Жанр: Драма
Пирамида. том 1.
...границу, а потом
запретительный шлагбаум навсегда отрезал Юлию от итальянской родни, где тоже
начали
сходить в могилу современники великого Джузеппе, покровители, кредиторы,
вкладчики,
акционеры обширной и прервавшейся империи. Несмотря на сменяющуюся толкотню
кругом
всяких гениев по житейской части, мастеров на мелкие дела и просто эстрадных
свистунов, она
пребывала в гнетущем одиночестве, в постоянной борьбе ложного фамильного величия
с
убийственной иронией над самой собою. Не закончился ничем и переход на другой
факультет,
показавшийся Юлии скучнее прежнего...
- Так ты думаешь, что он и в самом деле настоящий ангел? - попеременно
спрашивала
она у отца, у всех, кто снился ей в тот месяц, у себя самой в зеркале -
мысленно.
Как-то сами собой стали исчезать из ее свиты все возможные соперники
Дымкова. Его
нескромные, чрезмерно любознательные взоры в прихожей, пока застегивала ботинки
на ногах,
явно выдавали происходившее в нем, по запомнившемуся реченью их киевского
кучера,
простонародное мление, которое искусными маневрами легко было разогнать до
бешенства и
еще дальше. Как-то балуясь, она ввела ему под ногти, на пробу, маленькие,
крашеные свои, -
он вытянулся чуть не вдвое, словно прислушиваясь к происходящему внутри, и,
правда, совсем
ненадолго темная радуга просияла в его птичьих глазницах. Уже в ту пору все было
готово для
взрыва, но, следуя подсознательной тактике далекого прицела, Юлия вдруг
перестала красить
губы, одевалась строже, пыталась умерить темпы назревавшего романа. "Привернуть
фитиль
любви..." - пошутила самой себе перед зеркалом однажды. В наступающей фазе, чтоб
как у
людей, ей подсознательно захотелось испытать самой столько раз в знаменитых
поэмах
воспетые обмиранья, ту блаженную после одержанной победы радость, где тонет
глупый страх
неизбежных последствий. Пускай еще раздражала Юлию неартистическая, мягко
сказать,
внешность нынешнего кандидата в избранники, его журавлиные ужимки, особенно
придуманный в Старо-Федосееве чудовищный начес на лбу, но право же стоило ли
теперь, на
достигнутом пороге, привередничать по поводу столь легко, женскими средствами,
устранимых
пустяков. С такой глубиной запечатлевшийся в душе сорокинский сюжет о
грехопаденье
ангелов, кроме числа участвующих пар, неожиданно прорастал производными
картинками во
всей их стыдной физической реальности. В беспокойной истоме проснувшись среди
ночи иной
раз, она рисовала себе в потемках первую встречу крылатых любовников и их
земнорожденных
сообщниц по преступленью. По горной лужайке, при звездном свете, скользит
хоровод из
десятка тоненьких, вполне смышленых девиц, будто не подозревающих о стольких же
сошедших с неба ради них, в облачные плащи закутанных гигантов, подобно смерчам
спускающихся к ним по ступенькам скалистых уступов. Наверно, их любовные
поединки
сопровождались молниями и немыслимой кровью, под ворчанье разбуженных громов, -
она
закрывала глаза, чтобы лучше наблюдать момент нападенья. И вот уже некуда было
отступать
от обступивших ее видений, подробностей и содроганий... Нет, наряду с легко
поправимыми
недостатками у этого своеобразного парня из низов имелись и очевидные
преимущества, и кто
знает, не ему ли суждено возвести ее, Юлию, на вершины всемирного владычества?
Возраст взывал к благоразумию, но оно же отвергало и возможность коварной и
бессмысленной, в данном случае авантюры... Что ему было в ней? Конечно,
временное
пребывание Дымкова на земле исключало какие-либо серьезные намерения, да она и
не гналась
за столь опасным в наше время и двусмысленным в ее кругу положением ангельши.
