не звенело и ничто не
натирало. Гранаты висели на левом боку, под курткой защитного цвета, а пистолетавтомат
торчал прикладом из кобуры.
- Пошли?
- С Богом! - отозвался Бычков.
Было совершенно темно, когда мы вступили в весеннюю слякоть, утопая в оживающей
пузырями жиже по самые щиколотки, и пошли друг за другом к дому Владимира
Викторовича, он же таинственный Эдерато.
Уже в огороде, меж грядок, Бычков слегка приобнял меня, еще раз шепнул на ухо "с
Богом" и, подтолкнув к светящемуся окну, бесшумно побежал к двери дома номер сто
девять. Там проворно скатал шарик из тротилового пластилина, засунул его в замочную
скважину и, вставив запал, поднял руку...
Я увидел его сидящим за столом в сумрачном свете слабой лампочки под зеленым
абажуром. У него был коротко остриженный затылок и мощная шея. Он неотрывно
смотрел на большую бутыль, стоящую в углу, и покачивался из стороны в сторону, как
будто медитировал.
В правой руке я удерживал пистолет-автомат, а левой сжимал березовое полено, чтобы
выбить по команде оконную раму.
И тут он обернулся. Словно какое-то неосознанное звериное чутье заставило его
мускулистую шею заворочаться, и он взглянул в окно из-под узкого лба, встретясь со
мною черными, слегка раскосыми глазами.
Господи, - покачнулся я. - Это же... это же Поддонный! Прохор Поддонный, автор
Метрической системы, которого мы с Бычковым уже когда-то брали и который в
недавнем времени скончался в тюрьме! Господи!.. Да что же это за чертовщина такая!..
Поддонный приподнял верхнюю губу, обнажая мелкие белые зубки, вскочил со стула,
метнулся в сторону, попутно разбив лампочку, и дом погрузился в пучину темноты.
- Это Эль Калем! - завопил Hiprotomus. - Это он! Я его узнал! Это из-за него казнили
мою мать. А-а-а!!!
- Заткнитесь! - прорычал я. - Сейчас не до вас!
Бычков махнул рукой, и я обрушил полено на оконную раму. В ту же секунду грохнул
взрывом тротиловый пластилин, и мы ворвались в дом.
- Ложись! - заорал я и принялся поливать очередями автомата по углам. Врезалась в
щеки штукатурка, отбиваемая крупнокалиберными пулями, звенело стекло, что-то
рухнуло, затем пуля угодила в зеркало, и осколок резанул меня по шее, враз сделав плечо
горячим от крови.
- Сука! - заорал я в приступе бешенства и жал на курок отчаянно, пока рожок не
выплюнул последний кусок свинца и затвор не заело намертво.
- Его здесь нет! - услышал я голос Бычкова. - Зажигаю фонарь!..
Тут же мощный луч света зашарил по комнате, освещая разрушенное пространство.
- Он в подвале скрылся! - хмыкнул мой товарищ. - Хитрый, гад!
- Знаешь, я его узнал!
- Да что ты! Кто же это?
- Это - Поддонный!
- Кто?!. - удивился Бычков.
- Прохор Поддонный, которого мы с тобою брали во время войны в Завязи!
- Не сходи с ума! - жестко бросил мой товарищ. - Это у тебя с непривычки!.. - Он
сплюнул и посветил фонарем на крышку подвала. - Лезем! Сначала я, следом ты... Только
перемени обойму в пистолете!..
В подвале было так же темно, как и в доме. Спустившись, мы вжались спинами в
сырые стены; мы были готовы в любой момент разнести в куски любую человеческую
плоть, сверкнувшую во тьме недружественными глазами.
- Его здесь тоже нет! - прицокнул Бычков. - Ловкий мужик!
Он отлепился от стены и, пройдя два шага, предупредил:
- Включаю фонарь!
И опять луч света зарыскал во мраке, открывая нам бытовые картинки
продовольственных запасов рачительного хозяина. С дубовых перекладин свисали круги
копченых колбас, связки вяленой рыбы источали речной аромат, а жирные окорока
покачивались от наших случайных прикосновений.
