Жанр: Драма
Пирамида. том 1.
...едавшаяся неподдельная
дрожь, а
главное, обнаружившееся затем, по счастью, временное бессилие просто вернуть
себе
утраченное благообразие хотя бы в степени обязательной для дневного появления в
городе, к
тому же за всю дорогу домой не было произнесено ни слова... Вот что убедило Юлию
в его
действительной принадлежности к тем, за кого себя выдавал, чем, кстати,
подтверждалось
наличие сокровенных тайн в мнимой пустоте за пределами воображенья. В
приоткрывшийся
странный мир Юлия вступила робко, не смея коснуться мыслью одновременно манящей
издалека и холодом зияющей неизвестности, когда же врожденный практицизм навел
ее на
поиск наиболее рационального применения находки, а по слухам высшее
удовлетворенье на
уровне полусчастья достигается вложением жизни своей в некий общечеловеческий
подвиг,
оплачиваемый затем в потомках посмертной славой, святостью и сытостью, то за
отсутствием
других средств она и выбрала себе самый доступный женщинам путь скорбного
материнства. К
слову, день ото дня и под воздействием поистине царственных подарков все
возраставшее
доверие Юлии к небесной сущности Дымкова никогда не переходило в религиозное
поклонение ему, скорее наоборот, потому что именно ей приходилось усердно и без
особого
успеха обучать ангела правилам хорошего тона, без чего тяготилась появиться с
ним в своей
ревнивой, недоброй и насмешливой среде. Однако время шло, и Юлия с незнакомым
дотоле
волнением примеряла на себя доставшуюся ей роль библейской прабабки поколений, а
ее
партнер медлил почему-то, не догадывался о возложенных на него ожиданиях.
В ход были пущены все интеллектуальные чары женского обольщения вроде
заинтересованной внимательности, молчаливого и восторженного восхищения,
мимолетной
заботливости, - нехватка артистических способностей возмещалась притворством,
почти
жгучей, к тому времени, ненавистью. Ничто не достигало цели, даже с прозреньем
иногда
применяемые, наводящего легкомыслия вопросы, так сказать, приглашение к
самовольным
поступкам сильнейшей стороны. Оставались в запасе самой природой придуманные,
грубые
приемы безотказного действия - тактика ускользания, автоматически умножающая
натиск
противника за счет охотничьей ярости преследования, - наконец наиболее верное,
потому что
с мольбой о пощаде, сопротивленье перепуганной девственности, пробуждающей еще
более
темные инстинкты. Несмотря на безвыходность положения, Юлии претила перспектива
- с ее
именем и внешностью стать наставницей греха при безусом юнце... Кроме того, в
обоих
случаях требовалась хоть малая инициатива противной стороны, чего как раз не
наблюдалось.
Единственное действие предпринятых мер сказалось в том, что Дымков под конец
стал
болезненно переживать хоть и не доступную его пониманью, даже вслух не
называемую,
настолько тяжкую вину, что по неимению интимных друзей и кабы удалось урвать
свободную
минутку, готов был отправиться к Дуне за советом.
