Жанр: Драма
Пирамида. том 1.
...лее
ходовые
людские качества, порою стыдные или беспокоящие, потому что скороспелкой
проходил все
фазы адамова развития.
С некоторым запозданьем не по своей вине Дымков стал проявлять
любознательность к
различию полов, причем вел себя как нормальный юноша, воспитанный в стерильном
неведении. Порою взгляд его машинально прилипал ко всяким незастегнутым
пуговкам,
розовым ямочкам в сочленении локтя, ко всяким округлостям в кружевце и
очаровательным
завиткам волос за ухом на затылке, чего не наблюдалось у старика Дюрсо, а то с
чисто гусиным
изумлением, как бы удлиняясь слегка, заглядывал сверху на некоторые усложненные
подробности женского телосложения, без которых легко обходился сам... Пришлось
бы
перечесть все бесчисленные и нехитрые штучки, фантики и конфетки, какими природа
понуждает род людской на безумства и тяготы размноженья. Естественно, по
недостатку
посторонних женщин в этом строго замкнутом кругу дымковский интерес по дамской
части
обратился на ближайшую. В непрестанной и невинной пока угадке скрываемых
секретов он
беспредметно робел, оставаясь наедине с Юлией без наступательных покамест акций,
потому
что в мальчишеской манере безмерно возвеличивал все не доступное ему и,
поминутно пугаясь
чего-то, все бежал, сломя голову бежал от западни, но только, как всегда бывает
в таких
случаях, в обратную сторону от спасенья. Под воздействием нарастающего, чуть ли
не
враждебного порою любопытства Юлия также не пресекала его неуклюжих попыток к
сближению, немедленно расшифрованных древним чутьем ее праматери. Все
складывалось тем
более наилучшим способом, что и старик Дюрсо, своевременно подметивший их
взаимное, чуть
колючее влеченье, посильно содействовал их переходу к дружбе. По отсутствию
контракта
между компаньонами и при участившихся бунтах младшего против суровой опеки
старших
такой ход привязывал Дымкова к их фамилии крепче всякого юридического документа.
Для Юлии с ее высокомерным равнодушием даже к ближайшим друзьям
начинавшийся
роман становился скорее инструментом для исследования неких пучин преисподних,
как сама
же и пошутила Сорокину неделю спустя. Не отрывая глаз, с насмешливым холодком и
прищурясь, следила она за неуклюжими, несмотря на молчаливое поощрение, уловками
Дымкова, не шедшими, впрочем, дальше мимолетных прикосновений... И вдруг ей
стало
интересно с ним! Но как ни подстрекала она его, почти научно обставляя опыт, на
какой-нибудь неосмотрительный поступок, чтобы тотчас жестоко и звонко наказать
за него,
всякий раз Дымков безгневно пропускал мимо ушей ее грешные и оскорбительные
шутки.
Нормальный человек вряд ли был способен на столь безоблачное воздержание, а раз
не
обманщик, то существо ангельской породы и должно было в чем-то отличаться от
людской.
Налицо была темная и, видимо, неосознанная им неполноценность, заблаговременно
выяснение
которой помогло бы им избегнуть катастрофы. Надо сожалеть поэтому, что
вследствие
очередного ремонта Юлии не удалось сводить своего протеже в музей искусств на
Волхонке,
куда собиралась, и подержать чуть дольше перед микеланджеловским Давидом и
другими
обнаженными фигурами, сбоку следя за сменой выражений в дымковском лице:
малейшее
удивление доказало бы правильность ее печальных догадок.
Также подвела ошибочная, от Сорокина полученная, справка о подразумеваемом
предмете. Случайно встретясь в консерватории, на круговой прогулке после первого
отделения,
Юлия вспомнила о его репутации всезнайки, особенно по части редкостных, наиболее
бесполезных сведений. Беседа состоялась в уединенном левом уголке фойе, откуда
через
лестничный проход виден был оставленный без присмотра Дымков - без присмотра,
зато с
двойной порцией мороженого.
