Жанр: Драма
Пирамида. том 1.
...ащим наружу запальным шнуром, ужасно
соблазнительным
для прикосновенья тлеющей папироской, что было бы безумием держать его у себя
под
крылом, рядом с детьми. И наконец представлялось несомненным, что дядя вдвое
обнаглеет
после провалившейся уловки с первомайским отъездом за город и, как все они, еще
крепче
вцепится в живое мясо после попытки стряхнуть с хребта.
Плачевные соображения насчет возможных для советского чиновника
последствий, если
бы подобного постояльца обнаружили у него под крылом, сами собой переключились
на поиск
единственного способа решить проблему в целом. Совесть фининспектора была чиста:
если бы
дядя догадался исчезнуть самостоятельно, то и племяннику не пришлось бы
прибегать к
принудительным мерам. Ввиду отсутствия приличных гор в Подмосковье, где дядя мог
запросто свалиться в пропасть на прогулке, представлялось наиболее перспективным
пригласить его на воскресную рыбалку в тихий уголок природы и за ушицей, у
костерка,
подсунуть ему пирожок с крысидом. При сравнительной легкости дядина погребения,
камень к
ноге, труднее было обезвредить квартирных соседей, свидетелей его прибытия.
Несколько
правдоподобнее выглядело падение с балкона, куда престарелый провинциал вышел бы
полюбоваться столичной панорамой в ночном сиянии, чтобы от нередкого в его годы
головокружения, с незначительной помощью извне, опрокинуться через край в
шестиэтажную
бездну. Поздний час мероприятия позволил бы избежать свидетелей в
противоположных окнах,
но возникал вопрос - примет ли разбуженный среди ночи старик приглашенье
племянника
выйти к нему наружу, под предлогом подышать свежим воздухом. Конечно, лучше было
заранее, еще во сне, привести жертву в нерассуждающее состояние, но все равно,
если бы даже
удалось избегнуть лишней суеты и брызг на обоях, то как объяснить проснувшимся
на шум
детям необычную деятельность родителей?.. Но и это устранялось благодаря коекаким
уловкам. Характерно, зародившийся в мозгу образ достигнул такой галлюцинаторской
резкости, что фининспектор почти услышал, как нечто тяжко шмякнулось внизу, на
мостовой...
но, конечно, звука было недостаточно разбудить самый объект гавриловских
раздумий,
безмятежно сопевший едва в полуметре с обращенным в его сторону лицом. И значит,
напряженье творческой мысли с непроизвольным время от времени мускульным
сжатием,
причем ногти впивались в мякоть ладони, само по себе порождало мощные
магнетические токи.
Слегка скосивший глаза племянник некоторое время наблюдал за своим напарником по
кровати, как шевелятся у него от дыхания волосинки усов, и вдруг обнаружил, что
и тот сквозь
тонкую щелочку глаза следит за ним из-за выступа подушки.
- Тебе чего, не спится? - шепотом спросил старший.
- Так, душно немного...
- Выйди на балкон... да смотри, сам-то не сорвись! - знаменательно намекнул
дядя и
повернулся спиной.
Проявленная дядей проницательность достаточно объясняла, почему розыскные
органы
доселе не обнаружили затаившегося шпиона. Мысль сама по себе перекинулась к
панике,
вызванной в известных кругах событиями семнадцатого года... Проще говоря, почему
Филипп
Гавриилов не прикончил себя сразу после крушенья режима, хотя порывом самоубийцы
разумней всего было истолковать его решимость расстаться с нумизматическим
сокровищем.
Лишь под самое утро фининспектор забылся тяжким безотрадным сном, и ему
причудилось,
что тот, подразумеваемый господин, все же застрелился вполне своевременно, но,
зная его
прежние проделки, власти не верят и мертвецу и вот прислали племяннику розыскную
фотографию для авторитетного распознания - кто на ней валяется, не подставное ли
лицо.
