Жанр: Драма
Пирамида. том 1.
...о
непосильную при ее
хрупкости спасательную деятельность. Начать с того, что еще той же разгромной
ночью, в
перерыве, пока младший брат безмолвно стенал и плакал в уединенном дощатом
ящике,
подавляя свое безутешное мальчишество, панический поиск любого исхода кинул его
сестренку к заветной, так никогда и не объясненной старо-федосеевской колонне.
Влекли туда
запомнившиеся от одной давней прогулки с Дымковым зеленые, с привольным озерцом
посреди и вполне пригожие для поселенья пологие холмы, пускай даже в землянке на
первое
время... Господи, да окажись там сама Атакама, бесплоднейшая из пустынь, такая
добрая,
потому что совсем бесчеловечная, Дуня непременно уговорила бы родителей скрыться
туда от
правды и ее чиновников, железной дверью затворясь навеки. Разумеется, очень
скоро все они
погибли бы там из-за отсутствия паствы и заказчиков, также по нехватке
продовольственных
продуктов... но все равно, все равно, лишь бы день и тишина!
Дуня застала в колонне бурю и мрак. Непроглядный океан, словно в раскачку
на гремучих
цепях, которых никто не слышал кроме нее, бушевал там из края в край, норовя
закрученными
на гребнях валами дошвырнуться до одинокой, в проеме неба, звезды. Как раз
набежавшая
волна остановила Дуню на приступке, однако успела черной пеной замочить ее
простертые
вперед, за черту просунутые руки. Было странно видеть себя, плечи и ладони, как
бы в дырах от
крупных брызг, вернее от заключенной в них тьмы, и так силен был гипноз образа,
что всю
обратную дорогу, да и дома целый час потом старалась незаметно стряхнуть с себя
это... К
сожалению, грустная концовка старо-федосеевской обители не позволяла нашим
химикам
нацедить в пипетку того мнимоиррационального вещества, которое сам рассказчик,
для
наведения тумана, упорно сближал с некой предвечной памятью, в которой как бы
растворено
сущее, так что мы, нынешние, включая номенклатурных работников, даже вождей,
всего лишь
блик от звездного луча, возникший на ее вознесенном гребне... даже малым ребятам
очевидна
ненаучность подобного воззренья.
Неудача с колонной и заставила Дуню броситься из одной крайности в другую:
добывать
через Сорокина необходимые средства на выручку семьи. Здесь полностью проявилась
житейская Дунина непрактичность, ибо лишь в аду, по слухам, деньги за столь
важный товар,
как человеческая душа, выдаются без бухгалтерской волокиты, десятка страховочных
виз, без
троекратного подоходного обложенья. Но сделка была обоюдовыгодна, потому что по
выходе
на экран сенсационная картина о конструктивной изнанке бытия сулила ему кроме
куша денег
сверхколумбову славу... и, конечно, у такого ходока при его исключительном
напоре и мощных
связях хватило бы энергии добиться самого скоростного, благоприятного
прохожденья в
сценарных дебрях. Да еще незадолго до старо-федосеевской истории усилиями самого
же
Шатаницкого, не иначе как в предвидении означенной операции было создано Главное
Управление атеистических фильмов с довольно либеральными полномочиями насчет как
мистики, так и подцензурной эротики, лишь бы сработала заложенная в корень идея
-
расстрелянье Бога. Устная, при подписании указа, директива великого вождя
позволяла не
опасаться перегибов в деле совращенья верующих в просвещенное безбожие: на худой
конец не
составило бы затруднения сплавить такую долгоиграющую мину в заграничный прокат.
Шепотом, не для дам, добавляли его игривый en toutes lettres, высказанный
комментарий насчет
склонности обреченных классов тонизировать малинкой свои дряхлеющие силы, - и
якобы
усы погладил при этом.