К чести его, ангел всемерно, но преимущественно материальными способами
стремился
загладить нанесенную женщине обиду, и тогда как бы во исполнение некой магнитной
тяги у
него прорывались попытки тронуть, нажать, скользнуть прикосновеньем, также
другие
обнадеживающие приметы, к сожалению, без дальнейшего развития. Значит, пускай
медлительно, как все у них там, развязка созревала в этом долговязом мастеровом
волшебных
дел, божественная раскачка, и надо терпеливо ждать, пока не разразится однажды
во весь мах
нездешних страстей, с самыми разрушительными последствиями - от порчи ценных
вещей до
какой-то кровавой и желанной боли, обязательной при посвященье в разряд
надмирных богинь,
мифических владычиц в ранге светил небесных. Наверно, это будет как торнадо, где
небо в
жгут свивается с землей, и потом шествует неведомо куда, шатаясь, ликуя, визжа и
под
непременным эскортом молний. Если только не обманывает, гадкий босяк, если
сжалившееся
над ее трагическим девичеством Провидение действительно выделяет ей такого
жениха. Юлии
хотелось продлить ожидание, по возможности отсрочить самое накрытие волной,
намеренно
притормозить процесс, чем только и можно оправдать оскорбительное запозданье,
испытать
пресловутую стадию мления, в чем, по отзывам бабушек и поэтов, заключается самая
сласть
любви. Стала проявлять холодок в обращении с Дымковым, губы красить перестала,
что для
нее означало непричесанность, почти неопрятность, глухие до ворота платья
завела. Подобную
грозу, раз в жизни, полагалось встречать не в тугой, золотом накрахмаленной
парче, а в
крестьянской рединке без капризов и причуд, в нищенской дерюжке даже, чтобы
сразу, всю до
костей прохватило ливнем и пламенем, а предназначенное ей одной без задержки
пролилось бы
вглубь, в сокровенное лонце души. Задолго до той катастрофической развязки, по
оценкам
лестничных соседок, Юлия если и не подурнела, то как-то изнутри осунулась, стала
даже
горбиться слегка.
Болезненно ощущая ироническую нетерпимость пани Юлии к своей особе, Дымков
мирился со своей обидой как вполне заслуженной.
- Давно замечаю, что вас что-то раздражает, верно? Я и сам знаю, что вам
скучно со
мной. Но мне не о чем рассказать вам... В наших краях все кругом настолько
громадно,
длительно, медленно и пустынно, что у нас времени не хватит хотя бы бегло
рассказать вам о
самом ничтожном, как оно совершается там...
Она начинала сердиться.
- Поймите, Дымков, мне неинтересно, как все это обстоит там, вот я и таскаю
вас по
всяким киносеансам, пытаясь обучить ангела, как оно обстоит здесь, - сердилась
она уже в
открытую, ведя его к разгадке своих намеков.
Тут очень кстати, переутомясь от многочисленных зачастую хлопот, старик
Дюрсо после
очередного припадка слег недельки на полторы в больницу и перед отъездом оставил
дочери
наставление не спускать глаз с легкомысленного ангела во избежание каких-либо
чудотворных
вольностей, разоблачающих его идеологически-криминальную сущность. Таким
образом,
женщина могла чуть ли не ежедневно, систематически водить своего отныне
подопечного
ангела на закрытые просмотры входивших тогда в моду фривольных фильмов, тем
самым
помогая ему постичь ars amandi для последующего исполнения ее сокровеннейшего
замысла.
Однажды, после одного особо выразительного сеанса, полного остросюжетных
моментов,
за исключением некоторых, удаленных цензурой во избежание подражательных
инцидентов в
затемненном зрительном зале, на закате, к концу дня, они вернулись в уютное
гнездышко пани
Юлии и, по привычке остановясь перед зеркалом в прихожей, она, за плечом у себя,
в
задумчивом взоре Дымкова, прочла решимость заняться делом без дальнейших
проволочек.
Предчувствия не обманули ее. Однако за минуту до посвящения своего в ранг
высокий
материнства, для чего дотоле сберегала себя, испытала леденящий холодок
мистериального
страха, что вместо желанного младенца, с задатками будущего пророка, родится
такая же
всевластная и, как сама, бесталанная девчонка. И не было никаких оснований для
опасения, что
случится нечто худшее, одинаково оскорбительное для ее фамильного и женского
достоинства.