Там, на ослепительно-глазурованной бумаге изображен он сам, Филипп Гавриилов,
виском в
черной луже, на неестественно вывернутой руке, как и минуты не пролежать живому,
довольно
утешительная во лбу лохматая дырка, но если чуть под углом взглянуть, то легко
просматривается сбоку, что притворщик подмигивает родне в смысле молчок, не
выдавайте.
После чего фининспектор мучительно мечется по каким-то сараям и подвалам в
поисках
местечка прикопать улику, а то подумают, что сообщник, но везде мешают, пока не
приходит
блаженное забытье.
Пробужденье начинается с потребности обнять жену. Он привычно закидывает
туда руку,
ногу потом, - его будит пустое место. Уже поздно и ясный день в окне. Дети
бесшумно
играют у себя в углу, как перед уходом на рынок наказала мать. Недолгая тревога
- где жена,
сменяется более основательной - где же дядя, а унылая надежда - горьким
разочарованьем
при виде подлого чемодана под столом. Было бы ужасно, если бы оставленным без
присмотра
старцем овладела соседка: зазвала на чаишко и теперь выматывает себе на ус
семейные
секреты. Просочившееся из коридора гуденье голосов заставляет фининспектора
выглянуть
через узкую, на пол-глаза, дверную щель. Затем он испускает слабый стон при виде
картинки,
составившей наихудшее из возможных предположений.
Посреди обступивших его жильцов дядя Гавриилов делится вслух героическими
эпизодами мнимой своей биографии. По случаю выходного дня все мужское население
было в
сборе, а ввиду экстренности случая некоторые явились даже в ночном облаченье,
другие же,
создавалось впечатление, вовсе без ничего под пальто внакидку. И хотя, как
повсюду в
коммунальных домах, именно в утренние часы-пик, из-за очереди у неотложных
помещений,
затевалось наибольшее количество склоки распрей с последующим судебным
разбирательством
- никакой враждебной толчеи не наблюдалось сейчас у заветных дверей, напротив,
исключительный дух взаимотерпимости, вернее общность добычи, объединяли их
разномастное сборище. Видимо, им доставляло глубокое удовлетворенье наблюдать
зрелище
крайнего человеческого разрушенья, одинаково постигающего царей и горы, звезды и
жаб
ночных. Почему-то с удлинившимися носами, в предвкушенье скорого теперь
разоблачительного пиршества и по-птичьи нацелившись, внимали безудержной
стариковской
брехне.
Собственно, он один сидел там, Филипп Гавриилов, если не считать как раз
соседкина
мужа, тоже первейшего на весь квартал пройдоху и законника, не скрывавшего, что
регулярно
тратит полпенсии на почтовые марки для доносов. Однако, по неписаному от всех
полномочию,
приладившись на мусорный короб, носом в нос и коленями в колени, кивал,
причмокивал,
попеременными звуками восхищения и недоверия подстрекал рассказчика к
бахвальству,
причем, сам весьма осведомленный в хронике дореволюционных событий, ловко
впутывал
последнего в роковые обмолвки и неточности: разматывал старца на шпульку... Нет,
никто не
тянул за язык, не тряс Филиппа Гавриилова за загривок - сама по себе так и
сыпалась у него из
всех щелей полудостоверная историческая труха. И кто знает, что именно толкало
его на
азартное фанфаронство - затянувшееся ли ожидание возмездия, ставшее уже
нестерпимым на
фоне тогдашних арестов и расправ, или же обидное прозябанье в безвестности,
абсолютное
небытие заставляло его громким писком заявлять о своем существованье. Но только
слушатели,
внимавшие старческой брехне, мелкими вопросиками клевали поочередно и без того
источенное страхом существо, после чего блестящими от удовольствия глазами
заглядывали в
проделанные дырки. А один, в спешке, прячась за спинами других, послюнявленным
чернильным карандашом, заносил для памяти прямо на ладони наиболее
знаменательные
оговорки.
