Жанр: Драма
Пирамида. том 1.
...то и
должно
погибнуть без присмотру. У прежнего-то хозяина, почитай, в кажном пальце, в
суставе кажном
имелся хозяйский глаз: соринку не упустит, без которой тысяча не получается. Я к
тому, что
прежний-то хозяин мошну как килу на груди носил, бедой да болью к самому горлу
подвязана,
и чуть не смикитил вовремя, глянь, уже нищая сума на шее мотается: гуляй по
миру, купец,
закаляй здоровье! В бывалошное время сдохнет корова, веху объемшись, так ведь
бабы землю с
горя грызли, на всею волость голосили, по кормилице убивалися, в районе у нас
позапрошлую
зиму осьмиэтажный универмаг со всею начинкой дотла выгорел, так веришь ли,
поп...
Дальше последовал рассказ, как наехала комиссия из семи начальников, сплошь
в ладных
бекешках и с портфелями, покачала головой, а убедившись в натуральности
происшествия,
зашла для составления отчетной бумаги, также по причине морозной погоды в
соседнюю
ресторацию, откуда через часок-другой, заметно порозовевшая, отбыла в обратном
направлении без пролития единой слезинки. Здесь, заслышав подозрительные шорохи
по
фанерной стенке снаружи, рассказчик благоразумно воздержался от показа
обнаруженной им
собаки, хотя были всего лишь утратившие терпенье малыши. Собеседники поднялись
одновременно, о.Матвей не без усилия преодолевая круговую неустойчивость.
Самому себе отвечая на ту главную, непрестанно угнетавшую его мысль о
приблизившейся развязке, батюшка коснеющим языком и совсем уж непонятно
распространился насчет единственного теперь шанса на спасенье человечества в том
плане, что
поелику сердце детское есть наиболее достойное Бога, опять же обжитое его
жилище, то в
решительный миг перед отменой мирозданья, может быть, и устрашится вернуться в
свое
царственное ледяное одиночество, в котором пребывал до изобретения людей.
- Смотри, и выпил-то пустяк, а сила какая! - вздохнул о.Матвей и признался
виновато,
что хоть и окосел малость, зато душе просторней стало, как Ионе по выходе из
чрева китова.
Развезло его не столько от вина, как от нахлынувших переживаний.
- Надоть тогда закрепить, чтобы обратно не развязалося, - посмеялся его
открытию
чернявый мужик и протянул о.Матвею чудесную склянку пополнить достигнутое.
Тот и сам понимал, что лишнее, но ввиду предстоящего хотелось запастись
солнышком на
черную ночку впереди. После чего долго кружил перстами над лакомой снедью, не
решаясь без
дозволения.
- И солона твоя рыбка, а хороша... аккурат для нашего брата в гоненье.
Главное, ее много
не съешь, а там испил водицы и опять вроде досыта... - утрудившимся языком
хвалил он, не
сводя глаз с хозяина. - Не разоряю я тебя?
В ответ карусельный директор поближе придвинул ему бумажку с копченым
рыбцом:
- Ничего, ты ешь-закусывай, твоя дорожка дальняя. Тут земляк знакомый
оказался, по
снабженью полярного ледоходства работает, а при хлебном-то деле как не
спроворить по
оказии! - и головою смятенно покрутил, что от своего же добра ровно крысы
подпольные
пользуемся - кто чего утащит. - Ешь, поп, это твое, Бог даст, еще втихую
украдем!
Хлебушко воровать не зазорно.
Через входное отверстие взглянув на часы в конце аллеи, хозяин допил
плескавшееся на
донышке, чтоб не маячило, и стал сворачивать остатки истинной, по Матвееву
замечанию,
Валтасаровой трапезы. Так хорошо сиделось обоим, словно на горе с окрестным
обозрением,
вся житейская тщета где-то внизу, под ногами. Нетерпеливая детвора засматривала
снаружи к
ним в укрытие, а чего-то главного пока не обсудили.
- Россиюшка-то наша славно полыхнула... костерок всех времен и народов! -
для
затравки похвастался о.Матвей, но щемящая нотка прорвалась сквозь блаженное
пьяное
безразличие. - Глянько сь, в полмира зарево и, считай, двадцать годов соседушки
налюбоваться не могут на корчи наши, хоть и обмирают со страху, заслоняться не
поспевают от
искры! Иная державка помельче в пятилетку прогорела бы... чайника не скипятишь:
уж и
пепелок простыл, одни пуговицы казенные светятся. А нашенской гореть да
гореть... не утихнет
наша с тобою боль, пока вся середка вчистую не вытлеет - прочим в острастку,
чтобы
правдой-то впредь не баловалися.