Атака началась не в меру бурным нападением, которое служило
предзнаменованием
полного успеха, так что едва присевшая на тахту женщина вправе была отнести его
за счет
природного темперамента всех существ потусторонней породы. Вступление
сопровождалось
нещадным срыванием досадных помех, однако в порядке, обратном здравому смыслу,
так что
сперва Юлии было немножко неудобно, жарко и смешно, потом стало щекотно и
тревожно, и
не приходилось обижаться, потому что наметившаяся, вполне серьезная цель
поистине
свирепого натиска уже в данной стадии оправдывала и неминуемое в оргиастическом
поиске
повреждение белья, и сокрушение столика с безделушками поблизости, и несколько
дерзкое
обращение с нею самою вообще. Не успевая следить за его руками, Юлия бормотала
ему то в
плечо куда-то, то в самый ушной хрящик положенные в таких случаях призывы к
благоразумию - отложить, поберечь ее, не торопиться, - несмотря на
лимитированное время,
но в то же время уступала с видом то оскорбленного, то насмешливого удивления,
каким лучше
всего маскируется активная любознательность к дальнейшему. В общем, тихоня
действовал
вполне толково, и хотя нельзя было считать победой случившееся до сих пор,
бравурное
вступление предвещало не менее энергичную фугу... если бы только не досадное,
буквально с
минуты на минуту ожидаемое вторжение отца, к тому же далеко не полная
уверенность,
защелкнулся ли неисправный дверной замок в прихожей. Поспешно склоняясь перед
выпавшим
ей жребием послужить человечеству, женщина заранее соглашалась на физическую
боль,
томительные десятилетья промежуточных тревог и последующие нравственные муки, из
чего
слагается подвиг материнства. Правда, желанное избранничество средь жен
человеческих
постигло Юлию с досадным запозданием, несколько омрачившим ее надежды на успех
предприятия, но еще более пугало неотступное, весь последний месяц, воспоминание
об одном
щеголеватом удальце, который двумя годами раньше, по ее девичьему любопытству и
одиночеству, опередил ангела Дымкова на том же самом ложе. Даже удивилась
немножко, что
и на небесах не изобретено ничего нового, все же надо было считать благоволением
судьбы, что
с самым симфоническим, так сказать, аккордом бытия знакомилась в столь
обнадеживающем
исполнении. Чуточку пугало, что ничего такого не было пока - вакхических
задыханий,
воплей насыщения и других столь хронометражно у классиков описанных переживаний.
Ввиду
мимолетного сомнения ей ничего не стоило, причем обеими руками сразу, пощупать
лопатки у
партнера, но нигде там, как и на спине пониже, не оказалось даже рудиментарных
следов от
летательных приспособлений. По обратной логике живо представилось, какой
получится шухер
в мировом масштабе, если под маской ангела ею овладеет тот роковой обманщик, о
ком
никогда и помышлять не приходилось, но чье бытие явно доказывается фактом бытия
дымковского. "Но ведь и у них тоже крылья?" Вот будет очко, когда по родильной
палате
запорхают с крючками и рожками новорожденные чертенятки, гадя на стерильное
оборудование, норовя забраться под тугие крахмальные, почему-то католического
покроя,
колпаки медицинских сестер. И все равно, кем бы ни оказался на поверку, явно
сбивался с
программы, но теперь уже самая бесповоротность положения заставляла Юлию
мириться со
многим, оправдывать его вопиющую провинциальность, неглубокий ум и, пожалуй,
привлекательную в его неуклюжей фигуре, но грозным даром уравновешенную
мужиковатость, - наконец прощать преступную медлительность - ангелу, вовсе не
повинному в том, что в ихнем обиходе на целое тысячелетье растягивается миг
единый.
- Ну что же, что же... я старая для тебя, да? - глазами в самую душу
спросила она, а он
был такой неумелый, что отбивался слегка, когда, решась пойти на помощь, пустила
в ход
некоторые средства поощренья, какими располагает великодушие старшинства.