В туфлях на босу ногу пристроившийся сзади племянник стал невольным
свидетелем, как
в явном алкании гибели и с отчаянным, наизнанку, филерским вдохновением
родственник его
кокетливо извивался, принимал позы, дразнил судьбу и, окончательно завязнув в
собственных
противоречиях, старался с помощью не менее рискованных психологических курбетов
выкарабкаться из сгущавшегося кругом него недоброго молчанья.
- Нет, дорогие мои, ничего я здесь не путаю: у меня воспоминаний на семь
толстых
папок хватит да еще столько же в уме останется, - жарко горел Гавриилов. -
Поработали мы
над тобой, Расеюшка, много нам крови ты стоила. Люди какие... Желябов, Каляев...
и третий
какой-то, который тоже кого-то из них угрохал. Иной вечер так и лезет из всех
щелей памяти:
то Столыпина застреленного мимо несут, а то горит петербургская охранка... и все
какая-то
стрельба и лица кругом неразборчивые. Это нынче всех нас волной пораскидало,
обломки
крушения, немало пострадавшие от проклятого царизма... одни бесследно утопли,
других нонче
в такую высь вознесло, что в газетах только крупным шрифтом поминаются с
непременным
приложением портрета. Но я-то всю их хохлатую публику, можно сказать, своими
руками
перетрогал: бундисты всякие, максималисты тоже, которые, бывало, по двести
семьдесят
девятой статье свода военных постановлений...
Тут кто-то бегающим голоском поинтересовался было, что по названной статье
ихнему
брату полагалось, однако соседкин муж тотчас многообещающим взглядом отстранил
его не
только от участия, но как бы и от жизни самой, после чего, в задний ряд перейдя,
тот до конца
представления и звука не проронил.
- Не обращайте внимания: ему всегда много знать хочется, видно, сведения
для кого-то
собирает! - щелкнул он беднягу в назиданье и поощрительно погладил вздрогнувшее
гаврииловское колено. - Но представляю себе кипучие будни революционной борьбы,
когда
все чем-нибудь заняты. Одни нелегальщину в подвалах печатают, другие динамитцем
на
губернатора запасаются...
- Было дело и с динамитом, - сказал польщенно Гавриилов и губы облизал. -
Самому
доводилось привозить из-за границы...
- А что, небось заграничный-то похлеще брал? - вставил кто-то сбоку. - Если
по
другим продуктам судить, наверно и сравненья нет...
- А вот считайте... - принялся Гавриилов, - на князя Сергея, по нынешнему
счету,
всего полтора кило потребовалось привозного-то, да еще колесо от коляски вон
куда
закинулось, еле нашли. А на Плеве почитай втрое потребовалось отечественного
производства... Зато как махануло из желтого облачка это самое, черное с
багрецом... - и не
досказав, пожевал что-то не без удовольствия. - Гадалки не послушался, на
вороных ездил.
- Всего, милые, понемножку хлебнуть досталось, - так и полыхнул дядя как от
подкинутого поленца. - Ведь я, правду-то сказать, всю эту бражку, нынешних
главарей лично
знавал, за ручку держался: Богучарский, Луначарский да еще этот, как его... ну,
здоровый
такой, скандалист в пенсне, волосы русы и бородка клинышком... Ну, еще которого
недавно как
японского шпиона замели! Я эту Розалию вон с этих времен помню: большая
труженица.
