Жанр: Драма
Пространство готлиба
...весь ресторан сказала столь бранное слово, что в
ту же секунду все зазвенело столовым серебром, выроненным клиентами в фарфоровую
посуду.
- Откуда ты знаешь такое? - изумился я, когда мы отошли от ресторана на значительное
расстояние.
- Бог его знает, - ответила девушка, улыбаясь всем лицом. - Просто вспомнилось!..
А потом она пригласила меня к себе домой и после чая вдруг поцеловала в губы
долгим настоящим поцелуем, в котором я чуть было не поймал рыбку ее языка!
Я хотел что-то говорить, но Ида прикрывала мой рот теплой ладошкой и сама говорила
быстро-быстро, захлебываясь чувством как счастьем, и было в ее щебетании столько
прекрасного, столько чудного многоцветия, как в оранжерее ботанического сада.
Она говорила, что я глупый, что я близорукий, что она любит меня уже много лет, с тех
пор, как я, сжимая маленькую ручку в своей большой, вел ее в зоопарк и показывал всяких
зверей и птиц.
Она расстегивала мою рубашку неловко, срывая пуговицы через одну. Они падали с
пластмассовым звуком на деревянный пол и катились куда-нибудь в разные стороны с
белыми ниточками на хвостах...
Она была в эти минуты агрессором, а я слабо сопротивляющейся жертвой, хотя жертва
была куда как опытнее своего хищника.
- Мой дорогой! - шептала Ида. - Мой любимый!..
Я встречал ее неловкие руки своим телом, поддаваясь ласкам все более, пока не
сломился совершенно и не стал нападать в свою очередь, припоминая те любовные науки,
которые не забываются и за десятилетия.
В какой-то момент она тихо вскрикнула, а потом обмякла подо мною маленькой
девочкой...
А потом я увидел на ее коленке алую капельку...
Она спала, обнимая меня за плечи, а я смотрел на себя в зеркало, лежа на боку, и
сквозь полумрак видел лицо, заросшее седой щетиной, впалые глаза, безвозвратно
теряющие свой цвет, и губы - серые и дряблые.
Господи! - закричал я про себя. - Мне уже за шестьдесят! Мой бег уже слишком быстр,
чтобы она, юная и чистая, могла угнаться за мной и перегородить собою прыжок в
небытие!.. Господи, почему ты заставляешь меня так мучиться всю жизнь!.. Почему все не
ко времени!.. Господи, прошу тебя, дай ей счастья! Пусть слова старого следователя не
сбудутся, и пусть она живет всегда, еще долго-долго после меня!..
А потом что-то стало происходить с нами...
Как-то утром, когда она причесывалась перед зеркалом, взметая рыжими волосами,
словно крыльями, я заметил седые волоски возле розового ушка. Тогда я ничего не сказал
Иде, лишь поцеловал ее в висок.
Через неделю я посетил психотерапевта.
- Разница в возрасте никакого значения не имеет! - выразил свое мнение врач.
- А когда она в сорок пять лет?
- Тоже никакого.
- Я гожусь ей в деды.
- Если вы будете об этом помнить, то и она непременно это почувствует. Относитесь к
годам легче, и вскоре разница сотрется. Вот увидите! Главное - молодеть душой!
- Спасибо, доктор.
- Сколько, вы говорите, ей лет? - полюбопытствовал психотерапевт, когда я был уже в
дверях.
- Шестнадцать.
- Педофил, - послышалось мне на прощание.
Я оглянулся, но увидел лишь сочувственную улыбку...
А еще потом Ида как-то сказала, что общение с нею пошло мне на пользу, что я стал
выглядеть гораздо лучше и что в моих глазах появился юношеский блеск.
- Любовь омолаживает! - наставляла она. - А ты комплексуешь!
И действительно, наблюдая себя в зеркале, я нашел, что кожа моя порозовела, а волосы
заблестели, как будто я смазал их травяным бальзамом.
А еще через неделю, проснувшись утром, я почувствовал себя сильным и молодым, а
потому мне внезапно захотелось вытащить из-за шкафа лук, колчан со стрелами и
отправиться на стрельбище, на котором я не был столько времени.
- Конечно, пойди!
- Хочешь со мною? - спросил я.