- Вам что-нибудь известно об ангелах, Женя? - спросила она после серии
обязательных
слов ни о чем.
- Ваши умственные запросы растут на моих глазах, пани. Вы так взволнованы
Генделем?
- Будем считать, нормальное с годами любопытство к вещам потусторонним, -
колюче
и не без значения усмехнулась она. - Тряхните памятью, великий эрудит!
- Вы затронули довольно обширную тему, а вопросы маленьких детей, - тоже не
без
умысла вставил Сорокин, - тем и трудны, что не знаешь, куда руку протянуть на
полке
пропылившихся фолиантов. Боюсь, не успею втиснуть что-нибудь в рамки антракта. -
Он
взглянул на часы, соразмеряясь со временем в своем распоряжении. - Но если вы
немножко
сузите содержание вопроса...
- Хорошо. Они тоже родятся и умирают?
- К сожалению, последнее время я порастерял знакомства в этой области... но
из самой
логики их предназначения надо предположить, что они практически вечны. А при
столь
продолжительной жизни вряд ли кто из них помнит ее начало.
- Значит, они и не стареют? - отчужденно спросила Юлия, видимо, представив
себя
рядом с тем подозрительным парнем через тридцать лет.
- Не надо огорчаться, дорогая, - поспешил Сорокин, уловив оттенок
неудовольствия в
ее интонации. - Полагаю, что проживающие постоянно в земной атмосфере их
резиденты,
например, по наличию материального тела сгорают гораздо быстрее, чем у себя в
космическом
вакууме. А что, срывается предприятие?
Она трагически помолчала.
- В таком случае они не нуждаются и в любви?
- Разумеется, если речь идет о продлении рода, но ведь остаются чисто
лирические
побужденья. Исторический материал слишком недостаточен, а литературные шедевры,
вроде
пушкинского, не могут служить основой для серьезных научных выводов. Вряд ли вас
устроит
также очень смешная теория инкубата и суккубата, обстоятельно разработанная в
средневековой демонологии... Не берусь излагать вам ее технологию. Кроме того,
приводимые
там сведения не могут считаться объективными, как добытые инквизицией на
пытальном
столе. - Вдруг лицо его оживилось. - Эврика, нашел как раз что вам надо, пани! В
знаменитом апокрифе Еноха...
- Кто этот Енох?
- Он был прадед Ноя и почти из первоисточника писал о доисторических
временах. У
него имеется прелестная новелла, слышанная от очевидца, ангела же, про своих
своевольных,
впоследствии падшими наименованных собратьев. Крылатые озорники спустились по
горе
где-то в нынешнем Ливане и учинили скороспелые браки с девицами земного
происхождения.
Даже народились дети...
- Ах, даже так? - подняла брови Юлия, не спуская глаз с парня по ту сторону
прохода:
не обращая внимания на обступивших его ротозеев, он теперь увлеченно занимался с
особо
причудливой зажигалкой. - И что же, хорошие от них родились дети?
- Началось неплохо, кончилось нехорошо. Получились десятиметрового роста
ребята,
обучившие невинный род людской ремеслам, искусствам, заодно всяким сомнительным
таинствам. Наряду с прометейскими задатками они обладали завидным аппетитом,
причем
заодно с гадами и падалью жрали и человечину... даже не переработанную
экономической
кулинарией, как ныне, во всякие гурманские деликатесы, а в натуральном виде. Не
поручусь за
достоверность эпизода, Тертуллиан тоже считает его неправдой, хотя она и
подтверждается
жестокой казнью их самих, очевидно, за развращение земли, тоже наказанной
общеизвестным
всемирным потопом.
Заданный Юлией вопрос выдавал ее глубокое смятение:
- Всегда какие-то факты лежат в основе легенд. Вы хоть немножко верите в
эту сказку?
- Абсолютно, дорогая, - с показным порывом откликнулся он, - не для
мосфильмовского парткома, разумеется...