Одетая и без сна мать еще лежала пластом, когда Дуня начала свои сборы. Она
оделась в
самое лучшее свое, трудней всего далась наигранная беспечность в глазах. У ней
еще не было
опыта, но безотчетное чутье гонимых подсказывало ей, что отблеск беды, да еще
такой
подпольной, мог отпугнуть великого удачника. Поразительно, что сохранился в
памяти нигде
не записанный, столько месяцев назад и вскользь произнесенный номер сорокинского
телефона. Вперебежку, из одной в другую начался обход автоматных будок в СтароФедосееве,
все не решалась позвонить. Сперва кого-то разбудить боялась, но вовремя
сообразила, что тот
может укатить за город на весь день. Но как только набралась храбрости, то вдруг
забыла две
последние цифры... Последовавшие затем знаменательные совпаденья показывают,
насколько
все было готово к заключению роковой сделки.
Наугад произнеся пятизначный номер, Дуня сразу попала на Потылиху. Был
выходной
день, без шанса застать кого-нибудь на студии, но ответили без промедленья.
Когда же без
капельки удивления попросила позвать режиссера Сорокина, сам же он случайно
оказался у
телефона.
- Слушайте, Сорокин, не кладите трубку... Я сейчас все объясню, - отчаянно
прокричала она, даже не назвавшись в спешке из боязни обрыва. - Помните, я
вывихнула ногу
в начале зимы, ночь и метель, и ваша синяя машина... Так вот, я решилась, я
продаю то самое,
если оно еще нужно вам... ! Ну, помните теперь?
Дальше снова шли совпаденья. Сорокин крайне дорожил своим временем и
досугом, а в
студию прибыл лишь ради неотложного совещанья... и вообще он уже подзабыл
забавную
девицу в смешном капоре и шубке, помнится, голубого рытого плюша, употребляемого
на
подклейку футляров для среднеазиатских музыкальных инструментов. Он еще
колебался с
согласьем на сомнительное приключение, но в срывающемся девичьем голоске звучало
обещание чуда, от которого не посмеет отвернуться самый иронический скептик на
свете. "Ах,
это вы, малютка?.. Как же, как же!" И тотчас выяснилось, что из-за срочного
вызова докладчика
в высшую инстанцию заседание переносится на понедельник, отчего, в свою очередь,
переместились другие мероприятия, и в донельзя перегруженной повестке
сорокинского дня
объявился двухчасовой просвет, как раз на обеденное время. Природная
осторожность
заставила его назначить местом встречи водную станцию в Химках, где дальность и
глухой
сезон обеспечивали ему безопасность от дотошных друзей: он не любил быть
мишенью. Новый
тамошний ресторан, сразу привившийся у спортивной молодежи, кроме того, в первое
трехлетье стал модным местом у обеспеченных москвичей, стремившихся за светским
развлеченьем в пределах от дюжины шампанского до кружки пива под шашлык забыться
от
суровой тогдашней действительности.
Нужно было ехать долго, и с пересадками, так что успела померкнуть краткая
прелесть
первовесеннего денька, заодно с ним и возникшая было надежда. Перед закатцем, в
косых его
лучах, немножко просиял неказистый об эту пору подмосковный пейзаж, но Дуня за
всю дорогу
не выглянула в окно автобуса, рукавом не обмахнула запотевшего стекла, - ехала и
качалась
на сиденье, прикидывая в уме возможные условия сделки, тоже всякие попутные
обстоятельства, слившиеся по мере приближенья к цели, в самые пугающие
сочетанья... В
сущности, заодно с дверью ей предстояло продавать самое драгоценное свое, тему
дымковскую, то есть бессонные виденья последнего месяца, расцвеченную тревогами
за ангела,
разумеется, в пределах провинциально-ребяческого воображенья. Ей чудились темные
притоны
и подворотни, знакомые по романам с чердака, душные альковы, чуть ли не игорные
дома, если
бы имела о них хоть слабое зрительное представление, - другие, ею же придуманные
страхи
вроде каверз, обольщений, надувательства... мало ль бывало в ту пору небережных,
хуже
вострого ножа, прикосновений!
Последнюю неделю она в думах своих о Дымкове постоянно видела его с
женщиной...