Оскорбительная заминка объяснялась просто тем, что Дымков добросовестно
выполнил
все, чего нагляделся на экранах кино в пределах допущенного цензурой нравов,
причем,
показав неплохое усвоение урока, израсходовал весь комплект предварительных
действий,
дальше постановщик рассчитывал на зрительские воображение и опыт, которых у
ангела быть
не могло. Именно в крайнее мгновенье избранник Юлии легонько поосвободился из ее
объятий
и, отряхнувшись, отправился к буфетику подкрепить истощенные силы. Водя
пальцами, он
долго выбирал себе банан из декоративно разложенных в деревянной чаше и,
неторопливо
обдирая кожуру с одного, покрупнее, весьма горделиво, точно усы подкручивая,
поглядывал на
свою жертву, лежавшую в притворном беспамятстве. Между прочим, та, в
кинокартине, тоже
оставалась поперек кровати потом - бездыханная, чуть не задушенная, растерзанная
вся.
Юлия была живая, но, как бывает с убитыми иногда, сквозь тонкую глазную
щелку
подсматривала за своим несостоятельным любовником, вытиравшим пальцы бумажной
салфеткой после банана. Не было сил двигаться, даже приказывать, чтобы задернул
тюлевую
занавеску от маляра с ведерком на противоположной крыше: он что-то с излишним
интересом,
не по сединам, приглядывался через улицу к распростертой женщине. О, все равно:
и при
появлении отца не поднялась бы... Пускай весь шар земной войдет и, удостоверясь
в содеянном,
не ужасается потом кровавостью последствий. К несчастью, во всем мире не нашлось
бы
клинка достаточной длины для совершения отплаты. Все следила прищуренным
глазком, как
герой ее злосчастного романа пожирал третий по счету банан, любуясь на стаю
домашних
голубей, подобно клокам пламени круживших в закатном небе, и, по рассеянности
видно, не
узнавал подозрительного старика с малярной кистью. Кстати, подобно о.Матвею, так
до конца
и не сумевшего совместить добрый десяток конспиративных масок в одну личность
старца
Афинагора, сам Дымков лишь в самом конце разгадал приставленного к нему
наблюдателя,
когда стало уже поздно. То была, конечно, еще большая неосторожность с
дымковской
стороны, чем после случившегося становиться спиной к своей недобитой жертве. С
визгом
скользнувшая по улице внизу скорая помощь вернула Юлию к действительности. Коекак
нашарив на полу, и насколько позволял притиснутый телом рукав, она мгновенным
рывком
подтянула на себя съехавшую шубку... не потому, что ощутила отрезвляющий холодок
на
обнаженном колене и чуть выше, а чтобы этот, проклятый, не понял ее наготы как
приглашение
исправить свою гадкую недоделку. Словом, самые коварные побуждения приписывала
она
ангелу, не повинному ни в чем, вместо благодарения судьбе, что кинокартина,
откуда было
почерпнут его инструктаж насчет обращения с дамами, не оказалась инсценировкой
из жизни
одного венецианского мавра, например, что могло оказаться роковым при его
наблюдательности.
Заслышав шевеленье позади, Дымков обернулся к Юлии все с тем же
самодовольством
Геракла после интимнейшего из его подвигов.
- Почему-то ужасно проголодался, а вы?.. Полежите, я сейчас вам сервирую
кое-что на
скорую руку... - В его возможностях покамест было наделать ворох любой, лишь бы
известной ему, пищи, ему хотелось одновременно поразвлечь чем-то недовольную
Юлию. На
стенке по соседству когда-то украшением дедовской столовой висел
старофламандский
натюрморт, где при довольно скромных размерах была насована уйма всякой
съедобной
всячины, включая лимон с распущенной кожурой и зажженную свечу зачем-то.
Галантным
движением базарного чародея запустив туда руку, Дымков достал флягу с вином и
бокалы к
ней, оставив третий на месте, и так как ни сыр, ни фаршированные яйца тоже
двухсотлетней
давности, хоть и довольно свежие на вид, не внушали доверия, принялся
вытаскивать полное
виноградом доверху серебряное блюдо, никак не пролезавшее у него сквозь
тесноватый проем
рамы. Как положено заправскому фокуснику, номер свой он показывал не спуская
глаз со
зрительницы, и, конечно, ни один из когда-либо показанных им магических фортелей
не
сопровождался такой четкой, в смысле правдоподобия, отработкой деталей, как
теперь.