- Это не скажи, поп... - охотно поддержал собеседник и, прибирая бутылку,
допил
плескавшееся на донышке, чтоб не раздражало. - Оно больно, правда твоя, а только
огонь
жгет, пока не разгорелося, а уж как займется, то ровно с милашкой в обнимку,
собственное
добро спасать забудешь. Если малость поотрешиться, чтобы не жалко стало, тут я
тебе ни с
каким кином не сравню. Русский человек не зря, чуть где дымком запахло, издали
взглянуть
торопится...
- Ну, тому и за границей любители огня найдутся, - тотчас проявил свою
осведомленность о.Матвей. - Эва, римский-то император даже столицу свою с семи
концов
запалил для научного сравненья, а если мир-то целый огоньком пустить, наверно
обомрешь от
красоты!
- Так ведь те сбегутся барыш подсчитать от чужой, скажем, нашей, беды либо
из боязни
- абы сторонкой обошла, на худой конец из научного интересу, а наш брат-русак
бескорыстно,
главным образом ради удивления...
- То есть в каком же примерно смысле?
- А в том - какими, дескать, окольными путями, кровцой да кривцой, земные
жители
добиваются всеобщей равности людской, а прямиком-то, через огонек, выходит куда
попроще.
Купецкая усадьба по соседству враз на второго Спаса, в полдень, при полном
безветрии
горела... Зимнего керосинцу бочек в полсотни запас попался, так, веришь ли,
засмотришься -
как он лихо внутренность небесную вылизывал, черный-то язычок. Скотина
породистая в дыму
мычала, сундуки с пожитками потрескивали, тоже утварь хозяйственная... ну самое,
что ни есть
чужое, богатейское да ненавистное, а мужички наши, комбед в полном составе,
одолители-то,
кроткие и безмолвные кругом стояли, руки по швам, словно у обедни, без злобы и
злорадства...
Кажному интересно посмотреть, как перст Божий с неправдой управляется,
справедливость
свою творит посредством обыкновенной спички. Отсюда толчок мозгам - науку
житейскую за
морем ищем, а она завсегда под рукой, в кармане у нас оказывается...
- Золотая, насквозь жгучая твоя речь... и впрямь, видать, слезами
умудряемся! -
коснеющим языком лепетал бывший старо-федосеевский батюшка, самозабвенно языком
прищелкивал, в ладоши всплескивал от восхищенья. - А наука-то ихняя с толку
сбилася от
людского множества, как сию прорву достатком поровну оделить, ежели иной раз и
покойников-то, прости Господи, полностью не ук уком-плектуешь... - поперхнулся
он на
слове и сам на себя с укором головой покачал. - Секрет открою, нонче без
протекции иной раз
и за гробом-то в очереди натомишься! Не там спасенья ищем. Христос-то во
избавленье нужды
да горюшка ко всеобщей нищете призывал, а мы чего нагромоздили? Нищему оттого
пожар не
страшен, что кому окромя сумы да цепей терять нечего, тому и тужить не
приходится. Кабы мы
пораньше от былых роскошеств отрешились да попривыкли малость своими средствами
обходиться... и при лучинке деды жили!.. то давно и наступило бы царство Божие,
где не то что
денежкой запасаться про черный день, а и карман иметь зазорно. Высшее без
обоюдной-то
вражды всемирное братство - это когда делить не останется, окромя головешек.
Теперь спроси
меня, добрый человек, почему в самом деле нет натуре людской зрелища леденистее
погорающих сокровищ, особливо храмов, когда из огня не выхватишь да еще с
запретом
прикосновенья под страхом смерти?.. Спроси, и я отвечу. Всякий храм лишняя
обуза, его для
прилику подмести хоть разок в неделю, да и самому с немытым ликом Богу на глаза
показаться
негоже, лишний расход на мыло... а там еще попа прокормить, милостыньку обронить
на
паперти, денежку добыть на ладан. Думаешь, от боли кричу? Это я пламечко
желанное
призываю, чтоб сократилась мука ожидания. Эва, велика ль моя котомка, попадья в
дорогу
снарядила, и то плечико режет... каково же людишкам всею-то нагрузку на себе
тащить, сколь
ее за сто веков напридумано. Чуть чего оставил без внимания, тотчас и взорвется
за спиной. Ой,
какие же древние мы с тобой, людие!.. Башка-то планы на тысячу лет вперед
составляет и руки
бессонные мастерит, художество разное позаковыристее - от старости заслониться,
да ножки
стали не те, заплетаются, потому что все в гору да в гору. Неспроста умнейшие
народы, чуть
солдатушки подросли, починают из пушек друг по дружке палить - не оттого ли, что
самим-то
вроде совестно рушить священное родительское достоянье, так они его чужими
руками, по
взаимному одолженью. Думаешь, безумные?.. Нет. Люди всегда дети были, до конца
не
понимали, чего творят. В том весь секрет, что лишь пепелком святынь излечивается
наша от
непосильных мечтаний да обязанностей, будь то пресловутая к ближнему жалость
либо
почитание староотеческих могил, подать ли оброчная, а то и вовсе расточительная
любовь к
отечеству, что иным спать не дает. А коли лишнее бремя скинуть, то, невзирая на
годы,
налегке-то хоть вприсядку по родной погорельщине прогуливайся...