- Хороша капуста! - похвалил Бычков с хрустом, стряхивая с пальцев капли рассола. -
Но где же все-таки наш пациент?
Я включил второй фонарь и пошел в обратную от товарища сторону.
- Будь осторожен! - предупредил он.
Подвал на удивление был просторным и длинным и по моему разумению выходил
далеко за пределы фундамента, под самый огород. В этой его части продуктов не
хранилось, а покрывалась плесенью старая, вышедшая из употребления мебель, а также
прочая ненужная утварь...
И тут я увидел дверь!.. Обитую кованым железом, с чугунными шипами по всей
поверхности, ее открывали совсем недавно, размазав пятерней пыль.
- Я нашел его! - проговорил я в темноту, и через мгновение плечом в плечо
почувствовал рядом своего проверенного товарища. - Он за этой дверью!..
- Эй, мужик! - крикнул Бычков. - Открывай дверь! А не то мы тебя гранатами
забросаем! В ответ мы глотали тишину.
- А вдруг это дверь подземного хода? - предположил я. - И он сейчас где-нибудь на
другом конце поселка?
- Все может быть!.. Вот сука, шипы наварил, плечом не надсадишь!
Он порылся в кармане и достал прозрачный пакет, из которого отщипнул кусочек
пластилина и намазал по дверному косяку; вставил запал и толкнул меня в грудь.
Свиные окорока оказались хорошим укрытием от взрывной волны, и когда мрак
разорвало вспышкой, мясо приняло на себя всю ее силу, тут же запахнув жареным
беконом.
С автоматом наперевес Бычков рванулся на вспышку и вскрикнул, как будто нарвался
на встречную пулю.
- Ах, мать твою! Не взяла взрывчатка двери!.. Всей мордой о шипы! Вот тварь!..
Он утирал со щеки кровь, морщась от боли, а я пядь за пядью осматривал
неприступную дверь, пока не нашел большую замочную скважину, из которой повеяло
сыростью и средневековым мраком. И я приставил свое ухо к этой скважине, и показалось
мне, что слышу какое-то движение за дверью, что живые существа обитают там и что
Поддонный не скрылся через подземный ход, а отсиживается в бункере, укрывая
заложницу.
- Он там! - прошептал я. - Я слышу его!
- А ее? - с нежностью и надеждой в шепоте спросил Бычков.
- Кажется, да...
- Ах, нельзя больше тротилом! - сокрушался мой товарищ. - Мы можем ее повредить!..
Что же делать?!.
И тогда я достал из кармана конверт, открыл его и вытащил вещицу, похожую на
засушенную змейку.
- Что это? - спросил Бычков.
- Какая разница, - ответил я и вставил Зоин хвостик в замочную скважину.
Что-то щелкнуло, что-то клацнуло после поворота, и тяжелая, обитая железом дверь
отворилась.
- Всем стоять! - заорал Бычков, врываясь в большое пространство с высокими
потолками, подсвеченное тусклым светом. - Стоя-я-я-тттть!!!
Он сидел на стуле посреди зала, сложив на груди руки, и спокойно разглядывал нас,
ворвавшихся с искореженными бешенством лицами, с автоматами, готовыми изрыгнуть
смертельную дозу свинца. В руках он держал эбеновую палочку и слегка стукал ею себя
по колену.
- Тварь! - прорычал Бычков и с ходу обрушил приклад на голову Владимира
Викторовича. - Где она, козел?! Я тебя спрашиваю!.. Убью!!!
Но плененный Поддонный молча улыбался и подставлял под свое надорванное ухо
горсточку ладони, собирая в нее стекающую кровь.
- Где?!!! Где!!! Где!!! - орал Бычков, вытаскивая из ножен двусторонний нож. -
Отвечай, сука!.. Я тебе твою поганую улыбку с лица срежу!!!
- Кто - она? - спросил Владимир Викторович, по-прежнему улыбаясь.