Опять же
все они так непостоянны... (насколько было известно Юлии из хрестоматий),
заводившие себе
красоток среди смертных античные боги никогда не забирали их к себе на Олимп.
Было бы
глупо поэтому не извлечь из приключения если не выгоду, то хотя бы мимолетное
удовольствие, чтобы иметь чему прощально улыбнуться, оглянувшись из старости.
Было бы
низменно выпрашивать себе вторую порцию всего того, что уже имела в избытке...
"Тогда чего
же недостает мне для полноты бытия?" - допрашивала она зеркало по утрам. Листая
возможные варианты, куда вложить приобретаемый капитал, она добралась и до
генеральной и
доходной идеи века, стать благодетельницей человечества, однако своевременно
отказалась от
мысли оделить людей равным счастьем - по личным наблюдениям, во что оно им
обходится.
Ввиду бесконечной щедрости источника возникало также затруднение, куда
складывать все
извлеченное из него про запас, - единственный выход заключался в том, чтобы
ангел просто
поделился с нею даром чудотворения, которым она могла бы пользоваться без спешки
и по
надобности. Чувство самосохранения напомнило ей сказку об алчной старухе,
рассердившей
волшебную золотую рыбку. С большим запозданием она поняла, что чудо вообще лишь
в
малой доле следует примешивать к действительности, ибо кому можно слишком много,
тем,
как правило, почти ничего нельзя.
Удобство иррационального вмешательства открылось Юлии впервые, когда взамен
утраченной, на пальто, особо причудливой пуговицы Дымков после мимолетного
взгляда на
оставшиеся незамедлительно протянул ей целую горсть точно таких же. К их
обоюдной досаде
выяснилось позже, что лучше всего ему удавались именно пластмассовые, не слишком
крупные
изделия ширпотреба... В другой раз, на прогулке, ангел мимоходом, без
инструмента и даже
прикосновенья починил ей отломившийся каблук, при сырой погоде и отсутствии
скамейки
поблизости туфлю и снимать не пришлось. Поистине, постоянное наличие подобного
спутника
под рукой избавляло от уймы житейских огорчений.
- Вы просто факир у меня, - благодарно похвалила она, покачиваясь на одной
ноге в
обе стороны. - Думаете, совсем надежно теперь?
- О, с гарантией на ваш век, - кротко усмехнулся Дымков, - да и на мой,
пожалуй!
Не было никакой нужды в таком запасе прочности, - даже щекотно, если не
жутко при
мысли, что, когда истребятся солнце и шар земной, все еще будет скитаться по
вселенной
пустая туфля на вечном каблуке, - кажется, Дымков не понял ее шутки... Кстати,
Юлия в
обоих случаях успела подметить там множество полезных и очаровательных мелочей
обихода,
иногда довольно громоздких. Так, на третий раз ангел по внезапному капризу
повелительницы
скопировал ей в подарок стоявший в глухом арбатском переулке заграничный
автомобиль
последнего выпуска; в ту пору иностранные посольства, видимо, для смущения умов,
пускали
по улицам социалистической столицы блистательные технические диковинки
капиталистического производства. По инструкции отсутствующих хозяев или же из
внимания к
нарядной даме шофер терпеливо пояснил ее долговязому кавалеру сокровенные
фирменные
новшества в приглянувшейся им модели, каждый узел в отдельности, а прежние
инженерные
навыки Дымкова помогли ему, хотя и не сразу, повторить машину как бы в
зеркальном ее
отображении. Неделю спустя на кремлевском приеме советник соответствующей страны
выразил кое кому на правительственном уровне шутливое вербальное недоуменье по
поводу
объявившегося в Москве двойника описанной новинки, ввезенной сюда в единственном
числе:
краткость сроков исключала казус промышленного плагиата с последующим
юридическим
демаршем. Знаменательно, что ответом на довольно злую тираду была загадочная,
тоже с
обнажением зубов, далеко не дипломатическая усмешка как бы с обещанием кое-чего
в
дальнейшем. Дополнительное сверх того обстоятельство, что никто не обеспокоил
расспросами
владелицу дубля, тоже могло бы служить доказательством осведомленности
надлежащих сфер
о характере участившихся в столице странностей... Тогда почему, почему же столь
бдительные
органы наблюдения своевременно не пресекли разгулявшуюся, глубоко порочную
идеалистическую стихию?