нет, то не ревность была к возможной и, кстати, уже появившейся сопернице, ибо
совсем
другое связывало Дуню с ее созданием, даже не боль материнская за отданное
превратностям
моря житейского любимое детище, - скорее одержимое состояние художника,
прикованно
следящего за движением самого себя в нем, еще вернее его смутная творческая
печаль о чем-то
преходящем, гаснущем, распыляемом, как звездный свет, без надежды на повторенье
здесь. И
оттого, что буквально все в Дымкове от чрезвычайной доброты и бесхарактерности
до
простоватой внешности его было только от Дуни одной, вся его земная судьба была
заранее
программирована в ней - задолго до момента, когда послушный ее бессознательному
веленью,
сошел к ней, отслоясь от старо-федосеевской фрески. Вдруг болезненная догадка,
что сейчас,
через какую-нибудь сотню шагов застанет их вместе в появившемся из-за деревьев
нарядном
здании с террасой и квадратной башней впереди остановила Дуню в пустынной,
непросохшей
аллее. Легкие туфельки на кожаной подошве все глубже тонули в набухшую водой
щебенку, но
все прочие ощущенья поглотил страх, который прежде всего предстояло преодолеть.
- Не надо, не хочу... - ноготки вдавливая в ладонь, шепнула она, но,
значит, навязчивая
идея была сильнее воли.
Зрелище, открывшееся сразу по выходе из хвойной заросли, убеждало в
бесповоротности
наших первожеланий. Чуть в стороне от главного подъезда толпа подозрительных
зевак
окружала длинную и черную чью-то, с поднятым мягким верхом, легковую автомашину,
и в
самом деле она заслуживала их, по-видимому, профессиональное любопытство: откуда
взялась
такая. Без единого намека на роскошь, скорее веха человеческой цивилизации,
нежели просто
сенсация транспортной техники, она была сейчас, наверно, самым примечательным
явленьем в
квадрате, по меньшей мере, тысячи километров... и следуя цепной женской логике,
Дуня
смятенно догадалась чья. Между прочим, никогда ей раньше не приходило в голову
применить
дымковские способности для чисто бытовых надобностей, - тогда-то и зародилась у
ней
робкая пока мысль в случае несговора с режиссером обратиться за помощью к
ангелу: все в
мире посильно для него! При всей неловкости напоминать о своем существованье
ему,
выходившему в большие люди, все же был предпринят через Никанора пробный шаг, и
лишь
опередившая события скандальная гавриловская Каносса позволила ей отложить свое
обращенье до очередной нужды.
Начиная с дремучего швейцара в дверях, все там было в диковинку Дуне.
Правда, лепные
потолки в вестибюле кисло пахли непросохшей штукатуркой, и в отдаленье стучали
молотки
сезонного ремонта, зато исключительно ценные предметы обступали ее отовсюду,
громадные
вазы, канделябры. И сразу при входе, в суровом, на полстены и, показалось, тоже
золоченом
зеркале она увидела шедшую ей навстречу, почти ничтожную в таком объеме,
неприглядную
девчонку... и ничего нельзя было утаить от него - синяки под глазами,
оставляемые ею мокрые
следы на красной ковровой дорожке, забрызганные грязью чулки, кстати, первые у
ней такие
прозрачные, даже стыдные слегка, кабы на номерочек поменьше, но других ко дню
рожденья
не сумел сыскать Никанор. Постаралась было принять независимый вид, но
получилось еще
хуже... Дуне не удалось самой пристроить пальтишко на вешалку, чтоб не платить
потом, как и
заглянуть в зал незамеченно, не приехал ли. Предупрежденный по телефону
метрдотель,
важный и во фраке, как их описывали в заграничных романах, перехватил Дуню на
пороге и с
видом жалостливого презренья повел ее словно к эшафоту через весь ресторан, мимо
эстрады с
контрабасами в чехлах, мимо глазеющих официантов куда-то в укромную даль, к
заказанному
столику: зная знаменитого режиссера по прежним посещениям в богатых и шумных
компаниях,
он усматривал в его неказистой избраннице нередкую у великих артистов шаловливую
причуду.