- Прекратите ваш балаган... - качая головой сказала Юлия, - мне плохо,
уходите.
Пожалуйста.
- Вам понравилось? - польщенно спросил Дым ков, подразумевая, видимо, всю
совокупность доставленных даме удовольствий.
- Вы обаятельный любовник, - сквозь зубы, не разжимая губ, сказала она. -
Ладно
хоть обошлось без увечья, - нетвердо добавила она, не раскрывая глаз, как и
положено
перееханной колесом судьбы, и сделав едва заметное движение ладонью, чтобы
уходил.
Но вдруг, не успела на ноги стать, ее вырвало дважды подряд, необъяснимо,
бурно и
почти ничем. Причиной тому вряд ли был один только распространившийся по комнате
скверный душок, возможно, от кабаньей головы во глубине натюрморта, скорее
долговременное отравление чудом, нарушившее координацию жизнеощущений, но еще
вероятнее - все вместе с психическим потрясением во главе.
Кстати, состоявшееся в только что описанном эпизоде развенчание героя
наглядно
указывает, что в отмену прежних, научно-космической и кощунственно-богословской
версий о
происхождении ангела Дымкова, последний как по внешнему облику, умственному
уровню и
дальнейшей судьбе, кроме заключительного момента, является всего лишь духовной
эманацией
бедной фантазерки со старофедосеевского погоста, младшим братом тех фантомов,
что,
зародившись в бессонном мозгу художника, бродят норой по всей земле с выходом за
пределы
века.
Сколько Юлия не кивала ему на дверь, всякий раз без тени гнева, тот,
донельзя
расстроенный, мялся на пороге, ломал себе пальцы, не уходил.
- Вероятно, отец уже на лестнице... скажите, чтоб не поднимался. Никуда не
гожусь
теперь, не поеду... чуть позже, может быть. Ну, ступайте же, дайте мне прибрать
эту помойку.
Подергайте дверь за собой...
Ангел пожал плечами и исчез вверх или вниз, неизвестно в каком направлении.
Выяснилось заодно, она спутала даты мероприятий, и ученая коллегия
назначена на
будущий вторник, а нынче вечером Главное управление цирков устраивает банкет в
честь
приезжего скандинавского импресарио, бравшего на себя двухнедельную поездку
труппы
Бамба по стране после выступления перед дворцовой знатью. Лишь ради встречи с
ним, чтоб не
обиделся, Дюрсо раньше срока выписался из больницы и вот платился за
безрассудное
намерение - по крутому склону любой ценой втащиться на вершину славы. Слишком
волновался, найдутся ли портные, успеют ли сшить хотя бы один дипломатический
сюртук, так
как собственный гардероб растерялся, пообветшал, стал не по фигуре, Дымкову же,
как
оригиналу, был простителен любой вид... Даже справки наводил стороной, который
из
шведских орденов доступен выдающимся иностранцам и где его носят: мечталось,
чтобы на
ленте через плечо. Представлялось, что королю захочется не один раз посмотреть
летающее
пальто, а такой особе неудобно оставаться в долгу перед каким-то большевиком, и,
разумеется,
награда коронованного поклонника могла бы возвысить старого Дюрсо не только в
глазах
покойного родителя, но и советского правительства, не привыкшего замечать свои
таланты до
признания их заграницей... Ему так плохо было в тот вечер, даже не нашел сил
предупредить
дочь, что проедет прямо в банкетный зал, а прибывший к началу Дымков по
рассеянности не
обратил внимания на плачевную наружность шефа. Тем не менее оба важнейших тоста
старик
отметил соразмерными глотками вина, всякий раз запивая тайком спрятанную под
губой
таблетку. Третий же и заключительный, насчет круговой дружбы северных соседей,
от лица
своего коллектива произнес он сам, уже на исходе сил и, как все понимали, для
единственного
там, с опущенным лицом для лучшего запоминанья, неприметного товарища, от чьей
подсказки
зависело разрешение на заграничный выезд. С бокалом в руке Дюрсо заявил
собравшимся, что
хотя ему, хлебнувшему по горло старого режима, глубоко наплевать на обреченный
капитализм
в полном объеме, однако не отказывается между делом на призыв истории путем
личного
обаяния плюс к тому кулуарных переговоров поослабить международную
напряженность, без
чего нельзя предотвратить назревавшую войну. Участники банкета, в большинстве
закаленные
администраторы столичных зрелищ, восприняли речь Дюрсо с видом глубокомысленного
наслаждения, как разновидность эстрадного жанра. Тотчас после подвига ожидавшее
такси
отвезло оратора назад, в постель.