- С чего же оно так получается? - неторопливо воззрился карусельный
директор.
- И вишь, открылось мне в одну особливо ночь бессонную, что кажный камешек
на горе
мечтает скатиться вниз, в положенную ему ямку... Все равно как яблонька сортовая
всю жизнь
норовит скинуть чужое ярмо, так и притомившийся род людской нет-нет да и
возжаждет
воротиться назад к природе.
Он осекся, ибо по контексту идеи, сомнительной для бывшего священника,
подразумевалось бегство с метельных и ветреных вершин нынешнего бытия в исходную
долину детства, где по отсутствию мышленья социальная несправедливость выглядит
неизбежностью естественного отбора, и некому попрекнуть Всевышнего за обычную в
животном мире несправедливость в отношении малюток. Тут бы и вовсе остановиться
о.Матвею, но, видимо, встреча разбередила в нем старую печаль о чем-то
несбывшемся, а
подсознательная потребность в сочувствии, если не жалости, а также прозорливое
молчанье
собеседника вдохновили старо-федосеевского батюшку отвести душу напоследок,
поелику
такой оказии уже не предвиделось впоследствии.
- Ладно, давай показывай, что за камень на сердце у тебя спрятан, -
легонько
подтолкнул тот.
- Далеконько доставать, а ишь, верно угадал мою занозу, - благодарно кивнул
о.Матвей. - Ведь неспроста я даве взглядом к тебе прицепился. Еще давно,
дитенком в
престольный праздник на Зосимовой у нас ярмарке уж как мамку свою за подол тянул
на
карусельке, вроде твоей, покататься... даже не обернулась. Небось у дяди твоего
за три-то
копейки миску щей наваристых давали с шанежкой в придачу. Вятскому пильщику
доставалось
четыре полных реза вертикальной пилой в бревне промахнуть за три-то медных
денежки... Так
до околицы и пятился я в безмолвном рыдании с оглядкой на чудо, пока не
затмилось слезой да
пылью тележной.
Так, смеясь и всхлипывая по совокупности переживаний, поведал он своему
исповеднику,
как утешила его дома покойная мать, дескать - велика ли утеха коловращенье вкруг
пестрого
столба, пускай под музыку, зато с риском вывалиться прочь, а то и простудиться
на ветру
вдобавок. Выворачиваясь до исподнего, признавался он заодно, что, лишь ставши
отцом
семейства, по человечески, простил он Богу своему детскую обиду, однако с
годами, особливо
когда не спится, доселе мнятся ему скрип и лязг незатейливого волшебства.
- Ну, значит, по воле Божьей сбывается твое мечтанье, - сочувственно
усмехнулся
чернявый хозяин. - Кабы намекнул пораньше, давно бы я тебя вне очереди, по
знакомству
провернул...
- А мне дарма не надо, при деньгах я, что положено заплатить могу, -
трезвея от
непостижимого сердцебиенья упредил о.Матвей. - Лишь бы тебя самого не подвести.
- Ладно, плати сполна раз лишние завелись... найдется в казне место и на
твой пятак! -
снова посмеялся волшебник и обернулся сказать горстке особо нетерпеливых
малышей,
просочившихся к ним в укрытие, чтобы выстраивались у кассы пока. - И подымайся,
а то мне
ихние мамаши бунт устроят... ай, прошла охота?
Все еще колеблясь, тот с недоверчивой виноватой тоской взирал на
искусителя:
- И охота бы!.. а вроде неловко старому сычу с ребятней-то, вдруг опознают?
- с ноги
на ногу переминался оробевший о.Матвей. - Да и тебя самого запросто спросить
могут - ты
кого, каторжный, позавчера на госмашине катал? Уж не серчай, что самую
сокровенность свою
утаил... ведь окромя того, что лишенец, еще и беглец я вдобавок. Может, меня уж
по всем
железным дорогам патрулями ловят, баграми в речках шарят, а я, вишь, под крылом
у тебя
пригрелся...