- Только что звонили со студии и, надо полагать, уже находятся в дороге...
-
справившись с часами, сообщил он и, с видимым удовольствием, еще раз склонился в
почтительном поклоне, позволявшем рассмотреть анатомический рельеф его
незаурядной
лысины.
- Ничего, я подожду, - шепнула Дуня и, суеверно отодвинув положенное было
на стол
меню, поспешила предупредить, что она совсем сытая.
Причем, чтобы столика без дела не занимать, она почти собралась было хоть
чай себе
заказать, но пока искоса справлялась в длинном списке о цене, ее иронический
покровитель,
слава Богу, уже отошел. При всей укрытости от посторонних взоров место Дунино
удобно было
для кругового обзора, даже видна была часть столиков в верхнем ярусе ресторана;
Дуня
взглянула туда в последнюю очередь. Ее ожидания оправдались: судя по скопившейся
порожней посуде, те двое, подразумеваемые, давно находились на месте.
Из-за снеговых тучек в пасмурном небе денек быстро шел на убыль, но вскоре
зажглось
пол люстры, - обострившееся, без особой вражды, любопытство позволило Дуне
разглядеть
там, даже при недостаточном освещенье, наиболее интересные ей подробности. Дама
была та
самая, из ночных страхов, хотя обычно Дуня видела ее почему-то со спины. Женщина
была
хороша недоброй, все время в озабоченном поиске чего-то, отовсюду приметной
красотой...
Бесконечно нарядная, хотя ничто в отдельности не поражало глаз, но все на ней не
по карману
прочим, потому и дорогое, что незаметное совсем, и, наверно, требовалось
отслужить сто
панихид, сшить дюжину пар яловочных сапог в оплату одного этого алого, с
феноменальным
начесом, облачка у ней на шее. На балюстраде рядом лежала такая же сумка, полная
бесценных
пустячков для утоления потребностей, вовсе не известных в старо-федосеевской
провинции, -
непроизвольным движением Дуня поторопилась спрятать в коленях свою, клеенчатую,
посильную при Никаноровой стипендии. С погасшей сигареткой в пальцах женщина
следила за
ходом банкета внизу, как посредством перекрестных тостов его участники на
взаимных началах
выясняли свои, от прочего мира сокрытые добродетели.
Царственная внешность женщины дополнительно выигрывала на фоне спутника,
наверно,
ее же стараньями экзотически разряженного для контрастного сопровожденья.
Своеобычно
приклонив голову набочок, с прической из парикмахерской витрины рядом с нею
сидел
Дымков, пестрый и пышный, все такой же до забавности долговязый и, несмотря ни
на что,
по-прежнему бесконечно милый Дунину сердцу. Неизвестно даже чем именно
прельщенный,
но только с каким-то безотчетным, видимо, стремлением во что бы то ни стало
угодить своей
даме, он буквально из кожи лез, пускаясь в опасные мальчишеские проделки, лишь
бы развлечь
ее надменную презрительную скуку. Вдруг, например, находившиеся в зале
посетители, кроме
них самих, все стали на одно лицо и, одетые одинаково, словно в зеркальном
повторении, даже
сидели в тех же позах; рассеянной усмешкой дама вознаградила дымковское усердие.
И не тем
огорчилась Дуня, что увлеченный своим занятием не ощутил, как бывало раньше, ее
присутствия в зале, в чем уже заключалась зловещая примета грядущих изменений, а
что на
такие грешные пустяки расходовал свой нездешний дар.
К счастью, скоро появился Сорокин, и в поднявшейся кругом суматохе, чуть ли
не
оставлявшей ветерок на лице, выяснилось одно за другим, что по соседству
чествуют знатного
бурильщика азербайджанских недр, а в ресторанном обиходе появилась ранняя зелень
из
подмосковных теплиц, а послезавтра режиссер со съемочной группой отправляется в
Крым,
чтобы немножко опередить нерасторопную северную весну, а через два часа на
экстренном
Художественном Совете министерства должен защищать дипломную работу своего
ученика, -
предлог был придуман на месте для фирменной марки и чтобы заблаговременно ввести
в рамки
неясную пока старо-федосеевскую девицу.