На банкет Юлия так и не приехала, вообще несколько последующих дней не
появлялась
нигде. Трудно было предположить, чтобы девушку с ее вольным умом мог сразить
такой
смешной удар, которого как будто и не было. За книжку ни разу не взялась, и все
равно к
вечеру уставала от себя, потому что, если и была рана, все время пребывания
наедине с собою
- в зеркале, не лечила, а пуще растравляла ее воспоминанием подробностей. Все
кинжала не
попадалось по руке, но главная трудность заключалась вообще в недоступности
ангела для
отмщенья... И опять непонятно до поры, как сам он с его способностями не узнал о
сбиравшихся над ним тучках.
Первый выход из дому состоялся сразу по возобновлении гастролей Бамба. Не
могла
отказаться от наркотического опьянения, доставляемого почтительным вниманием
публики,
ничуть не меньшим чем в отношении героя дня на арене: слишком привыкла быть у
пульта
назревающих вокруг событий. Как всегда, приехав ко второму антракту, она через
служебный
вход поднялась было на свое законное место, но выставленная в проходе охрана не
пропустила
ее в директорскую ложу. Туда прибыл мало кому известный и даже, казалось бы,
промежуточного ранга сановник, даже не полувождь, административная значимость
коего
обозначалась лишь количеством по всем щелям расставленной охраны да разве только
особо
оскорбительными приемами обращения, какого Юлия не испытала от самого Курандина
при
точно такой же случайной встрече. Высокомерно начальственной печалью, из-за
необходимости копаться в грязи, был окрашен состоявшийся на вонючем лестничном
сквозняке
допрос Юлии насчет ее социальных координат, также - истинной цели проникновения
в цирк
без билета и необычным путем, - но еще более раздражала неторопливая
пунктуальность, с
какой чуть не по секторам сличали ее внешность с фотографией в документе и
кончиками
пальцев затем исследовали содержимое сумки, прежде чем отпустить... всякая
мелочь
полицейского прикосновения приводила Юлию в бешенство. Не вступая в пререкания,
она
прямиком отправилась рассказать о случившемся Дымкову, чтобы тот длинной рукой
проучил
зазнавшегося вельможу, но сообразила по дороге, что жалоба ее означала прощение
предполагаемому защитнику за еще худшее оскорбленье... Как всегда, публики было
чуть не
вдвое больше проданных мест. По круговому променуару в два встречных потока
текла пестрая
зрительская масса, распаренная не столько даже аммиачной конюшенной духотой, как
волнением предстоящей необыкновенности. Пока колебалась, идти ли, Юлию понесло
толпой:
ничего, пусть смотрят на сверженную королеву! Ее замечали и сторонились, склоняя
головы
под предлогом заблаговременного протирания биноклей, и тем пристальней к ним под
носовые
платки засматривали особые инспектора, выуживая контрабандные фотоаппараты.