- Это - Эль Калем! - шептал дрожащим от ужаса голосом Hiprotomus. - Я видел его на
изображениях наших художников! Или нет!.. Это - старый следователь, о котором я вам
рассказывал, который всех моих женщин сглазил!.. Господи, как мне страшно!.. Только
этот моложе!..
- Так кем вы интересуетесь? - еще раз спросил пленник.
- Кем?..
Бычков повернул ко мне растерянное лицо, и я вспомнил, что он даже имени ее не
знает.
- Действительно, Поддонный! Или похож!
- Он ищет Асю, - помог я товарищу.
- Ах, Асю!.. - понял Прохор, закивав головой, потянул руку к выключателю и в одно
мгновение щелкнул им, наполняя зал нестерпимо ярким светом. - Ну что ж, ищите вашу
Асю! Вон они все! - и указал окровавленными пальцами в противоположную сторону.
А на противоположной стороне, у стены, на толстых дубовых полках стояли зеленого
стекла бутылки разных калибров. Огромные и маленькие, узкие и пузатые, они были
наполнены мерцающей жидкостью, в которой плавали, шевеля волосами, пуская ртами к
поверхности пузыри, обнаженные женщины.
- Ах!.. - обронил я.
- Ах!.. - вырвалось у Бычкова.
- Ах!.. - изумился Hiprotomus.
- Которая ваша Ася? - поинтересовался Поддонный.
И мы пошли, зачарованные, вдоль стеллажей с бутылями, вглядываясь в женскую
наготу.
- Ах! - еще раз вскрикнул жук, когда в первой бутыли, навстречу нашему ошеломлению,
пытаясь разбить стекло, потянула руки девушка с абсолютно белыми волосами, и
казалось, что она безмолвно хохочет, глядя на меня, двигая ногами, словно водолаз.
- Ха-ха-ха!
- Ах, это моя Бертран! - вскричал Hiprotomus. - Устрица моя! Хохотушка моя, Бертран!..
Но нас уже тянуло к следующей бутылке, в которой хлопала грустными глазами
немолодая женщина в вязаной шапке на голове.
- Женя! - казалось, говорила она беззвучно, а я почти плакал от этого наваждения. -
Евгений!..
- Мама!.. - стекла слеза.
- Вот она, вот! - закричал Бычков, тыкая пальцем в следующую бутылку, в которой
плавала вниз-вверх, отталкиваясь от дна мощными ногами, толстая Ася. - Вот же она!!!
Немедленно освободите ее!.. - и обнял бутыль руками, словно согревал Асину наготу
своим телом. И зацеловал прохладное стекло в исступлении!..
А меня тянуло дальше, к следующим сосудам.
- Ах, это Полин! - возопил жук, тыкая иглой сквозь мою кожу на девушку с черными,
словно крылья, волосами, стыдливо прикрывающую свое сумеречное лоно ладонями. -
Полин, любовь моя!!! Я во всем разобрался! Нет ни Входа, ни Выхода! Есть лишь один
бесконечный путь!!! Прости меня, моя Полин!!!
И она простила его, качнув головой, тряхнув волосами, как будто водорослями, словно
она подводная птица.
- И ты прости меня, моя Настузя! - торжественно проговорил он, когда мы миновали
бутыль с девочкой-негритянкой, смеющейся белозубым ртом, с прической из волоспружинок,
возвышающихся над головой на целый аршин. - Нянечка моя дорогая!..
И папуаска в ответ задорно выпятила свой голый живот-шоколадку.
А потом Hiprotomus отыскал девушку с рыжими волосами, рыжей грудью и в умилении
зашептал:
- А это моя мама! Это моя Ида! Это Инна Ильинична Молокова, Государыня
Российская, от нее мой путь! От нее я весь!.. Мамочка моя, родная!.. Ой! - осекся
Hiprotomus, разглядывая крохотную бутылочку-пузырек, в которой плавала, шевеля
крылышками, жучиха. - Кто это?.. Ах, неужели!..