- Ну, чем вы собираетесь порадовать двух изголодавшихся путников? -
фамильярно,
берясь за обеденную карту, осведомился режиссер. - Посмотрим, что новенького в
вашем
социалистическом пищеблоке...
К сожалению, выбор как всегда был несколько ограничен, на сей раз из-за
досадного
перерыва в завозе свежих продуктов по распутице, так что в основном все
повинности несла
малосольная, якобы и в Букингемский дворец вхожая, деликатесная треска, вполне
пригодная,
как показал состоявшийся где-то конкурс поваров, для большинства
гастрономических
шедевров. Веселее пошло дело с закусками, также по части соусов и гарниров,
причем Дуне
представился случай благоговейно подивиться осведомленности больших артистов в
дорогой
еде. По ходу обсужденья стороны приходили к обоюдному пониманию, и окончательный
выбор
пал на дежурный борщок и шницель с горошком под рюмку перцовки, и если нет
свежих
фруктов, то сборный компот в придачу.
- А вы чего помалкиваете, Дуня? - заметив переглядывание официантов, с
широким
жестом спохватился Сорокин. - Видите, я даже имя ваше помню по прошествии
стольких лет!
Надеюсь, вы разделите со мной скудную трапезу... но прежде всего какой салат вам
хотелось
бы и что вы станете пить?
Признаться, в беготне по неисправным телефонам она ни капельки не
проглотила с утра,
даже зябла теперь от холода в пустынном пространстве с громадными оконными
проемами,
однако наотрез отказалась от предложенного пиршества. Уж ей-то, перед такою
просьбой,
никак не следовало в лишний расход вводить человека, от которого в конечном
итоге зависела
вся их судьба.
- Но я же не могу допустить, чтобы вы сидели просто так, без дела. Хотя бы
легкое
что-нибудь, например, эта букингемская треска... Бокал вина, по крайней мере?
- Нет, что вы... - очень правдоподобно, самостоятельно усмехнулась Дуня и
прибавила,
робея, что если найдется, то хотела бы получить ситро, а то после селедки пить
хочется.
С видом вынужденного подчиненья Сорокин молчал до самого конца и чуть
дальше, на
случай отмены.
- Отлично... упрямая нынче молодежь! Значит, сюда плодовоягодный напиток,
мне
остальное... - и отпустил с наказом торопиться.
Критическим взором он обежал сидевшее перед ним провинциальное существо и
сперва
мысленно головой покачал на свою расточительную отзывчивость к людям, но потом
похвалил
себя за предосторожность, что не назначил встречу у проходной на Потылихе, где
то и дело
снуют насмешливые друзья. Так легко повредить свою годами создававшуюся
репутацию
скептика, эрудита в универсальном комплексе, импровизатора, непогрешимого
мастера и
арбитра смежных искусств и почти в глобальном масштабе аналитика социальнопсихических
явлений, многократно доказавшего на киноконгрессах и международных симпозиумах
диалектическое уменье разложить иной эпохальный персонаж на составляющие
элементы:
как-то - классовая принадлежность, экономическое положение, характер
наследственных
склонностей, семейное положение, месячный заработок и все прочее, из чего по
воззрениям
передовой науки состоит человеческая душа... тем досаднее было промахнуться на
очевидном
пустяке. О, эта глупая, нередко в яму нас ведущая надежда на какую-то
ослепительную
внезапность!..