- Нет. Мне что-то нездоровится, - ответила девушка и, видя, что я после ее признания
собираюсь отложить свой поход, замахала на меня руками и почти вытолкала за дверь
насильно.
Самое удивительное, что я не промахнулся ни разу! Все стрелы легли в самый зрачок
мишени, и сын старого Лу в восхищении захлопал в ладоши, призывая остальных
посмотреть на столь значительный результат.
- Это потрясающе! - кричал он. - Вы, месье Сандал, могли бы с успехом выступать на
чемпионате мира!
- Да, - подхватил какой-то тридцатилетний стрелок. - В пятьдесят лет такая
поразительная точность!
- В шестьдесят два, - поправил я...
А еще через месяц, когда большинство моих седых волос потемнели и стали походить
на воронье крыло, когда отвислый и дряблый живот подтянулся, а грудь окрепла, я понял,
что происходит какая-то непонятная, неладная вещь.
Когда я ласкал свою Иду долгими ночами, поражаясь своей силе и выносливости, то
чувствовал теперь под ладонями не упругую девичью спину, а мягкое тело взрослой
женщины с сильными, чуть полными ногами...
- Что же происходит? - спрашивал я, когда она, довольная, разметавшаяся по постели,
прикрывающая простыней прибавившийся животик, жмурилась негой и перебирала
пальцами мои черные волосы.
- Ах, - вздыхала она. - Я делюсь с тобою своей молодостью!..
- Прошу тебя, не надо!
- Ах, я не могу этого не делать! Таково уж мое предназначение! Вскоре с тобою
произойдут и вовсе непонятные вещи, но ты не пугайся и относись к этому как к
должному.
Она потянулась в постели, заколыхав большие рыжие груди, усыпанные веснушками.
- Я - это ты, мой дорогой! - улыбнулась Ида...
Старые знакомые, встречавшие меня на улице, делали совершенно удивленные лица и,
прижимая руки к груди, восторгались по-детски.
- Месье Сандал! - поражались они. - Это вы?!. Как вам это удалось?!.
Сначала я кивал утвердительно, но когда по прошествии еще одного месяца тело мое
избавилось от полутора пудов веса, то на вопрос, не Сандал ли моя фамилия, я сам делал
удивленную физиономию.
- А как похож на Аджип Сандала! - поражались встречные. - На молодого Аджип
Сандала!..
Мне пришлось перестать посещать стрельбище и кафе "Рамазан", в котором меня знали
как облупленного. Я перестал появляться там, где меня знали, и проводил почти все время
с моей Идой.
Весь ужас происходящего заключался в том, что пока я молодел, превращаясь в
двадцатипятилетнего юношу, моя Ида претерпевала обратное превращение, словно бы она
действительно отдавала мне свою жизнь, перекачивая ее через ночные поцелуи и
проникновения.
- Да остановись же ты! - кричал я в отчаянии, когда при свете дня смотрел на ее
расплывшееся лицо, полные, в веснушках руки с вздувшимися на кистях венами. -
Немедленно прекрати это делать!
- Я не могу! - признавалась она с печалью.
Ей было страшно, когда она, случайно взглянув на себя в зеркало, обнаруживала в нем
сорокапятилетнюю женщину взамен шестнадцатилетней девочки, пришедшей ко мне год
назад девственно чистой и непорочной. Но мужество в ней пересиливало страх, и в такие
минуты она с философским спокойствием говорила, что на все воля Божья, и если так
происходит, то, значит, так надо и так тому и быть!
- Понимаешь ли - предназначение!
- Но до какой же степени все поменяется? - вопрошал я.
- Не знаю, - отвечала Ида глубоким, с трещиной голосом.
А еще через месяц я почувствовал к ней отвращение. Мое тело налилось молодецкой
силой, и я то и дело ловил на улицах кокетливые взгляды юных девиц, праздно
шатающихся по парижским улицам.
Сама же Ида превратилась в женщину бальзаковского возраста и с удивлением взирала
на свои бесцветные волосы, которые еще совсем недавно поражали своим огненным
морем.
- Ты ли это? - спрашивал я ее в ванной, сбривая густую черную щетину со своих
крепких щек.
- Я, - отвечала Ида, плача в наполненную ванну.