На достигнутом этапе естественным выглядело намерение Юлии выяснить, какими
возможностями располагает она в лице своего придворного волшебника.
- Мне хотелось бы спросить вас как ангела, - начала было Юлия и тотчас
уточнила
свой вопрос, - нет-нет, я высоко ценю вашу скромность, но все же мне хотелось
кое-что
узнать о них, кроме того, что они весь свой рабочий день летают и поют, на что
они тратят свой
отдых? Читают, играют, прогуливаются? И вообще, как они из ничего делают чудо?
Хорошо, я
объясню вам, - и опять поторопилась объяснить непонятное ему слово. - Чудо - это
всякая
безмерная и всегда несбыточная радость, без которой, как без воздуха, нельзя на
свете жить.
Что вам требуется для этого? Воля, заклинание, неотвязная боль, оплачиваемая
разочарованием?
- О нет, - доверчиво отвечал Дымков, - я просто тянусь рукой в пустоту, где
таится
все, и беру оттуда любую вещь, какая мне подумалась.
- Любую в смысле товарной ценности или нравственной емкости? - жестко и
загадочно
переспросила Юлия.
- Ну, - замялся Дымков, - в зависимости от масштаба задуманной цели, а
иначе в
случае перерасхода сил может потребоваться изрядный срок на возобновление их
запасов.
Какое сокровище вы имели в виду?
- Ну, скажем, дачу, знаменитую картину, автомобиль... и даже взрослого
верблюда,
например, - неожиданным поворотом сменила она тему из опасения обмолвиться о
естественной надежде женщины ее красоты, зрелости, ума, воспитанной в условиях
династической знатности.
Разговор происходил в тот самый раз, когда чинилась туфля, на девственноголом
пустыре Воробьевых гор, над Москвой. В тогдашнем смятенье все казалось Юлии, что
окончательное решение свое она должна принять лишь под огромным небом, на
высоте, и
чтобы под ногами простирались миры и царства. Во всяком случае, только безумный
душевный
непокой мог завести сюда такую горожанку, как она, да еще в пронзительную
апрельскую
непогоду. Когда-то здесь, в густом сиреннике помещался рай гуляк, знаменитый
крынкинский
трактир, о чем доселе напоминало черное, на заблудившегося пропойцу похожее
древо
неизвестной породы, кривое мокрое полено без листвы. Обширное плато за спиной
уже
приспособлялось под строительную площадку эпохального значения, зато впереди
открывался
свободный, не захламленный техникой вид. Еще набухшая от напряженья река,
недавно
взломавшая зимний лед, изгибалась полукругом внизу и точь-в-точь такой же
кривизны, цвета
чумы, гадкое облако от соседнего асфальтового завода стлалось над нею из края в
край.
Дальше, во влажной дымке низины располагался незнакомый неприглядный город,
невежеством одних и ненавистью других поутративший былую красу, белокаменные
вехи
своей истории, столько веков манившие к себе Европу купола да башни. Несколько
последних
тусклых золотинок еще сияли сквозь теплый моросящий дождик, застилавший
видимость и
уводивший все это в такую даль, что смотреть на рану было легко и почти не
больно.
Оставив машину на проезжей части шоссе, Юлия со спутником глядели в
пространство
перед собой, облокотясь на временную каменную изгородку над кручей.