Похоже, в серийном выпуске людского множества природа наложила всего
понемножку в
паек девицы - ума, носика, голоска, не говоря о прочем... Но вдруг поймал
мимолетный,
из-под приспущенных век всегда дразнивший интеллектуальную элиту мерцающий
блеск,
подобно рудным спутникам нередко сопровождающий недоступное ей сокровенное,
сверханкетное знание. Какая-то грустная жемчужинка скрывалась внутри невзрачной
раковины
и, при понятном нетерпенье, не вскрывать же было обеденным ножом намертво
стиснутые
створки. Вдруг возобновилось погасшее было очарованье той, первозимней поездки,
в том и
состоявшее, что тема Дунина никак не совпадала с официальными тезисами
современности, так
что взявшемуся за ее реализацию смельчаку, при условии хотя бы однопроцентного
шанса на
удачу, пришлось бы посвятить делу всю жизнь. А отсюда вытекало, что скромные
производственные расходы в пределах двух бутылок ситро и нескольких часов
безделья вполне
окупались ценностью заготовляемого впрок сценарного сюжета. Затем последовал
безукоризненно построенный без обязательств или знаков препинания сорокинский
монолог,
имевший целью чисто гипнотическое прирученье дикарки.
На сей раз он начал с того, что девица выглядит теперь несравненно свежее,
нежели в
незабываемо-романтический вечер их первого знакомства, даже со скандинавским
оттенком,
пожалуй, что дает ему, режиссеру, основания называть ее сегодня фрекен. Кстати,
он
иносказательно попрекнул Дуню за ее жестокое молчанье, хотя проявленные им в
прошлый раз
широта натуры и красноречие давали ему надежду на ее хотя бы беглый телефонный
звонок.
Однако прошел месяц, другой и уже начался четвертый, в течение которых забытый
ею
передовик кинопроизводства последовательно утрачивал сон, румянец, аппетит,
самый
оптимизм, наконец, без чего ихнему брату, киношнику, надо лавочку закрывать. И
якобы за
истекший срок он, Сорокин, минимум дважды исколесил вдоль и поперек старофедосеевскую
окраину в поисках старинного паркового массива, но так ничего и не обнаружил в
их на
редкость тоскливом районе, кроме старой свалки да запущенного кладбища.
Разумеется, он мог
бы через суд взыскать с нее издержки на лекарства, потраченный бензин, за
бальзамический
воздух в дорогом санатории полузакрытого типа, куда ему придется поехать для
поправки
расшатанного здоровья, если бы не спасительная Дунина принадлежность к разряду
травок,
птичек, родничков и прочих бесконечно милых и безответственных явлений природы.
Но
известно ли фрекен, что все подобные злодеянья записываются на небе именно в
черную
книжечку специального назначения?
- Так с невинным видом вы подрезаете мне крылья вдохновенья, которое вот
поневоле
приходится искать в вине... - заключил он, наливая себе перцовки.
- Вы напрасно думаете, что я пожалею вас, - сказала Дуня.
- Но разве вам не очевиден ущерб, нанесенный вашим поведением важнейшему из
искусств, как его определил один товарищ?
- Незаметно, - и покачала головой.
- Оно зачастую незаметно и врачам. В том и состоит тактика наиболее
зверских недугов,
что мы еще цветем, когда, приладившись втихомолку, он уже гложет в нас что ему
повкуснее.
У Фабра есть отличное описание такой трапезы богомола. Это продолговатое
насекомое типа
саранчи...
- Я читала. Все равно не пожалею.
- Так мало жалости в юном сердечке? - опрокинув рюмку, усомнился Сорокин.
- Нет, а просто вы мне уже говорили это. У меня хорошая память. Нельзя на
одну и ту же
монетку что-нибудь два раза покупать.
Он впервые пригляделся к ней.
- Неужели, в прошлый раз? Прелестно, вы жжетесь нежно, как молодая
крапивка, -
засмеялся он, водя вилкой по тарелкам. - Продолжайте в том же духе... это
щекочет, я люблю.
- И вам часто бывает в жизни так щекотно? - с блестящими глазами и так тихо
спросила Дуня, что можно было и не отвечать.