- Твои груди расплылись, как будто ты выкормила тройню!
- Я знаю.
- Как ты находишь меня?
- Ты прекрасен.
- А ты ужасна.
- Я знаю, - отвечала она и радовалась, что не видит себя в запотевшем от пара зеркале.
- Никто не знает, близок ли, далек ли его конец! И каков он случится!..
- Да-да, - отвечал я автоматически и выбегал на улицу навстречу сладкому дыханию
юной природы, дабы насладиться его земляничным запахом.
А как-то, идя по бульвару, я вдруг увидел впереди цокающую каблучками женщину с
черными волосами. Что-то в ее походке показалось мне ужасно знакомым, и я погнался за
ней стремительно, стараясь заглянуть в самое ее лицо, но женщина неожиданно исчезла,
то ли за аркой, то ли просто растворилась в солнечном дне.
И только поднимаясь по лестнице, возвращаясь вечером к Иде, я понял, что это была
Полин. И тогда я развернулся, перекрутился на каблуках по мраморной ступеньке
лестницы и помчался вон из дома, в котором жила моя последняя любовь, моя
пятидесятилетняя красавица Ида.
Я несся навстречу своему предыдущему пожару, зная, что никогда не сгорю в его
пламени, что даже не обожгусь огненным языком страсти, а лишь пленюсь иллюзией
таковой, так как все было в давнем прошлом и в нем же погребено безвозвратно!..
- Поли-и-ин! - просил я прошлое. - Моя любимая, Поли-и-ин!..
И лишь Настузя, моя милая Настузя, нянька моей жизни, гладила морщинистой рукой
мои кудрявые волосы и совсем не удивлялась такому превращению. Она принимала
картинки своего прошлого как должное, как плату за такую несчастную жизнь, за потерю
своей любви, за потерю своего народа в глубоком детстве, и по-прежнему варила мне
курицу на обед.
Я молодел с каждой минутой, нежнея щеками, и глупел мой взгляд. Я перестал
удивляться Божественному провидению и перестал думать, что со мною случится
впоследствии, как не думают дети всерьез о смерти.
А потом я более не смог улавливать события, происходящие вокруг. Лишь какие-то их
обрывки летали ненужной бессмыслицей в моем мозгу. То я видел развешанные по
квартире купальники, сочиненные Настузей, то вдруг слышал заливистый смех,
доносящийся с улицы.
- Ха-ха-ха! - взлетало от подъезда. - Ха-ха-ха!..
Тогда я бросался к окну, распахивал его настежь и кричал во всю глотку:
- Бертра-а-ан! Любовь моя, Бертра-а-ан!!!
А потом опять горячая ладонь моей негритянки и холодная тряпочка на лбу...
А потом я услышал ее голос. Это было наяву...
Она говорила, что умирает. Она говорила, что пришли последние минуты ее жизни.
Она сказала, что честно выполнила свой долг императорской няньки и с лихвой
отработала полученную за себя отцом-папуасом кашихонскую сетку... А еще она шептала
мне на ухо, чтобы я постарался добраться до России. Там родная земля позаботится обо
мне!..
Я открыл глаза и увидел ее лежащей на полу. Руки были неестественно вывернуты, а
глаза смотрели безжизненно вверх, как будто угадывали через потолок бесконечное небо
с его однополыми обитателями.
И я заплакал по-детски от первого своего горя, от первой своей потери, прижимая руки
к сердцу, словно боялся, что из него выпорхнет душа и вслед за нянькиной устремится в
пространство.
- Моя Настузя! - простонал я. - Нянька моя любименькая!!!
А она лежала недвижимо, умершая на рассвете, оставившая меня одиноким в своем
стремлении к детству, и мчалась ее душа безоглядно навстречу Бимбо.
И тогда, осознав свое одиночество, испуганный до ужаса, я заговорил, глядя на
мертвую негритянку:
- Ты плохая. Ты оставила меня одного, а я боюсь!.. Я очень боюсь, понимаешь ли ты?!.
Мама! Мама!.. Где моя мама?!!
А потом я помню пустыню и рыжего верблюда, везущего меня через осыпающиеся
пески...