Вслед затем вполголоса и с отвлекающими хохмами на случай подслушивающего
стукача
Сорокин как бы расстелил перед нею свое кредо, и непонятно было, что там
проистекало от
искреннего убежденья, что следовало отнести за счет словесной пены и умственного
щегольства. Для него якобы дедовские мифы и отвергнутые скрижали старины - те же
алгебраические уравненья, выражающие локально закрепленное соотношение величин
нравственных и материальных, механику тогдашнего самосознанья. Не торопясь
обогащаться
иногда подозрительно навязчивой новизной, он не кидает в огонь испытанной
ветоши, чтобы
было чем прикрыться от ледниковой стужи или гоморрского огня при каком-то уж
близком,
пусть временном, но неизбежном отступленье человечества, может быть, не на одну
биологическую ступень. Нет, он не принадлежит к так называемым передовым
мыслителям,
которые, наглядевшись на смелое и, главное, безнаказанное поведение собак в
алтарях, усвоили
их опыт для своих прогрессивных дел... и вот уже подобно завоевателям прошлого
карабкаются
на античные статуи в намерении отрубить носы в ознаменование победы над ними...
- И как мы ни шумим, - продолжал он с запросом куда-то и бравадой, - мир
все равно
мчится в свой непроглядный, почти по Еноху - без признаков и счастья, и жизни,
такой
плотный мрак, что можно резать ножом. Хотя все его орбиты вычислены на
тысячелетия
вперед, вряд ли кого может интересовать что-либо, имеющее произойти без него.
Средоточие
не там, где летят и кружатся неоправданной сложности системы, ибо в конце концов
божественное блаженство можно было организовать проще и дешевле, без применения
материи, как от века пользовался им все тот же алгебраический ее создатель.
Истинное бытие
наступает лишь там, где теплится моя мысль, которая и дарует всей наблюдаемой
карусели
математический патент на существованье. С уходом мысли она исчезает в одной из
складок
большого сущего, а на смену, там, где я, возможно, выступит какая-то иная,
непохожая, в
соседней пазухе скрытая вероятность... Словом, верю в бесчисленное их количество
где-то
рядом, возле меня! - заключил он в своем обычном стиле, как всегда с Юлией
шалил.
Сердитая билетерша в последний раз позвала их в зал из опустевшего фойе.
Дымкову из
буфета было ближе идти на места через смежный проход, и таким образом Юлия на
сей раз
счастливо избегла необходимости содействовать его знакомству с Сорокиным,
которое
состоялось лишь через полгода, зато в куда более стесненных обстоятельствах. Она
просто
боялась своей дружбой с подозрительным циркачом, хотя бы и в зените его славы,
уронить себя
во мнении иронического и просвещенного режиссера, от которого зависела ее
собственная.
Одновременно были предприняты шаги выведать кое-какие тайности и у самого
Дымкова,
причем некоторые из попыток Юлии, с глазу на глаз и с применением веками
проверенных
женских вольностей, в нормальных условиях можно было бы приравнять к допросу
первой
степени. Следствие велось, однако, в форме шутливой анкеты о быте ангелов,
ссорятся ли
между собою, ходят ли в гости один к другому или общаются только в общенебесных
ассамблеях, квартируют ли раздельно или в казарменных общежитиях, а для сна
располагаются
ли в растяжку на космических туманностях или цепляются за что-нибудь, повисая
вниз
головою в пустоте. И так как ангелам, посланцам в переводе, положено быть всегда
наготове,
при должности, то имеют ли они на зверском морозе обогреваемые караулки, вешалки
для
крыльев и домино на столиках от космической скуки...
Дымков безгневно улыбался, молчал и только, глаз на женщину не поднимая,
все чиркал
безотлучную зажигалку, оглаживая пламя как прирученного зверька. А он потому
взор опускал,
что, по всей очевидности, не постигал смысла совершаемых Юлией разнообразных и
настойчивых вольностей, стеснялся показать ей их напрасность.