- Слушайте, Дымков, смогли бы вы сразу и сейчас учредить здесь, -
врастяжку, чтобы
не сбиться, заговорила Юлия, кивком на город уточняя задание, - учредить голубое
озеро с
яхтами, пляжами и даже лебедями? Если это вам по силам, господин ангел,
разумеется!
Тот даже отшатнулся, напуганный чисто патологической греховностью ее
желания, меж
тем как оно диктовалось не геростратовской прихотью или меркантильностью, как
впоследствии истолковал Сорокин рождение ее подпольного музея.
Она заколебалась, - не то чтобы жалко стало чего-нибудь на свете для
эффектного
эксперимента в библейском стиле, а просто не успела бы отменить по телефону
назначенную у
нее же на квартире послезавтрашнюю вечеринку по случаю дня рождения. Правда,
катаклизм
избавлял ее от необходимости обзванивать друзей, которые... Она запуталась и
померкла.
- Не надо, мне расхотелось. Что-нибудь другое сперва, не знаю. - Она
измученно
пошарила взором вокруг себя. - Я хочу обыкновенное антоновское яблоко...
Тотчас извлеченный из воздуха зеленоватый плод, несмотря на сертификат
присохшей
веточки и характерную, десны обжигающую кислинку, оказался вовсе не съедобным
из-за
мерзкого жестяного привкуса и полунадкушенный помчался вниз по склону,
попрыгивая на
проталинах.
Кстати, Юлия не сомневалась, что опыт истребления многомиллионного города
дался бы
Дымкову гораздо легче, нежели вульгарное яблоко... Но вряд ли одной
рассеянностью
объяснялось, почему не все так гладко удается ангелу, в могуществе которого
после создания
роскошной автомашины уже не сомневалась. Теперь она воздерживалась даже от
неосторожных помыслов не только из прежних соображений, что неограниченные
возможности
парализуют сами себя, если не умерять благоразумием разгул необузданных желаний.
Между
тем, материальные обстоятельства заставляли подумать о пополнении иссякающих
фамильных
фондов, и, конечно, Дымков охотно, любыми средствами пришел бы друзьям на
помощь, но,
судя по недавнему разговору с Никанором, отцу и дочери Бамбалски было известно о
последствиях, связанных с выпуском кредитных билетов частным образом, помимо
государственного казначейства. Речь могла идти лишь о реализуемых из-под полы
непронумерованных ценностях, но было унизительно каждый раз по утрам испрашивать
у
Дымкова ювелирную вещицу на текущие расходы, а сделать сразу хотя бы полугодовой
запас
- сверх того и опасно: обладание количеством золота или горсткой качественных
бриллиантов
сближалось в представлениях граждан с хранением взрывчатки на дому. Однако
существовали
иные, невалютные сокровища на предъявителя, не подверженные биржевым колебаниям,
напротив - с нарастающими процентами по мере старения: произведения искусства.
Юлия
исходила из мысли, что если смертный художник, выходец из трущобы, способен
создавать
нетленные творения, то у ангелов при условии тренировки и некоторого умственного
напряжения должны получаться вовсе блистательные шедевры, в разряде чуда. Она не
могла
предвидеть, что такой поворот повлечет для нее еще большие разочарования с
риском жестокой
простуды в самом конце приключения... Для наилучшего усвоения данной проблемы
мыслителям предлагается решить заблаговременно - почему так пресен хлеб богача,
почему
не совратили святого Антония первоклассные прелести адских женщин, почему все
обольщения цивилизации не могут заглушить в нас тоски о некоем блаженном
прадетстве?