- А это кто? - спросил я, показывая на незнакомую женщину, шевелящуюся в жидкости,
как рыболовная снасть.
- Это - Соня, - ответил Прохор Поддонный. - Наша поселковая почтальонша...
И тут я увидел ее... Я увидел мою Зою. Она находилась в бутылке спиной ко мне, с
поднятыми над головой руками, и над смыканием ее розовых ягодиц, среди ямочек, я
различил бледный шрам.
И тут я заплакал в голос. Я заплакал и завыл по моей ушедшей любви, по ее
неиссякающей силе, по памяти и боли, оставшейся открытой раной в душе, и по
невероятному желанию вновь чувствовать чудо с прежней силой.
- Выпустите ее! - закричал я. - Выпустите!!! Я хочу обнять ее! Поцеловать в самые
губы!..
- Немедленно! - поддержал Hiprotomus и заметался в шишке ураганом. - Негодяй!..
Выпустите всех!!!
- Кому сказали, выпусти! - рычал Бычков, еще сильнее сжимая в объятиях бутылку с
Асей. - Рры-ы-ы!.. Ася!..
Прохор Поддонный перестал улыбаться и сказал с грустью:
- Не могу.
- Почему? - спросили мы хором.
- Вы все равно не поймете, - отмахнулся пленник. - Я их любил. Всех!..
И тут я догадался. Наконец я понял, что человек, сидящий перед нами, рыболов
Владимир Викторович, на самом деле тот самый циркач, финн Ракьевяре, укравший мою
Зою и отрезавший ей хвост! Это - Эдерато, похитивший у Бычкова Асю, его единственную
светлую искру! Это - Эль Калем, унесший в свою страну Инну Ильиничну Молокову, мать
Аджип Сандала! Это - старый француз-следователь, забравший хохотушку Бертран,
сумеречную Полин и молодость рыжей Иды!.. И, наконец, это Прохор Поддонный,
объявивший войну моей Родине и уничтоживший тысячи прекрасных любовен на русской
земле!..
И он вновь заговорил - многоликий и многострадальный:
- Я не могу достать их оттуда. Это не просто бутылки. Своим стеклом, своим нутром
они объединяют все измерения мироздания и создают единое пространство, в которое
можно что-либо поместить, но достать уже оттуда невозможно никогда!
- Врешь, гнида! - не выдержал Бычков и щелкнул затвором автомата.
- Помещенные в эти сосуды принадлежат всем измерениям и временам Вселенной! -
продолжил пленник. - Они находятся и в прошлом, и в будущем, в параллельном
исчислении и параллельных исчислениях, в великих их множествах, и их жизни
проистекают по касательной к нашим! Хотите - верьте, хотите - нет!
Он замолчал на мгновение, а потом сказал:
- Я не могу их вернуть! Я самое несчастное существо! Я придумал это пространство, я
придумал, как поместить в него женщину, но как вернуть ее оттуда, знает только один
Бог...
- Стреляю! - не выдержал мой товарищ.
- Подожди! - остановил я движение автомата. - Он не врет!
- То есть как?!.
- Он говорит правду!
- Не понимаю! - замотал головой Бычков. - Какие такие измерения?..
- Тебе и не нужно понимать! Просто поверь мне!
В ответ он лишь развел руками.
- Ну, хорошо... Значит, их нельзя оттуда достать?
- Нельзя, - подтвердил я.
- А что же делать?
- Мне кажется, что их надо отпустить, - сказал я.
- Куда? - совсем не понял Бычков.
И тогда я передернул затвор, выдохнул трусость и нажал на спусковой крючок...
Бутылки обрушивались лопнувшим стеклом, выливаясь на каменный пол мерцающей
жидкостью.
- А-а-а-а-а! - закричал в ужасе Бычков, когда очередь угодила в бутылку с толстой
Асей.
- А-а-а-а-а! - вопил Hiprotomus, глядя, как обрушиваются тысячами осколков его
любови, превращаясь в водопады остывшей страсти. Бертран, Полин, Ида, Настузя - все
растворились невидимым облаком. - А-а-а-а!..