- Как видно, небесные секреты охраняются у вас построже военных земных.
Может, и
похвально, но я тоже не выношу плутни, оскорбительной для моего самолюбия. Но
изреките же
что-нибудь в утешение, ангел мой!
Он печально покачал головой:
- Живущему сутки трудно понять существующее вечно.
- В таком случае, - жестко смеялась Юлия, - вы хорошо сохранились для
вашего
возраста!
Тогда дознание приобретало оттенок пытливой и невинной любознательности об
ангельских трудах, обязанностях и, между прочим, о собственной дымковской
специальности.
Кстати, выяснилось окольным путем, что там, у себя, Дымков имел косвенное
отношение к
ведомству времени, и его мучительница постаралась уточнить его штатную
должность:
хранитель кладовой, экономист-статистик по учету или же непосредственно
занимается
выдачей товара неродившимся пока потребителям. И так как все сущее смертно в
мире, то и
вынуждено стоять в очереди у распределительного дымковского окошка: звезды,
одуванчики,
левиафаны, петухи и улитки, тоже и мы сами, зябкие и зыбкие тени в простынях и с
дырками
покамест вместо лица. И если обстоит так, как она придумала, то какое оно -
время, похоже ли
на мелкий просеянный песок, медную проволоку или, скажем, загустевшее оливковое
масло?
- Вы хотите сделать мне больно, потому что не верите в меня, а не верите от
обиды, что
именно я ангел.
- Но, дорогой мой, для пылания веры требуется регулярное поступление
горючего, хотя
бы обыкновенный керосин... а в вашем случае его нужно втрое. У вас жуткая
внешность,
Дымков... Втиснулся в первопопавшееся тело, хотя по вашему положению можно было
поинтереснее подобрать!.. Да и то содержите в вопиющей небрежности. В самом
деле,
небритый, в мятом пиджаке и уж, наверно, на дурном счету у прачек... а вдобавок
целый день
валяетесь в ботинках где придется. Да у вас без движения скоро ноги отомрут,
хотя, я так
полагаю, ангелу с его крыльями ноги лишь обременительный придаток!
- Вот это правда, там у нас пешком не походишь, в один конец никакого
бессмертия не
хватит! - в тоне корректной и вполне равноценной шутки откликнулся Дымков, чем и
вызвал
у Юлии неожиданную, не без досады переоценку своих умственных возможностей.
Мелькнула было мимолетная догадка, что вся его показная простота, беспечная
распущенность порою - не маска ли, обязательная для всякого лазутчика в глубоком
вражеском тылу. Видимо, технология предположительной деятельности и толкнула
Юлию на
косвенный и довольно точный вопрос:
- О, при желании у вас нашлось бы немало о чем рассказать, но... умолкаю. И
не сочтите
за попытку выведать ваши служебные связи, а только... Наверно, у вас имеются
интересные
знакомства и в кругу дьяволов?
Свой вопрос Юлия задала незначащим, чисто бытовым тоном и к удивлению
своему без
промедления получила невозмутимый ответ в плане все той же полусерьезной
болтовни ни о
чем.
- Разве только издали пока, ведь я у вас впервые!.. Но, возможно, мне еще
доведется
встретиться с кое-кем из них. Есть дело к ним или захотелось взглянуть для
самообразования?
Она пожала плечами:
- Особого стремления не имею.
Она прибавила вскользь насчет сомнительного удовольствия созерцать голую и
вертлявую чугунного цвета шпану и получила в ответ резонное возражение, что не
все же они
работают в пекле: оба по различающимся причинам и в мыслях не допускали его
существованья. Видимо, Юлия должным образом оценила, что в пусть недолгой
словесной игре
Дымков с честью продержался на уровне принятого в ее кругу легковесного,
обтекаемого
острословья, - во всяком случае, с той поры ее прежнее, чуть высокомерное
обращение с ним
вошло в рамки приблизительного равенства.