Глава III
Меж тем, приблизился первомайский праздник и с ним одно из двух важнейших в
нашем
повествовании свиданий. Никанор Шамин вскользь приоткрыл мне, что оба они
бросают свет
на происхождение всех горестей земных. По невозможности избавиться от них, люди
во все
времена искали посильного утешения, одни - в примирении ничтожества своего с
абсолютным произволом неба, другие - в составлении заумных, наподобие
алгебраических
уравнений с участием всех знаков наличного философского алфавита; наиболее
нетерпеливые
пытались рубить питающий зло и лежащий поверху корень материального неравенства
по
недоступности главных, спрятанных глубоко в почве. Повторность скорбей
заставляет
некоторых признать их неизбежность, но странно, что всем, со времен Зороастра
искавшим их
первопричину в якобы задолго до нас происшедшем конфликте двух могущественных
противоборствующих сил, не хватало конструктивной догадки нащупать источник
самой
первопричины, без чего никогда не определиться нам, заплутавшим в безднах
мирозданья, не
разглядеть просвета впереди. Новизна, хотя бы и на старой канве, сделанного
Никанором
заключения состояла в том, что, признавая неотвратимость человеческого
страданья, он
предвидел возможную его конечность - в случае примиренья враждующих сторон на
основе
одного созревающего варианта, пока содержимого в секрете, но уже обозначившегося
в нашей
действительности.
Всеобъемлющий иероглиф человеческой истории, составивший сущность
Никанорова
открытия, магическая по своей емкости формула бытия, заложенная в основе всех
вещей логика
развития, и, таким образом, манящий венец нашего самопознания будто начертился
сам собой у
него в уме. Однако если принять его, Шаминское толкование действительно
престранного
рандеву в доме старо-федосеевского батюшки как некое надкосмическое, по
истечении
регулярных сроков происходящее противостояние начал (в лице их полномочных
представителей, разумеется), то оно неминуемо должно было стать блистательным
поединком
изощренных умов, обнажающих изнанку бытия. На деле же дискуссия вылилась в
профессорский монолог, несовместимый с ученым званием Шатаницкого, без единой
ссылки
или цитаты для подтверждения приводимых фактов и небезынтересный разве только
для
вымирающего племени богословов как свидетельское показание участника
общеизвестной
катастрофы.
Остается под конец кисловатый привкус сомнения, не является ли пресловутый
первомайский эпизод со всею его умственной начинкой бессовестным Никаноровым
сочинением для осмеяния простонародных святынь, к чему нередко прибегают и
пожилые,
даже семейные атеисты под предлогом, чтобы трудящимся еще вольготнее стало жить.
К
сожалению, уже не сохранилось ни современников, ни архивов для проверки впервые
публикуемых, так сказать изначальных фактов, меж тем как на них-то и покоится
Никанорово
открытие, которое, правильно учтенное, позволило бы уберечь потомков, не далее
как
правнуков, от довольно жестоких, как будет видно, переживаний. Но если так, то
за
отсутствием Закона Божьего в школьных программах, а в продаже книг на затронутую
тематику, тогда откуда же представителю молодого поколения, казалось бы,
совершенно
стерильного на всякую мистику, стали известны каверзные штучки богословского
вольнодумства? Откуда мог он в таком объеме почерпнуть сведения о небесной
размолвке
отдаленнейших времен, когда и времени-то не было, да еще в столь скрупулезных,
почти
интимных подробностях, доступных даже не каждому первоочевидцу? А ведь именно в
его
окончательной редакции, правда, через меня, дошла до публикации указанная
история. Еще
одно абсолютно достоверно... Ближе к осени посещение с той стороны, ужаснувшее
старофедосеевцев адским сарказмом и системой передаточных шестерен чуть было не
повлекшее вереницу рикошетных, уже всемирных потрясений, полностью рассеивает
возможные подозрения какой-либо мистификации с Никаноровой стороны. Напротив,
опрометчиво беря на себя устройство конспиративной сходки своего загадочного
шефа с
издалека прибывшим господином, именующим себя ангел, которую по тогдашним
обстоятельствам, случись стукач поблизости, легко могли расценить как
политическую явку на
предмет всероссийского переворота к царизму, Никанор Васильевич тем самым ставил
под
удар не только родимое гнездо и в нем только что вновь запившего родителя, но
вовлеченное
сюда же, с Дуней во главе, злосчастное семейство, где его принимали, как сына.