Прозвучавшее в вопросе раскатистое эхо, словно резонатором ему служила вся
старо-федосеевская пустыня за ее спиной, несколько озадачило Сорокина. Лишь
теперь
какое-то неблагополучие почудилось ему в его собеседнице... И прежде всего
бросился в глаза
убийственный цвет лица, словно истекшие месяцы провела взаперти и без солнца. На
время их
беседа прервалась, - расшалившийся Дымков подарил своей даме очередную шутку, на
сей
раз над метрдотелем, принимавшим срочное распоряжение от азербайджанского
тамады.
Почтенный господин во фраке внезапно оказался стоящим на голове, чудом сохраняя
равновесие на яйцевидном выступе черепа, причем, не балансируя нисколько,
продолжал
записывать заказ в своем рабочем блокноте. Характерно, что Сорокин издали
испытал слабое
головокруженье, даже осунулся слегка, и крайне сожалел потом, что не обратил
внимания -
загибались ли фалды при этом, тогда как сама жертва не испытывала какого-либо
болезненного
неудобства или удивления, равно как и участники банкета, логически связавшие
необычное
оптическое происшествие с перерасходом спиртных напитков. Все прекратилось, как
только
дымковская дама в наказание за проделку небольно, букетиком крымских фиалок
хлестнула его
по руке.
- Ну, что же замолкли вдруг? - тотчас оживилась Дуня. - Или вино перестало
действовать на крылья вдохновенья?
- Видите ли... - замялся тот, - видимо, иногда оно прикрепляет их к ногам,
отчего
происходят довольно курьезные явления. - И пристально посмотрел на собеседницу,
но
ничего кроме прежнего простодушия не прочел в ее лице.
Пожилой, добрый официант подошел сменить сорокинское блюдо и почему-то
вместо
заказанного принес Дуне горячий чай, на свой риск прихватил миндальное печенье.
Она
поблагодарила его долгой улыбкой, когда же, подчиняясь непроизвольному влеченью,
взглянула наверх украдкой, красивая дама, в знак примиренья, что ли, кормила
Дымкова с
ложечки мороженым, и тот с комичной птичьей ужимкой склевывал едва протянутое
ему
лакомство. И косвенным образом эта фамильярность уже назревшей между ними
близости еще
более укрепила Дуню в решенье, ради которого только и приехала сюда.
- Мне очень приятно снова видеть вас, фрекен, - сдвигая в сторону
незаконченный
борщ, приступил к делу Сорокин. - Не скрою, у меня сейчас крайне трудный период,
гoним по
километру пленки в сутки. Уже темнеет, а с вечера я должен раздать уйму заданий
на завтра...
- Я понимаю, - скорбно кивнула Дуня.
- Судя по внезапности звонка, что-то аварийное стряслось в вашей
романтической
усадьбе... Что именно?
Вместо ответа она мучительно помотала головой.
- Мне прошлой ночью так умереть хотелось! - и всхлипнув, беспомощно
утерлась той
же смятой салфеткой.
- Спокойнее, фрекен, мы не одни. Ваш голос давеча и вот глаза теперь
позволяют
заключить о степени ваших огорчений. И рана где-то в окрестностях сердца...
Однако диагноз
требует уточненья. Да перестаньте же, - прикрикнул он шепотом, потому что слезы
бедно
одетой девицы могли быть превратно истолкованы кем-то со стороны. - Покажите же
мне ее!
Общенье с художником или врачом неминуемо требует полной откровенности, в
некоторых
случаях даже обнажения.
- Мне ни то, ни другое... мне скорее волшебник нужен!
- Что же, вы обратились по правильному адресу, - поощрительно сказал
Сорокин,
принимаясь за пожарскую котлету. - Волшебник - это я. Итак, я слушаю вас...
- У меня большое горе!
Уже из одной порядочности он должен был прервать ее:
- Надеюсь, не денежное?
- Откуда вы знаете? - ужаснулась она его проницательности. - Да, мне нужны
деньги,
целая уйма их... - и даже задохнулась: так много.
- Это гораздо хуже, - печально сказал Сорокин, кончиком ножа снимая
крохотную
брызгу с рукава. - Не сочтите
...Закладка в соц.сетях