- Судя по литературным источникам, эти адские господа всегда такие
целеустремленные, мускулистые, волевые... в противоположность вам! - пояснила
Юлия
случившийся в разговоре поворот. - А вы вялый и скучный, на растение похожи,
рохля. Вам
надо двигаться, действовать, сверкать, клубиться, быть - то есть везде, везде
оставлять ветерок
за собой...
Кстати, как раз через полгода, перед всеобщей развязкой, Юлия имела случай
не без
юмора, хотя и в постели, воспроизвести на память тот эпический разговор с
Дымковым, причем
ее эрудированный любовник сразу отыскал ему литературную параллель в плутарховом
диалоге Кинея с Пирром.
Похоже было, что Дымков сознательно вернулся в свою обычную, защитную
раковину:
- А зачем, зачем мне оставлять позади ветерок?
- Потому что так нравится женщинам, помогает вашему брату завоевать их
расположение, - иронически наставляла его Юлия. - Попутно полагается хвалить их,
угадывать их прихоти и лгать им что-нибудь приятное.
- Вот я и спрашиваю зачем?
- А затем, что только здесь пролегает путь в их сердце. Чем сумасброднее их
желанье и
мгновеннее исполненье, тем жарче бывает ожидаемая всеми вами награда.
- Но зачем она мне?
- Чудак, она называется любовь, главная пружина мира. Ежеминутно ее заводят
где-то,
как часы, чтобы не остановилось все на свете. Потому что любовь одновременно
цель и
средство, подвиг и награда. От нее родятся солдаты, поэты, вожди, генералы:
дети... все еще
непонятно?
- Непонятно зачем?
Наступил черед Юлии обороняться и по ходу отступления делать неожиданные
для себя
выводы.
- А хотя бы затем, чтобы было кому отвечать на ваш вопрос. Дети рождаются
продолжать дело их отцов, так называемое цветение жизни. Ну, книги, плотины,
спектакли,
трамваи, мосты, корабли, лекарства... - И словно предвидя завершающий дымковский
вопрос
о цене перечисленного, предпочла вернуться к началу разговора.
- Так и быть, я беру шефство над вами, если обещаетесь не противиться и не
раздражать
по пустякам. Через месяц-другой вы себя и не узнаете...
Словом, бралась в кратчайший срок сделать из него человека - с гарантией,
что сам себя
не узнает в зеркале через полгода. Преображение дикаря началось с внешности.
Юлия
перевязала у неряхи на шее разболтавшийся галстук, - нужно было преодолеть
сопротивляющееся усилие в пальцах из опасенья мельком задеть его по-птичьи
пупырчатую
кожу, словно заразная. Покамест древней магией мимолетных касаний да мелких
женских забот
и ограничивалась методика генерального дымковского освоенья. А попутно невинным
вопросом врасплох старалась выудить у него признанье - кто же он, только без
кокетства и
шаманства, кто же он на самом деле? Впрочем, его загадочная сущность раскрылась
Юлии еще
до того, как он повергнул к ее ногам необузданные дары калифской щедрости, на
основании
кое-каких подсмотренных, в сущности, ничтожных эпизодов, вернее странностей
дымковского
поведенья при этом, как будто для него имел иное, нечеловеческое толкованье
наблюдаемый
факт. В первый раз причиной стала повстречавшаяся им на улице рябая баба, тем
разве
примечательная, что, остроклюво нацелившись куда-то вперед, прошла мимо крупной
солдатской походкой и рыбину под мышкой, как портфель, несла. Юлии стоило труда
удержать
спутника с каким то магнитным любопытством устремившегося было вдогонку старухе.
Запомнился также один на неожиданно высокой ноте дымковский смешок у окна при
виде, как
внизу девчушка лет шести с прижатым к груди караваем хлеба, видно, из булочной,
медленно
ведет взгляд за обыскивающей ее по кругу собачонкой, и у Юлии осталось странное
ощущенье,
что не бесстрашие ребенка, не фальшивое ожесточенье продрогшего щенка является
причиной
сомнительного дымковского удовольствия, а совсем иной, недоступный нам и по
соседству с
ними происходивший процесс, во исполнение коего оба они и пришли во вращательное
движение. Третий случай окончательно убедил Юлию в принадлежности Дымкова к
иррациональному миру, куда она невхожа.