По отсутствию
личной выгоды Никанорово пособничество Шатаницкому выглядит истинным
сумасбродством,
хотя и роднившим его с самоотверженными испытателями прошлого и сводившимся к
фантастическому эксперименту сближения двух чрезвычайных и разнородных
потенциалов:
потустороннюю подоплеку обоих участников предстоящего свиданья он при всем своем
марксизме стал стихийно ощущать с некоторых пор. С тем же нетерпением - что из
этого
получится? - пытливые дети вставляют согнутый гвоздик в полюса электрической
розетки.
При желании можно увидеть прообраз грядущего через век-другой внутри
общественного
перемещения идей в том, как в решающий момент поменялись ролями подающий надежды
и,
несмотря на молодость, весьма начитанный безбожник с пожилым русским батюшкой,
бывшим
дотоле хранителем христианской веры, ныне же предоставившим для сомнительного
сборища
кров и хлебосольство. Если младший из них по природной интуиции еретика стал
прозревать
вдруг за кулисами материи нечто вопреки всем кодексам официального благочестия,
то
старший, всю жизнь профессионально утверждавший персональное бытие
подразумеваемых
начал, Бога еще рисовал себе кое-как по старинке в образе благообразно-сурового
старика,
нечистую же силу разумел лишь в отвлеченно-нравственном допущении, поскольку она
проявляет себя исключительно от злоупотребления горячительными напитками, откуда
гадкую
внешность ее и переняли церковное художество и простонародное суеверие. Полагая
практически невыполнимым перевоплощение ангела в человеческое тело, батюшка
почитал
Дымкова, с коим лично не встречался пока, всего лишь порождением Дунюшкина
воображения,
в Шатаницком же видел ходового корифея нашего времени, надзирающего над науками,
чтобы
ненароком не открыли там чего им не положено. О.Матвею даже нравилось, как тот в
знаменитых своих статеечках подолгу шурует, в змеино-извивающемся стиле
прогуливаясь
вкруг намеченной жертвы, даже в потемки души через зрачок заглянет, на еще более
преступную дерзость воодушевляя, а там, глядишь, кэ-эк саданет пребойким своим
перышком,
словно рогом, под самый вздох, и вот уже образовавшуюся падаль специальные
мортусы
волокут крюками на свалку истории. Тогда по странной ассоциативной смежности в
уме
о.Матвея начинал как бы струиться запавший туда не то из одной ветхой книжки, не
то из сна
длинный до неба и не менее александрийской Ипатии дивный образ таинственной
безбожницы
Цецилии Вагапет, тоже немало досаждавшей православию вкрадчивым голосом, на
поверку же
оказавшейся дюжим и рыжим мужчиной с черными пятками, далеко не христианской
веры, а
возможно, и неземной вовсе принадлежности.
Словом, батюшке давно не терпелось побеседовать кое о чем с профессором в
непринужденной обстановке... И вообще веяния времени зачастую понуждали
тогдашнее
священство на более либеральное отношение к некоторым категориям ереси,
бескровного зла,
бытового отступничества... И вот уже соглашались иные, попокладистее - не тащить
же в
завтрашний день тронутые жуком и плесенью фолианты, создания яростного
благочестия.