Обильная
иностранная речь подтверждала возрастающий зарубежный интерес к иллюзиону Бамба,
способному, при некоторых условиях, затмить все прочие сенсации века. Как раз
двое у Юлии
за спиной беседовали по-немецки о мимолетной заметке в заграничной прессе, где
московский
корреспондент тоном комического прогноза, вполне всерьез, однако, предсказывал
цирковому
аттракциону грозную будущность в арсеналах наступающего коммунизма, - но ничье
признанье, хотя бы мировое, не могло смягчить ее гнева. Когда же кто-то из
старых приятелей
отца детским именем назвал ее сбоку, вовсе не обернулась во избежание расспросов
о
постигшей ее катастрофе, тень которой еще отражалась в ее лице.
Совсем недавно глохла и слепла от ярости, заслонившей все на свете,
поостывшая теперь
в ноющую потребность отплаты - не сановнику, конечно, занявшему ее тронное место
наверху. Сколько же полезных открытий по части мщенья было сделано Юлией за
минувшие
дни добровольного заточенья! Казалось бы, каким инструментом добраться туда, в
середку
ангела? Но ведь убойные качества кинжала определяются не только твердостью
металла,
длиной жала, тонкостью заточки, даже не механическим расчетом лезвия, для
лучшего
преодоления среды или веществом подсобного действия, заранее нанесенного на
режущую
поверхность, но в неменьшей степени морально-психологическими обстоятельствами,
вроде
внезапного удара и выбора самой точки пораженья, откуда орудию легче проникнуть
за
пределы, обусловленные его техническими параметрами, желательно в самый мозг
жертвы. И
престранное совпадение, едва подумала о внешнем виде кинжала и подходящей для
него руке,
тотчас наткнулась взглядом на мелькнувшее в потолке узкое, как бы затесанное
лицо. Значит, и
он различил ее одновременно, потому что видно было, как дернулись от неприятной
неожиданности его усики, и потом произошла стремительная эволюция
взаимоотталкиванья,
отражавшая механизм их тогдашних, на разрыве остановившихся отношений.
Надо подвести итог чувствам, с какими они сходились в этот раз. Если любая
жизнь
бывает проникнута одним каким-нибудь стремлением, неизгладимой, до гроба
неосознанной
тоской иногда, то у режиссера Евгения Оттоновича Сорокина все заключалось в
преодоленье
той давней, еще киевской травмы; происходившим отсюда ощущеньем неполноценности
и
мерился масштаб его болезненного самолюбия. На своих кинопремьерах и
международных
фестивалях, чем ценнее бывали премии и громче аплодисменты, тем унизительнее
представали
некоторые болезненные видения детства... Нет, не услужливо суетливая при всей
громадности,
столько конфуза доставлявшая юноше своими ухищрениями нищеты, бестолковая мать,
не
столь же фантастический отец в портновской жилетке и с чахоточным хвастовством о
своей
причастности к истории, так как подмастерьем у знаменитого портного принимал
участие в
сооружении того самого парадного мундира для господина киевского
градоначальника, в коем
тот совместно с чинами придворного ведомства проносил мимо огорченного государя
императора только что подстрелянного Столыпина... Пожалуй, никогда и ни к чему
другому в
жизни, включая приобретенный впоследствии малолитражный автомобиль, потолок
мечтаний
советского деятеля на вершине бытия, не питал Сорокин более страстного
вожделения, чем к
той кондитерской слоеной драгоценности с розовым тюрбаном глазурованных сливок,
на
которой и был так печально застукан в богатом особняке на Банковой. Юлия всегда
понимала,
что было бы смертельной обидой Сорокину хоть полусловом обмолвиться про тот
смешной,
давний, вообще незначащий эпизод: ну чуть у них возникала пауза в разговоре, оба
почему-то
именно его принимались разглядывать в памяти своей - пристально и по-разному:
она - как
лакомство, сберегаемое в запасе до поры, он же - как хлыст, которым когда-нибудь
его ударят
по лицу. Однако имелось не
...Закладка в соц.сетях