А он сидел молча, мертвенно бледный, закрывая лицо ладонями, и лишь вздрагивал
спиной от каждого выстрела.
И только тогда, когда последнее стекло отзвенело по полу, когда последняя капля
истекла сквозь щели, когда в углу остались лишь пустые сосуды, я опустил пистолет и
закричал в подмогу:
- А-а-а-а-а!!!
- А где же?.. - обалдело разглядывал пол Бычков. - Куда они делись?.. Что это?..
- Они в другом измерении, - ответил я осипшим голосом. - Их больше здесь не будет!..
- Значит, и Аси больше не будет?
- Нет, - покачал я головой.
- Никогда?
- Значит, я ее зря искал!..
- Ты ее нашел...
Бычков умел брать себя в руки. Он стоял несколько минут молча, красный лицом и
обмякший телом, а потом сказал серьезно:
- Я его сейчас убивать буду!
- Я - за! - согласился Hiprotomus.
- Мы его не убьем! - произнес я тихо.
- То есть как?!! - уставился на меня Бычков.
- Никакой пощады! - вскричал жук.
- Для него слишком просто умереть!.. Раздевайтесь! - приказал я пленнику.
- Зачем? - удивился тот.
- Дайте-ка мне вашу эбеновую палочку и раздевайтесь!
- Пожалуйста!
Он пожал плечами, кинул мне под ноги палочку и принялся расстегивать ворот рубахи,
обнажая мощную грудь.
- Все же я не понимаю, зачем раздеваться нужно?
- Быстрее! - поторопил я.
Пока пленник снимал штаны, я ловил на себе недоуменные взгляды Бычкова, но ничего
не объяснял, стиснув зубы.
- Догола раздеваться?
- Ага, - подтвердил я.
Он стоял, слегка расставив ноги, в своей естественной наготе, а передо мною
проносились видения, как он пытался насиловать мою последнюю любовь, единственный
смысл моей жизни, который он чуть было не оплодотворил своим злым семенем, и гнев
рвался из моей души, стремясь своим острием отсечь подлое его оружие...
- Принеси мне пустую бутыль! - попросил я Бычкова, и когда тот потащил за горловину
огромную емкость, он, совершенно обнаженный, понял, что я задумал.
И тогда он бросился на меня с отчаянием раненого медведя, шарахая по мне
здоровенными кулаками, пытаясь достать когтями до глаз, а я защищался, вспоминая
утраченные навыки, и управлял своими ногами с ловкостью кошки...
Он рухнул на пол от удара прикладом. Бычков отер о куртку кровь с автомата и
процедил сквозь зубы:
- Сука!.. Я думал, он тебе горло перегрызет!..
И я взмахнул палочкой!.. И в то же мгновение иссяк в пространстве свет и замерцало
что-то на дне пустой бутыли. И вдруг заволокло стеклянную пустоту мутной жидкостью,
и забурлила она, словно подогретая, и когда развеялась мутность, когда унялись пузыри, в
бутыли, головой книзу, медленно оседая на дно, хватал ртом все измерения Прохор
Поддонный, финн Ракьевяре, Эдерато, Эль Калем и рыбак Владимир Викторович! Руки
его бились о стеклянную стенку, а на правой, на безымянном пальце, сверкало
бриллиантовыми глазами кольцо со змейкой!..
- Вот здорово! - похвалил Бычков. - Вот это да!
- Браво! - оценил Hiprotomus.
- А теперь что делать?
- Лед на реке не сошел еще?
- Да еще с недельку подержится в этих краях!
- Вот мы его и в прорубь!..
Во дворе дома мы отыскали санки и, водрузив на них бутыль, покатили груз к реке.
Рассветало, и мы поспешали, дабы какой-нибудь случайный прохожий не увидел
нашего странного шествия.