Последние года два Юлия с наступлением весны испытывала обычные
недомоганья.
Нигде не болело, а просто всякий раз с уходом зимы, когда хозяйки начинают
промывать
стекла в домах, а природа - улицы и небо, все ее тело заполняла ноющая тревога,
состоявшая
из одного понятного в ее возрасте недоуменья - неужели правда, что смешней ее
нет судьбы
на свете? В один из таких приступов, на исходе короткого погожего денька ее
потянуло
куда-нибудь за глотком воздуха и тишины; ближе Сокольников ничего подходящего не
придумалось.
Тревожная и внезапная, впервые в жизни, появилась у нее потребность
побродить по
вешним проталинам, надышаться досыта талым снегом в предчувствии чего-то.
Дымкову без
объяснения причин велено было сопровождать ее в прогулке. Парк стоял безлистый и
пустынный, полная глушь, так что все хрупкие сокровища пробужденья принадлежали
им
одним. На вспученных щебенчатых дорожках то и дело талые струйки выбивались под
подошвой, и оттого лучше было бродить в лесной глубинке, оглашаемой пробными
вскриками
птиц и где целительная, местами пряная затхлость дразнила ноздри. Юлия раньше
увидела с
опушки разбежистую лощину с островком грязного износившегося снега посреди, а на
пригорке по ту сторону, истинный подарок душе и глазу, как бы пылала березовая,
плечом к
плечу сбившаяся рощица, волшебно и розово позлащенная закатом. Тронутая сезонной
прелестью природы, что с нею совсем редко случалось, Юлия показала спутнику на
преображенные кривые стволики, словно струившиеся в перегретом воздухе из земли,
но, когда
обернулась к нему за ответом, событие уже кончалось. Отвалясь к сосне, Дымков
диким
закосившимся взором провожал нечто, незримо для спутницы промчавшееся чуть не
вплотную
впереди; вот также конь храпит и рвет постромки, чуя чье-то присутствие, в
ночном
придорожном овраге. Весь тот невещественный вихрь занял несколько мгновений, так
стремителен был пролет, меж тем вечернее безветрие не нарушалось, ни одна
былинка
прошлогодняя не шелохнулась, не зарябилась в канаве застойная вода. Постепенно
ухо
распознавало обыденные звуки города, вытесненные магической тишиной, - гул
проходившего за деревьями трамвая, перекличку ребят, видимо, гонявших мяч на
обсохшей
полянке по соседству. Вдвойне жалкий в своем щегольском пальто, спутник Юлии
выглядел
разбитым, не вступал ни в какое общенье, да Юлия и сама, по безотчетному
инстинкту
самосохраненья, избегала дознаваться о причине его испуга. Но именно момент
величайшего,
казалось бы, ничтожества сильней убеждал ее в иной дымковской сущности, чем если
бы
сияющие крылья вспрянули вдруг у него за спиной. Однако вспыхнувшая было вера
также
быстро и гасла. Своей машины у Юлии в ту пору еще не было, домой в Охапково она
отвезла
его на такси и у калитки, перчаткой сметая налипший к ворсу смолистый сор с его
рукава,
осведомилась у него помягче, невзначай и с дальним страховочным прицелом, не
страдал ли
падучей кто-нибудь в его роду.