Вокруг бывало наши ребята из студентов, стеной стоят, любители пошуметь, попить,
в
форменных тужурках, бравые... одна средь них сухонькая, черненькая,
старательная. На нее
глядя, признаться, и сам я царизма невзлюбил... душа, бывало, радуется глядеть,
как они славно
Россиюшку - тюрьму народов в гроб заколачивали. Один зубильцем при фундаменте
орудует, другой колом либо жердиной по грудям достать хлопочет, третий черным
медком ее с
серебряной ложечки поит... поит и в глаз смотрит, много ли в дурехе жизни
осталось. В лунную
ночку выйдешь по малой нужде на дачное-то крылечко: легкий туманец стелется, а в
нем вроде
перепел с хрипцом кричит, хруп да хруп... А то не птица, то неусыпный Максим с
покойным
Чернышевским на пару обоюдной пилой ее попиливают. Наглядемшись-то, невольно и
тебя
потянет со своим скромным лобзиком принять участие. Ой, клево работали, великаны
и то в
полтора века еле управились... а почему? Видите ли, милые мои, Россия отродясь
на
деревянных сваях покоилась... уж больно толста была, мать честная. Судите сами,
Батый с
Наполеоном зубы поломали. Наше поколенье было - сплошь ударники, и конечно,
далеко не
все нынче награждены за расшатывание враждебного царизма, - не преминул со
вздохом
пожаловаться Гавриилов, - но поколение наше и за то еще должно Бога благодарить,
что не
всех постигла суровая доля. Недаром покойный Пирамидов любил наставлять присных
своих
да подопечных, которые наперво допилятся, что всех их враз с макушкой
захлестнет,
обломками завалит наподобие небезызвестного в Библии Самсона. Не дожил
полковничек
повидать, как сбывается его пророчество... В девятьсот первом помер, как раз в
эту пору по
весне. И ведь тридцать восемь годков протекло, а равно вчера... Еще и голос чейто
в ушах
дребезжит. Нет, умнейший был господин, хотя и негодяй первейший, но обаятельный,
ничего
не скажешь, обаятельный!
Тут зачем-то все переглянулись со значением, после чего коллективно
покосились на
побледневшего фининспектора, который к тому времени, мысленно конечно, весь так
и
заливался слезами, хотя всего события в полном объеме еще не осознал.
- Фининспектор-то наш, тихоня, а? - скрипуче, для затравки, начал
болезненного вида
жилец, проживавший дверью наискосок и, несмотря на поздний возраст, лишь
начинавший свое
восхождение в люди по спинам других. - Все на сиротство жаловался, дескать,
голову негде
приклонить, ни души близкой на свете не осталося, а у него, глянь, какие тузы
козырные в
ладони спрятаны: очко! Да по такому случаю ему бы всеквартирный сабантуй
объявить, а он,
вишь, ровно воды в рот набрал, помалкивает: экономит. Нет, уж тут, братец,
поллитром не
отделаешься...
Сожаление свое он выразил в таком дружелюбном тоне, что Филипп Гавриилов и
голову в
плечи втянул - всего лишь из опасливой догадки, что ввел племянника в
непредвиденные
расходы.
- И в самом деле, нехорошо у вас получилось, товарищ Гаврилов, - как бы с
душевной
мягкостью, но в самые очи попрекнул фининспектора соседкин муж. - Столько
сезонов за
перегородкой друг у дружки прожили, душа в душу, а такого человека, ветерана с
заслугами, от
нас утаили... И не стыдно? Хоть бы карточку показал, похвастался по соседству, -
да за такую
скромность знаете что полагается? - и поласкав виновного вдумчивой приглядкой
поверх
очков, распустил свое сборище завтракать, пока не простыло, с условием попозже и
в том же
составе продолжить вечер воспоминаний. И тотчас же в очереди выстроились у
подразумеваемых дверей.
В предвидение кое-каких, ставших буквально неотложными мероприятий
фининспектор
за чаем ничем, кроме молчания, не выдал своего неудовольствия, - но, понимая
свою
провинность, тот сам болтал без умолку, льстил хозяйке, пытался задобрить не подетски
хмурых малюток, из кожи лез, упирался распахнувшейся пучиной.