Бутыль не хотела сразу тонуть, и мы еще некоторое время созерцали, как она
ворочается в черной холодной воде, пока наконец сосуд не перевернулся горлом ко дну и
не потянулся в бездну, прощаясь с нами белым пятном своего пленника.
- Вот кто-то джинна достанет! - усмехнулся Бычков.
- Ты весь в крови! - оглядел я товарища.
- Да и ты тоже! - почему-то обрадовался он. - Не возвращаться же такими в поселок!
Вот река, вот вода!
Мы разделись до пояса и, охая и ахая, отмывались студеной водой от событий
минувших, от ран, нас мучивших.
И тут вдруг я увидел ее краем глаза!.. Она сидела на льдине с хищно открытым клювом
и беснующимся в нем язычком!..
Я ничего не успел предпринять, так все быстро произошло!
Цветная птичка бросилась со льдины и со скоростью пули врезалась в мою правую
руку, с остервенением выклевывая, выкусывая из-под кожи моего Hiprotomus'a.
- А-а-а-а! - завопил жук. - Я-я-я-я!.. Да как же!!! А-а-а-а-а!..
И в то же мгновение хлюпнуло его раздавленное тельце, в другую секунду ставшее
долгожданной пищей для цветной птички, которая, добившись этой расправы через
месяцы ожиданий, сглотнула насекомое и взлетела двумя взмахами крыльев в голубое
поднебесье наступившего утра, а потом, пробив небосвод своим необычайным
стремлением, стала принадлежностью Вселенной...
- Что это было? - удивился Бычков.
- А Бог его знает! - ответил я, разглядывая руку.
Как ни странно, крови не было, а дырочка из-под жука оказалась столь крошечной, что
не вызывала опасений.
- Помажешь потом перекисью водорода! - строго сказал Бычков.
Мы возвращались в поселок молча, и я гадал о том, кем же будет мой Hiprotomus
Viktotolamus в своей будущей жизни, третьей жизни, если таковая существует. И будет ли
он так же несчастен, как и в предыдущих своих существованиях, теряя любимых женщин,
сжигая их души огнем любви?!. Мой бедный, бедный Аджип Сандал!..
Бычков вечерним поездом отправился в Москву к своей службе, а я, милая Анна,
остался в вашем доме, чтобы вдоволь надышаться вашим духом!
Если вы еще сомневаетесь в том, что я найду санаторий, в котором вы укрыли свой
поспевающий живот, то напрасны ваши надежды!.. Как там наша голубоглазая девочка?..
За этим прощаюсь
Ваш Евгений Молокан
ПИСЬМО ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ
Отправлено 25-го июля
по адресу: Москва, Старый Арбат, 4.
Евгению Молокану.
Евгений! Я не писала вам четыре месяца, а сейчас не удержалась.
Третьего дня у нас в санатории был день Кавказской кухни. У нас всегда по пятницам
дни национальных кухонь, а третьего дня мы ели Кавказскую.
Очень вкусным был суп Харчо, а на второе дали овощное рагу под названием
Аджапсандали! Не нравятся мне вегетарианские блюда!..
А к вечеру я родила мальчика. Очень легко родила!
У моего мальчика есть особенность. На его правой ножке совсем нет ноготков!..
Пока не могу придумать ему имени.
Евгений!
Теперь вы - отец! С чем вас искренне и поздравляю!
Ваша Анна Веллер
P.S. Как хорошо, что вы меня не искали... Или не нашли...
ПИСЬМО ДВАДЦАТЬ ВТОРОЕ
Отправлено 9-го августа
по адресу: г. Завязь, санаторий Чистый.
Анне Веллер.
Уважаемая Анна!
Прошу простить меня за то, что мистифицировал вас почти целый год. Моя жена -
почтальонша поселка Шавыринский, и как-то, случайно вскрыв письмо, отправленное
вами некоему Евгению Молокану, я позволил себе вести переписку с вами от его лица!
Еще раз прошу простить меня!
Ваш
Вечно кающийся
ГОТЛИБ
Москва, 1997
Закладка в соц.сетях