А еще потом как будто что-то вспыхнуло, и разглядел я себя на балконе дворца, в
котором когда-то родился. Рядом стоял отец - Русский Император, взирающий на
площадь, украшенную эшафотом; астролог и звездочет Муслим прислонился к стене,
прикрывая от ужаса ладонью лицо, и старуха Беба, занавешенная кашихонской сеткой,
икала от волнения.
А внизу, в море толпы, улюлюкающей в ожидании экстаза, взмывала на шест
государственным флагом моя мать, привязанная за руки и мучающаяся от нестерпимой
боли всем телом. Ее рыжие волосы развевались и рождали легкий ветерок в мире.
- Мамочка!.. - прошептал я с балкона вниз. - Мама!..
А палач все тянул за узлы веревки, выворачивая руки матери из плечевых суставов, то и
дело поглядывая на бамбуковые колья, вбитые в землю... И наконец руки достигли
металлического кольца, палач укрепил веревку и принялся сверкать на солнце кривым
ножом, показывая царскому балкону готовность перерезать канат.
Ронял слезы на белое жабо мой отец, Император Всея Руси.
Я судорожно гадал, за что ее так тяжко пытают, ведь она старая и ее необходимо
простить за грехи, мою мать, Инну Ильиничну Молокову, Государыню Российскую!
- Ах, мамочка, я тебя прощаю! - прошептал я. - Проща-а-а-ю!
- Это не ваша мама! - сказал астролог Муслим печально. - Это чужая женщина!
- Как ее зовут? - нервничал я, всматриваясь в казнь.
- Как ее зовут?.. - Звездочет задумался, припоминая. - Какое-то не наше имя!.. Кажется,
Аида, или Ида... Да-да! - уверился он. - Ида!..
- Нет!!! - заорал я во все горло. - Отмените немедленно казнь!!! Я приказываю!!!
Опустить флаг!!!
Отец посмотрел на меня с изумлением, поправил корону и сделал отмашку красным
платочком.
И тут же стихла барабанная дробь и воцарилось на площади общее молчание. И только
истошные крики павлина разорвали эту покорную тишину, разметали стоячий воздух,
возвещая о всемилостивейшем прощении и о безумной радости жизни.
- Е-е-е-а-а-а! - орал победу павлин. - Е-е-е-а-а-а!!! - уносилось во Вселенную.
И толпа вновь заулюлюкала, теперь уже во здравие спасенной царицы, завыла
великодушному монарху: "Слава!" - и помчалась снимать с дыбы свою Ильиничну, чтобы
отнести российскую матушку на руках в монаршие покои и возложить на царское ложе
отдыхать душою и замученным телом...
- Слава Эль Калему-у-у!!!
И тут я оказался на ее постели - голенький и розовый и, хлопая пустыми глазами,
пускал к полу хрустальные слюнки, тыкая пухлыми пальчиками в рыжую материнскую
пятку.
И она раздвинула на зов голые ноги, бесстыже раскинула их на север и на юг, открыв
мне свое сумеречное лоно настежь, маня им мой туманный взор, притягивая рыжей
порослью, слепя алой зарей...
И я пополз, пополз неуклюже, из последних сил, дергая лысой головкой и хватаясь за
теплые простынки. Я полз к сумеречному лону, и крутилось в моем мозгу последнее
слово, последнее в этой жизни понятие - ВХОД!.. И, войдя в него туго, растворясь в
последе теплой массой, царским семенем, я припомнил образ моей Полин и осознал, что
тогда все было не до сроку, все не ко времени хотелось, и что так и должно было быть без
ВХОДА, а потому умилился последним вздохом и счастливо потерял мысль...
Hiprotomus закончил свой рассказ и замолчал. Я тоже ничего не говорил, а лишь
наслаждался массажем Лучшей Подруги, то и дело почесывая зудящую щекоткой пятку.
Так в молчании прошли полчаса, а потом Hiprotomus надрывным голосом попросил
меня достать из-под кровати баночку с жучихой, дабы развеять свою неутолимую печаль
по прошлому плотской утехой.
- Ах, любовь! - вздохнул он и заворочался в шишке, готовясь выбраться.
Я выудил из темного угла баночку и, прежде чем поставить рядом, заглянул в нее...
Сначала я не увидел самочки, а потом рассмотрел ее под травкой, забившуюся на самое
дно...