- Ты знаешь, - оправдываясь, все теребил он племянника за рукав, - это я им
нарочно
показал, что и у тебя родня не лыком шитая. Самое главное сегодня - умело
обрисовать,
насколько глубокое нравственное удовлетворенье испытываешь по случаю поваленной
России... Сейчас это очень, очень ценится. Не скрою, конечно, и самому хочется
под старость
покрасоваться в лучах истории... да и жалко, если такие вещи без внимания
пропадут. Постой,
говорил я тебе, что за писанину засел, где показываю тогдашнюю обстановку,
разные спорные
случаи, также и личные переживанья. Один манускрипт у меня уже готов, да вот
пропихнуть не
удается. Допускаю, память стала не та - на числа, адреса, всякие там мелочи: не
мальчик, да и
не упомнишь всего. На худой конец освежите, поправьте в современном духе, пускай
даже
внесут что-нибудь насчет всемирно освободительных заслуг... ну сам понимаешь,
чьих! На все
согласен, и даже гонорар пополам, так нет же. Оттого, что какая-то у них цифирь
казенная не
сходится, они вообще отказывают мне в историческом существовании, просто мистика
какая-то. Подлейший Азеф для них неоспоримый факт, а тебя вовсе не было на
свете, даже
обидно. И в том моя беда, что некому подтвердить, что не фантом, не призрак я,
потому, что все
свидетели давно померли... Не могу же я их повесткой вызвать из могилы! Какой-то
дотошный
Феклистов в Главархиве объявился, ничему не верит, воду мутит, копытом бьет... У
тебя
случайно в Главархиве никаких связей нет?
- Позвольте, сколько я помню, вы же и приехали к Феклистову, - не выдержал
наконец
племянник. - Вот и съездили бы к нему в больницу!
- Нет, то другой Феклистов... однофамильцы, - сбился дядя, и с видом
крайнего уныния
принялся по штучке собирать крошки со стола.
Весь тот день прошел в лихорадочных поисках спасенья, но для плодотворного
раздумья
на самоважнейшую теперь тему требовались время и уединенье. Рассчитывая кое-что
изобрести
в дороге, фининспектор пригласил гостя полюбоваться на успехи сельского
хозяйства,
совершенные за два десятилетия его политического небытия. Постоянная выставка
достижений,
где наряду с высшими сортами конопли и хлопка были представлены
высокопродуктивные
домашние животные, размещалась на обширной территории, так что целью поездки
было
замотать старика по многочисленным павильонам до полной его непригодности для
использованья соседкиным мужем в своих коварных интересах; кроме того, теплилась
детская
надежда, что зазевавшегося провинциала по возможности с необратимым исходом
саданет
рогом особо племенной бык. К сожалению, ничего такого не случилось, тем более
отравления в
местном буфетике, где обедали стоя - даже при всей гаврииловской готовности
соразмерно
пострадать и самому. После утреннего спектакля перетрусивший дядя беспрекословно
подчинялся распоряжениям племянника и к концу похода еле держался на ногах, да
еще из-за
счастливой трамвайной аварии частично возвращались пешком. Домой удалось
вернуться
затемно и почти сразу после ужина, проведенного в подавленном молчанье, старик
стал
проявлять странное беспокойство: видимо, его снова тянуло показаться враждебной
толпе,
даже прочесть в ее глазах насмешку и презренье, лишь бы не угрозу своей
безопасности...
словом, убедиться в ее незнании, без чего нечего было ему и думать о покое.
- Как хотите, милейший дядюшка, а трепаться я вас туда не пущу, - сквозь
зубы
пошутил Гаврилов, заметив его блудливые поглядывания на прикрытую дверь в
коридор,
откуда доносились шорохи приготовлений. - В вашем возрасте надо пораньше бай-бай
ложиться, да и мне после утренних переживаний хотелось бы до службы выспаться...
- и, не
дожидаясь согласия, погасил свет.
Ни одного намека насчет нежелательности гостя не было пока высказано вслух,
но,
значит, такая тревога излучалась от него самого, что все мысли в доме были
направлены в его
сторону: старшая дочка раньше обычного вернулась домой, малютки без единого
каприза
поторопились с головою укрыться одеялом. Спать легли в прежнем порядке, и
прошлому разу
не в пример все пятеро заснули тотчас, чуть смежились веки.