Под влиянием всеобщего просвещения о.Матвей тоже воспринимал нечистую силу
немножко, так сказать, в плане отвлеченной философской категории и потому не
слишком
верил, чтобы столь видный сановник ада, избалованный на повседневной добыче
целыми
университетами, а то и державами, удостоил визитом простого сапожника, хотя бы и
в расчете
на особо лакомую поживу. Правда, самим согласием принять у себя злокозненного
врага, хотя
бы и под видом популярного деятеля науки, он совершил канонически-тяжкий
проступок; но,
во-первых, Господь не зря даровал человеку свободное мышление о любых предметах
умственного круга. По странному совпадению и Дуня, обеспокоенная участившимися
отлучками Дымкова невесть куда и чтоб уберечь последнего от случайностей, с
ведома
стариков пригласила и его в гости на тот же день. Причем родитель, привыкший с
полуслова
выполнять маленькие прихоти любимицы, дал ей обещанье всерьез поговорить с
ангелом
насчет более достойного применения его талантов на поприще добрых дел. Обещание
тем
более охотное, что неминуемо бурное соприкосновенье этих, по природе своей
взаимополярных сущностей позволило бы батюшке выявить реальную достоверность
обеих, на
что, видимо, рассчитывал и сам устроитель столь чреватого последствиями
эксперимента
проницательный Никанор.
Однако в самый канун Первомая о.Матвей сам же не на шутку перепугался
собственного
согласия предоставить квартиру под хотя и лестное ему, но тем уже сомнительное
предприятие,
что особы, о которых речь, будучи повыше, чем только полусреднего уровня, смогли
бы
подыскать себе во вселенной и более укромный уголок. Попозже вечерком и в темных
сенцах
не столько в целях секретности, как для прикрытия понятного смущенья, батюшка
поделился со
студентом своими опасеньями в том доверительном разрезе, дескать, что в лице
оного корифея
опрометчивый гостеприимством не оказывает ли он содействие тому, страшно
сказать, еще
отцами церкви предсказанному Антихристу, чье надмирное воцарение, по некоторым
приметам, уже осуществляется кое-где на земном шаре. В ответ по праву соседства
и
возможного в будущем родства Никанор увещательно присоветовал начисто прекратить
дальнейшую умственную разработку затронутой темы ввиду вреднейшего, якобы
содержащегося в ней политического оттенка.
- Кстати, - чуть погромче почему-то пояснил Никанор, - последнее время
означенный
господин целиком переключился на чисто просветительскую деятельность...
Весь день накануне назначенной встречи о.Матвей к работе не присел.
Вечерком выходил
на крыльцо послушать прохладную кладбищенскую тишину, в которой отдаленно
плескалась
предпраздничная музыка с соседней птицефабрики. Ночь провел не раздеваясь в
кресле - на
каком-то песчаном откосе отбиваясь от троицы негодяев, мешавших ему запастись
консервами
к непонятному бегству. Разбудил как бы голос над самым ухом, внятно произнесший
слово
измена. Чуть светало в окне, духовитый березовый ветерок из форточки холодил
лицо. Вдруг
силы иссякли и словно ноги отнялись, но бежать было поздно и некуда. Однако
пример
выдающихся подвижников древности, не убоявшихся поединка с Велиаром, и странный
даже
для бывшего иерея расчет на корректное поведенье последнего вернули о.Матвею не
только
утраченные волю и мужество, но и надежду посредством русской хитринки, Бог даст,
выведать
у противника планы на будущее. Кстати, соглашаясь принять гостя, хозяйка и
понятия не
имела, кого с еле скрываемым волненьем ожидает ее супруг, даже наставление дала
ему
шепотком не трепаться с незнакомцем на опасные темы, а проявлять непричастность
ко всему
на свете. Никак не обеляя малодушие, трудно винить оступившегося попа. Когда в
разбушевавшемся море житейском волна смывает кого-то с палубы и самый корабль
исчезает
во мгле ночной, обступают и гадкие исчадия бездны с рогатым Левиафаном во главе.
Всю ночь
попеременно испытывал обычные перед пропастью - жар отчаянья и озноб
предчувствия...
Так он промаялся всю ночь, а уж поздно, светало в окнах, - опять же в
преисподнюю не
пошлешь телеграмму с отменой своего согласия на встречу. За ночь о.Матвей
бессчетное
количество раз, превозмогая сердцебиенье и под предлогом утоления жажды выходил
в
столовую - украдкой взглянуть на ча
...Закладка в соц.сетях