Она была мертва... Жучиха напоролась на елочную иголку и, пронзенная в грудь
острием, издохла.
- Ай!.. - взвизгнул Hiprotomus.
- Я куплю вам другую, - пытался я утешить соседа. - Сегодня же!
- Ай!..
Да что же так нога чешется? - подумал я и удивился, что и в этой жизни жука
преследует злой рок и предсказания старого следователя вновь сбываются уже в другом
пространстве, в другой его жизни.
- Ай!
- Помните, - спросил я его, - помните, вы рассказывали о том, как на поле боя
пристрелили собаку золотой стрелой? Питбуля?..
- А что такое? - слабенько отозвался он.
- Не было ли, случаем, на наконечнике начертано чего-нибудь особенного?
- Нет, - уверенно ответил Hiprotomus. - Ничего такого. Лишь мои инициалы - А. и S.
И тогда я встал с постели и подошел к шкафу. Открыв дубовую дверцу и порывшись на
самом его дне, я вытащил маленькую медицинскую коробочку. Поддев ногтем крышку, я
подставил под солнечные лучи золотой наконечник стрелы, с выгравированными на нем
буквами А. и S.
- Его когда-то извлекли из моего позвоночника, - сказал я.
- Да-да-да! - чему-то обрадовался жук. - Значит, это я вас тогда, как собаку! Через
пространства и измерения!.. Ха-ха!.. Бывает же такое!.. Ха-ха-ха!..
И тогда во мне все восстало. Кровь прилила к лицу, а сердце захлебнулось ненавистью!
- Я вас убью! - зашипел я. - Раздавлю!..
- Э-э-э! - испугался Hiprotomus. - За что, позвольте спросить?
- За то, что по вашей воле я столько лет лежу недвижимым с изуродованным
позвоночником!
Схватив со стола коробок со спичками, я зажег одну из них и поднес к руке,
оккупированной Hiprotomus'oм.
- Всего вам доброго! - пожелал я на прощание.
- Подождите! - истошно завизжал жук. - Немедленно подождите!!! Ведь вы же сейчас
стоите на ногах! Посмотрите на себя! Ваши ноги несут ваше тело, а вы меня жечь
спичкой! Немедленно погасите ее! Задуйте!!!
После его слов я упал на пол, как будто мне по ногам ударили палкой.
- Не волнуйтесь, не волнуйтесь! - морально поддержал жук, отдышавшись от
смертельного испуга. - Это от неожиданности! Вы сейчас все осознаете, подниметесь на
свои ножки и зашагаете ими по просторам необъятной родины! А колясочку отошлите
обратно конструктору Ситосиши. Не нужны нам милости побежденных! Так ему и
отпишите в сопроводительном письме! И пусть поклонится могиле своей бабушки
Киоке!..
Я лежал на полу, всей щекой ощущая прелесть прохладных досок, и был совершенно
спокоен. Я пытался восстановить мозговые импульсы, командующие мускулатурой ног, и
совершенно не слушал болтовню жука.
Мои ноги шевелятся! - осознавал я. - Я чувствую, как чешется пятка. Я чувствую тепло
в пальцах! Я даже чувствую, как пробиваются на ляжках волоски!!!
А потом я повернул голову и увидел ее. Она лежала на кровати, свесившись кистью с
матраца. Она была абсолютно бела, а ноготки ее сильных пальцев посинели васильками.
И я поднялся. Сначала на четвереньки, затем, трясясь коленями, стал возносить свое
тело на отвычную высоту и рыскал по сторонам руками, ища случайную опору чьегонибудь
плеча, но не находил ее, сейчас необязательную, а потому балансировал на своих
двоих и улыбался в окно счастливо.
А потом, подбадриваемый Hiprotomus'oм, я спустился ступень за ступенью по лестнице
и оказался на Арбате, который вдохнул всей грудью со всеми его пешеходами и выдохнул
затем обратно. А улица украсилась весенним солнечным днем!..
- Я иду! - сказал я громко и счастливо. - Я иду сам!!!
- Ну и иди, - сказал кто-то в ответ...
Я ходил своими ногами целый день, наслаждаясь их жуткой усталостью и сбитыми в
кровь пятками, и только здравая мысль удерживала меня от бега на длинную дистанцию в
полном обмундировании и с рюкзаком в два пуда...