Уже к концу недели первоначальный гавриловский замысел возвышенья сменился
целым
циклом хитроумных, возрастающе-сложных планов во что бы то ни стало и пока не
поздно
избавиться от ненавистного родственника. На четвертые приблизительно сутки
постигло его
совсем фантастическое сновиденье, будто безлунной ночью в кавказских предгорьях,
где
лечился позапрошлым летом, по тесным лабиринтам спящих селений, весь в поту и
астматической задышке, потому что круто в гору, втаскивает он надежно
прибинтованного
дядю к длинным, особого устройства санкам, на колесиках, которые со всхлипом
повизгивают
на ходу, отчего вдвое увеличивается тяжесть груза. Ни огня, ни шороха в
окружающей мгле...
чья-то тень явно перебегает по сторонам. "Кто, кто там?" - перебоями спрашивает
сердце. По
счастью, совсем близка вершина и общеизвестный как альков влюбленных грот на ней
с
историческим колодцем загадочного назначения, куда по преданью ходила за водой
одна
давнопрошедшая царевна и куда обычно кидают камешки послушать мелодичное
бульканье из
глубины. Так что если не окажется там дежурной парочки на скамье, если хватит
давешней
порции снотворного снадобья, чтобы не проснулся чертов оборотень, когда в
упаковке из
ватного одеяла придется пропихивать его головой вниз через тесноватую колодезную
горловину... Ожидаемая авария застигнет при последнем подъеме - что-то случается
со
шнурком, и колдовская тележка, совершая всякие подскоки, бочки, иммельманы, с
грохотом и
дребезгом мчится по склону, пробуждая собак, чутких старушек и самого кандидата
в
покойники, после чего со скандалом, по счастью, за пределами сна раскрывается,
что в качестве
груза у бывшего фина находилось не что иное, как скромный деятель
освободительного
движения и даже, помнится, случайно несостоявшийся цареубийца. Изнурительное
сновиденье
тянулось до самого рассвета, нескончаемое вроде музыки болеро, но с более
погребальной
тональностью, что грозит расследованием всей общефамильной по совокупности
гавриловской
подноготной. До сумерек фининспектор провалялся с мокрым полотенцем на лбу,
наблюдая за
сидевшим за газетой дядей - не хитрит ли, знает ли он о грозившей ему в прошлую
ночь
гибели? А перед вечерним чаем он даже побывал в поликлинике, не менингит ли,
прихватив с
собою и чертова старца во избежание очередного сеанса болтливости.
Так и не завершенное в один прием захороненье ненавистных дядиных останков,
причем с
нарастающей гаммой кошмаров и подробностей, повторялось и в последующие три дня,
грозя
перейти в стойкое душевное заболеванье. По возвращении с работы играли в шашки,
лишь бы
глаз со старика не спускать, перед сном проветривал его на свежем воздухе, и
фининспектор
машинально выбирал переулки поглуше, но почему-то наиболее подходящие находились
под
особым присмотром милиции. Однажды, в комнате у дочки, между двумя чашками чая,
Гавриилов беззвучно поплакал, завернувшись секретности ради в оконную
занавеску... Конец,
совсем конец подступал незадачливому Прометею и, конечно, назначенный на роль
ворона к
нему, с его профессиональным проникновением не упустил из вида роковые перемены,
буквально на глазах постигшие племянника, а проводить последнего на кладбище
вряд ли
входило в интересы совсем теперь одинокого старика. Да и сам он заметно томился
тайной
мыслью, все вздыхал, явно случай подыскивал для откровенного объяснения наедине,
которое
как-то само собой и состоялось однажды на исходе дня.
Тем вечерком, при возвращении из бани, старик высказал смутное пока
намеренье уехать,
причем без определенного адреса, и не без расчета на родственную жалость завел
речь про
обычай зверей забираться в глушь перед смертью.
- Ну, пора мне уезжать! Так что извини, братец, что после такой разлуки
совсем мало
погостил...
- Что же, печально... но всем нам приходит пора расставаться на еще более
длительное
время, - с замиранием сердца откликнулся Гаврилов, имея в виду, по-видимому,
воскресение
мертвых.