Никогда впоследствии не дознавалась причин поразившего ее тогда дымковского
испуга, - непритворная искренность его вряд ли была доступна даже гениальному
исполнителю. Впервые она ощутила вещи близ себя, которые боязно знать. "А вдруг
и в самом
деле суеверным старушечьим придумкам, не важно - в фантастическом отдаленье или
в
математическом допущенье по соседству где-то, и впрямь существует реальный, лишь
по
нехватке прозренья ускользающий от нас эквивалент?" Словно юпитером подсветили
сбоку,
все новые черты нездешности проступали в нем, несомненном провинциале, если в
него
вкладывать понятие выходца из безмерной, неблагоустроенной пустыни неба, а
центром
вселенной считать Театральную площадь в Москве. Появлялось неизвестное ей дотоле
ущербное чувство личной неполноценности, как если бы приходилось приподымать
голову,
чтобы рассмотреть Дымкова в полный рост: и все равно не хватало. Правда, он и на
деле
приходился на целую голову выше ее, - в таком случае почему же раньше в их
отношеньях все
обстояло наоборот? Наблюдались и другие перемены, из них болезненней прочих была
состоявшая из ощущенья голизны гадкая боязнь, что Дымкову с его иррациональной
высоты
самое потаенное видно в ней все равно как галька на дне озера, если с птичьего
полета: уже
появлялось там кое-что, переживания и мысли, которые желательно скрывать.
Правда, она была
еще ослепительно красива и молода, насколько это приложимо к незамужней в
возрасте около
двадцати семи, опять же если мерить с двух-, трехлетней точностью, - то есть на
том пределе
женской спелости, когда требуется ежеутренняя косметическая приправка - не для
усиленья
прелести, а лишь затушевать очевидное, целевое телесное цветенье. Однажды
предприняв
обзор сплошного праздника позади, она как бы чужими пальцами полистала такие
ровные,
ровные благополучные деньки без каких-либо трагических разочарований или
романтических
недугов, без досадных хотя бы упоминаний, заслуживающих житейских промахов и
даже -
мелких несчастий вроде кражи кошелька... вдруг ей захотелось оплакать начало
жизни. Ибо не
случалось в ней и тех равновесных, всевознаграждающих озарений, что по слухам
родятся из
каких-то обременительных и до поры дремлющих дарований, в свою очередь,
пробуждаемых
однажды катастрофическим потрясеньем... но кто же добровольно ищет слез? И так
как
помянутый стимулятор вдохновений, горе людское, в самой разнообразной сортности
был
представлен эпохой, а не имелось гарантии, что всякое душевное увечье непременно
вознаграждается рождением шедевров, то Юлия и не стремилась запасаться впрок
излишне
ходовым товаром, который в преизбытке имелся под рукой.
Среда и в частности воспитавшая Юлию заграничная родня растили ее
царствовать.
Детские плечики рано научились уставать от тяжести воображаемой порфиры, а с
годами
девочка примирилась с необходимостью поступиться непроверенными знакомствами и
забавами частного существованья ради ожидавшего ее сана. Но вот стали покидать
любимицу
баловавшие ее старики, а не сбывались их пророчества, - напротив, во избежание
фиаско и
несмотря на снижение требования к женихам, никто и присвататься не смел к внучке
великого
Джузеппе - даже когда естественное затухание династического ореола и
окончательное, после
дополнительных заходов очаковского матроса, крушение видов на приданое должны
были,
казалось бы, умножить количество женихов. Со всевозрастающим смятеньем листала
она дни и
встречи, тревожно вглядываясь в снующую возле толпу ледяных поклонников и таких
же
скользких друзей, и, не найдя на их челе осеняющих примет высшего, вполне
земного, впрочем,
избранничества, гнала прочь, отшивала - всех кроме одного, постоянного в ее
свите Сорокина.
Умнее и выгоднее остальных, он сам никогда не пробовал удачи, причем не в силу
разделявшей
их когда-то социальной пропасти, а просто в доме Бамбалски его помнили при
незабываемо-смешных обстоятельствах, более горестных, чем нищенских лохмотьях,
чем,
кстати, и объяснялась собственная его менторская манера держаться с Юлией...
Конечно, такого кандидата, как цирковой иллюзионист с мистической
подкладкой,
партнер ее злосчастного отца к тому же, судьба могла предъявить Юлии разве в
...Закладка в соц.сетях