Я похоронил Лучшую Подругу ранним утром, уложив ее в огромную музыкальную
шкатулку, купленную специально для прощального ритуала, и, отпустив пружину, под
звуки Испанской рапсодии, опустил гроб в огненное жерло котельной нашего дома.
Я беззвучно шептал ей слова благодарности, облагороженный чужой жертвенностью, и
плакал, роняя слезы на свои окрепшие ноги...
Идя по булыжной мостовой еще не проснувшегося Арбата, одинокий в своем раннем
пробуждении, я лениво думал о будущем. Не о том, что мне надо будет делать, кого
любить и кого жалеть. Я думал о будущем целиком, как о чувстве голода, которое нужно
удовлетворить и насытить. Мне нужно насытить свое будущее!
- Ах, ноги мои, ноги!!!
В этот ранний час солнце так припекало, что я снял куртку и закатал до локтей рукава
рубашки. Уже появились первые продавцы бубликов и питы, и я подошел к одной из
тележек, вдруг почувствовав, что смертельно хочу есть.
- Питу с курицей, пожалуйста! - попросил я. - И кетчупа побольше!
Помидорный соус брызгал во все стороны, я измазал им свое лицо до ушей, а
продавщица, пухленькая девушка, смеялась от души, протягивая мне пачку салфеток.
И вдруг из переулка, в котором находится "Комитет по абстрактным категориям",
вылетела на еще не проснувшуюся улицу пролетка, запряженная парой лошадей.
- Посторонись! - кричал бородатый возница. - Эге-ге-е-ей!
Он промчал своих лошадей и скрылся в другую улицу. А по мостовой шел мой
мальчишка, сдерживая вырывающийся из рук красный воздушный шар. Он был жив, мой
мальчишка, а значит, был жив и я.
- Вы видели мальчика с шариком? - спросил я продавщицу.
- Нет, - ответила она с улыбкой, оглядывая пустую улицу.
- А лошадей, здесь сейчас проскакавших?
- Нет, - ответила она, кокетливо склонив головку, уверенная, что я шучу, таким образом
завязывая с ней знакомство.
- Прощайте! - кивнул я и пошел прочь, оставив ее за прилавком одну, враз
погрустневшую.
Я направлялся домой, чтобы взяться за гусиное перо и описать монблановскими
чернилами все радости, происшедшие со мною за последние дни.
Сидя за письменным столом, я вдруг понял, осознал в одно мгновение, что в прошлой
жизни был собакой. Питбулем с крысиной мордой.
- Злобной, кровожадной собакой! - подтвердил жук. - Это меня вы кусали за сапог,
роняя желтую слюну! Вы были бешеной собакой! Я вас застрелил призовой стрелой!
Собаке-собачья смерть!
Я открыл пузырек с перекисью и обильно полил ею шишку.
- Ах... - вздохнул Hiprotomus с наслаждением.
В среду я отправился в спортивный зал, где когда-то познакомился с Зоей. Слегка
волнуясь, я пробовал на ощупь железо, от которого отвык за много лет,. и глядел по
сторонам, желая неожиданно встретить ее.
- Зоя не появлялась уже лет шесть! - сказал мне менеджер. - Она продала этот зал и
исчезла. Новый хозяин пытался ее разыскать, так как возникли некоторые вопросы по
партнерству, но даже следов ее не нашел. Исчезла с концами.
- Она вышла замуж, - объяснил я. - За финна. Его фамилия - Ракьевяре.
- Да? - удивился менеджер. - Я этого не знал... Впрочем, приходите тренироваться,
когда захотите. Бесплатно...
Бычков появился в воскресенье через неделю.
- Я нашел ее! - объявил он, но без особой радости в голосе.
- Познакомишь?
- Я нашел адрес, по которому ее скрывают!
- Тебе нужна моя помощь?
- Спасибо, - сказал мой товарищ и оглядел кресло конструктора Ситосиши, в котором я
сидел. - Ты мой самый близкий друг!..
И тогда я поднялся во весь рост, оттолкнув ногой ненужную коляску.
- Тебе нужна моя помощь? - еще раз спросил я.
Бычков умел владеть собой. Он лишь покраснел от неожиданности, затем кашлянул в
кулак и сделал шаг навстречу.