- Но видишь ли... - стал мямлить дядя, - тут возникает одно щекотливое
дельце. С
пенсией у меня затянулось из-за кое-каких документов, а при моем относительно
неплохом
здоровье, хоть и прихварываю, мне и думать нечего об отъезде при моем
безденежье.
Похоже, то был намек на отступное.
- Вы наверно заметили, мы небогато живем... Но мы могли бы продать кое-что.
Сколько
вы хотели бы?
Вышло грубовато, зато короче, ближе к делу.
- Ну, зачем же мне грабить твоих малюток! Мы попроще, без взаимной обиды
обойдемся. У тебя еще цела моя коллекция?
- Это какая же? - очень правдоподобно нахмурился племянник.
- Не пугай меня, мой мальчик. Я имею в виду... ну, которую я тогда оставил
вам на
сохраненье.
Последовал торопливый размен колючими восклицаниями, похожий и на
размолвку.
Племянник удивился наивному дядиному предположенью, что кто-то обязан хранить
чужие
вещицы с портретами царей да еще иностранных, с риском загреметь из-за них в
чрезвычайку.
Тот разъяснил в ответ, что рассматривал коллекцию как неприкосновенную родовую
ценность.
Получался скверный узелок, и лучше было рубить его сразу, без обсужденья:
- Ее больше нет, дядя.
- Да где же, где же она?
- Мы ее тогда же, в голодуху девятнадцатого года, и проели. Меняли мужикам
на сало и
пшено, как вы помните, золота там было три-четыре монетки, а наши поставщики
были плохие
ценители. - Подозревая искусную дядину уловку, он даже посмеялся при виде дядина
отчаяния, как тот хватался за виски, привлекая внимание прохожих. - Вы и в самом
деле
верили, что это могло сохраниться? Кстати, никто и не предполагал, что вы когданибудь
вернетесь...
- Но почему, почему? - амфибиально расставив глаза, заинтересовался
Гавриилов, но
из понятных соображений не настаивал на ответе. - Да ты не спеши, братец, ты
пошарь в
ящиках-то сперва, кое-что могло за перегородки завалиться...
- И ящики тоже в ход пошли, - жестко сказал фининспектор. - Дров-то тоже не
было:
целых две каши на них сварили.
Лишь теперь старик поверил в утрату сокровища.
- Что же вы наделали, серые люди? Ладно еще отец твой, темная полицейская
сошка...
Но ведь тебя-то, балбеса, учили чему-то: латынь в классах проходил. Там вещи
были - только
на груди носить, и ни одного фальшака. Перикл, Юстиниан... - принялся
перечислять он
наравне с вовсе фантастическими именами. - И еще, отдельно большой такой рубль
Лжедимитрия!
Тирада перемежалась открытой бранью, и немудрено, что племянник под конец
тоже
утратил равновесие:
- Там вещицы и похлеще имелись, дядюшка. Сребреники, например...
- Не помню... это какие сребреники? - нахмурился старик, причем мелкие
жилочки
опасно набрякли на висках, желвачок по щеке побежал.
- А те самые, евангельские. Тридцать штук.
Некоторое время родственники глядели друг на дружку, оторваться не могли, и
надо
считать - посчастливилось обоим, что без крови расцепка обошлась.
- Понимаю... - протянул дядя, отводя усмешливый взор. - Ну, очень хорошо,
мальчик,
что прояснилось, а то уставать стал с тобой от постоянного притворства: годы
берут свое. Так и
тянет иногда лечь посреди площади, распахнуться до исподнего и пусть
расклевывают дотла...
Не мог же я сам тебе признаться, а смотри, как славно обернулось... И снова мы с
тобой
друзья! - Дядино облегчение сказывалось в самом строе речи, где откровенно
отныне
просвечивала каторжная изнанка. - Ты меня береги теперь, на твердое не урони, а
то хуже
взрывчатки... прямо в ногах взорвусь. И малюткам покурить достанется. Ладно,
пойдем домой,
а то я что-то проголодался.
С горьким запозданьем фининспектор сообразил свою ошибку, сплотившую их
теснее
прежнего
...Закладка в соц.сетях