- Каким образом?
- Молитвами любимой женщины.
- Господи, как я рад!
Мой товарищ подошел ко мне и обнял крепко-крепко, так что я понял, что он понастоящему
мой товарищ.
- Конечно, мне нужна твоя помощь, мой дорогой! - прошептал в ухо Бычков. - Вот
удача!.. Мы едем через пять дней!
- Куда?
- В Санкт-Петербургскую область. Поселок Шавыринский. Там ее прячет этот Эдерато!
- В Шавыринский?! - изумился я, отстраняясь от товарища.
- Да, а что?.. Ты знаешь, где это?
- Да. Там живет Анна Веллер.
- Кто это?
- Я тебе рассказывал. Я познакомился с ней в санатории. Помнишь?..
- Ах да! Ну тем лучше, там встретишься со своей Анной и будет где перекантоваться!..
Ах, моя милая Анна!
Через пять дней я увижу вас! Хотя нет, через шесть, так как мы с Бычковым выезжаем
поездом!.. Вот и случилась оказия, при которой мы наконец соединимся, и вы
познакомитесь с моим товарищем... Я жутко счастлив, что смогу дотронуться до вашего
живота, в котором живет наша голубоглазая девочка, и гладить его досыта, убаюкивая
дочь до сроку...
До встречи, моя дорогая, единственная, любимая!..
Ваш Евгений Молокан
ПИСЬМО ДЕВЯТНАДЦАТОЕ
Отправлено 30-го марта
по адресу: Москва, Старый Арбат, 4.
Евгению Молокану.
Здравствуйте, Женя!
Человек из благотворительного общества наконец появился и принес мне бесплатную
путевку в санаторий.
Это не тот санаторий, в котором мы с вами познакомились, а совершенно другой, в
другом конце страны.
Я счастлива за вас, что так все произошло! Я счастлива за ваше чудесное
выздоровление!.. Но, к сожалению, встретиться с вами и вашим другом мне не удастся,
так как путевка начинается за день до вашего прибытия, а добираться до санатория не
менее двух суток.
Вы знаете, в последнее время что-то со мною произошло. Меня мало интересуют
события, происходящие вокруг. Меня вообще мало интересует реальность. Я все более
интересуюсь изменениями в себе, а именно в моем набухающем животе. Глаза мои
смотрят лишь внутрь плоти, совершенно скучая от созерцания улицы и телевизора... Я
вычитала в каком-то журнале, что так и должно быть у беременных женщин. Их перестает
волновать окружающее, и даже мужей своих они перестают замечать, так увлечены они
созреванием плода.
Милый мой!
Вы должны отыскать себе другую! Теперь у вас все в порядке, и вам не след любить
меня, парализованную домоседку, а потому я не сообщу вам адреса санатория и пробуду в
нем до срока родин. Не обессудьте и не обижайтесь, любовь моя!
Ключи от дома будут лежать под крыльцом. Обязательно воспользуйтесь ими для
отдыха вашего и вашего товарища Бычкова, которому большой привет и уверения, что я
его люблю по-дружески, так как он ваш товарищ!
Ах, ведь не зря я поверила в передачи про пространство этого Готлиба, создавшего
сосуд, объединяющий все измерения. Вот и стрела, пронзившая вашу спину, прилетела из
другой жизни!..
Прощайте, мой любимый, мой единственный!
Ваша Анна Веллер
P.S. Умер Лучший Друг. Я обнаружила его в углу, холодным, как мрамор, с
растопыренными смертью пальцами. Я уложила его в бархатный футляр и закопала рядом
с Горьким. Я плакала... Я плакала и за Лучшего Друга, и за Лучшую Подругу... Их
биологический цикл завершился. Они выполнили свое предназначение и умерли...
P.P.S. Попыталась выписать из библиотеки что-либо, написанное физиком Готлибом,
и получила отказ. У него совсем нет печатных трудов. Странно!..
ПИСЬМО ДВАДЦАТОЕ
Оставлено 7-го апреля на письменном столе
в доме по адресу: поселок Шавыринский,
д. 133. Для Анны Веллер.
Дорогая Анна!
Добрались мы до Санкт-Петербурга без особых приключений,
...Закладка в соц.сетях