- Ладно, для карусели вид на жительство не требуется, а у кажного на лбу не
написано,
кто таков... - замыкаясь в свою прежнюю черноту, терял терпение хозяин. - Пошли,
что ли, а
то пора и мне промфинплан мой выполнять.
Глаза разбегались от обилия, один краше другого, ребячьих соблазнов. На
тесном, шатком
под стопою кругу размещались на любой вкус транспортные средства от компанейских
экипажей до разнообразной, уже оседланной живности для одиночного катания. Если
слоны по
солидности пребывали в неподвижности, то лихие кони уже мчались во весь опор,
подвешенные в воздухе на железных штырях... Матвею приглянулась двухместная,
фараонова
типа и с золотыми ободьями колесница - не потому, что нарядней прочих, а просто
сиденье
рядом пришлось в самый раз под котомку, чтоб не украли во время удовольствия. К
тому же, в
запряжке находился симпатичный, размалеванный в полоску продолговатый зверь, и
он с такой
плутовской ухмылкой косился на батюшку, дескать - узнает ли? И тот обрадовался
ему, как
родне, посланцу оттуда, куда собирался теперь. С таким и потолковать было о чем,
кабы время,
которого не было.
Маленькие пассажиры с нетерпеньем ожидали отправки, и толпившиеся вокруг
бабушки
и няньки с вопросительным негодованьем взирали на долгогривого забавника, как
хлопотливо,
словно на год езды устраиваясь, полы под себя подтыкал, но тому, уже вне мира
находившемуся, все стало нипочем. Одна пристальная и, видимо, опознавшая
о.Матвея, не
иначе как бывшая его прихожанка и вовсе осудительно головой качала, сокрушаясь
об
ушедшей старине. И тот, несмотря на водочку, подметил ее укор:
- А ты не гневися, старушечка... - пока еще на раскачке, мимо проезжая,
кивнул ей с
ходу о.Матвей. - И это тоже от Бога!
Какие-то ходовые железки звякнули под ногами, троечные колокольцы взвились
над
головой, заиграла волшебная музыка, путешествие началось. В стремленье потрафить
седоку,
весь врастяжку так и стлался по земле Матвеев конь, унося его назад, в пряничную
страну
детства. Мысленно отсчитывая знакомые полустанки жизни, мчался туда о.Матвей с
закрытыми глазами... Трезвящий ветер бил в лицо, сгоняя прочь обычные при
быстрой езде
слезинки. И уже немало отмахали, но странно, с приближеньем мечты все острей
ощущалось
оставшееся расстояние до цели. Мучительное кружение на собственной оси немножко
напоминало читанную где-то пытку колесованьем, но тут, по счастью, заказной
порцион
удовольствия кончился. Оборвалась музыка на полутакте и лязгнули тормозные
железки. Когда
же заждавшиеся детишки бросились на пустые места, подошедший директор толканул в
плечо
вроде задремавшего о.Матвея. Хотя встречный ветер движенья прекратился, еще
слезились
Матвеевы глаза... К тому времени по многим приметам инкогнито его было полностью
раскрыто. Крестясь украдкой, он так искательно и виновато улыбался во все
стороны, словно
прощенья испрашивал у непосредственных свидетелей всего, чего тут накуролесил.
Безотчетная Матвеева тревога нарастала, как если бы кто-то из укрытия
безотрывно
следил за каждым его шагом, и, конечно, неусыпно бодрствующий фининспектор мог
бы
сейчас одним видом своим сразить наповал застигнутого недоимщика на месте
развлеченья. К
счастью, насколько позволял судить двукратный круговой обзор, нигде не видать
было рваной
гавриловской шапки, но все равно надлежало заранее уходить от греха.
- Ну, подай тебе Господь за сочувствие твое, вдоволь накатался, аж сердце
защемило, -
с приглядкой по сторонам говорил о.Матвей, делая вид, будто налаживается в
дорогу. -
Ничего тут, никакой неаккуратности не примечал?
И сразу - словно и не пито было меж ними по взаимному участию:
- А мне примечать и нечего... чего мне примечать? Я при своей работе
нахожуся, - с
внезапным холодком отвечал карусельный благодетель, и о.Матвею вчуже стало жутко
дня
грядущего, если при своем телесном здравии, по повадке битых так насторожился
тот. - А
чего случилось-то?
- Да нет, вроде прошло, - успокоил о.Матвей. - Из интересу спросил, чего
делать
надо, если что.
- А делать тебе, браток, ничего более не приходится, окроме как идти да
идти в
неизвестном направленье... - рассудил он, наспех помогая вскинуть ношу, и пошел
продавать
билеты уже шумевшим у кассы родителям.
В спешке и при суровом молчании толпы спускаясь в действительность с
помоста,
о.Матвей оскользнулся на ступеньке и верно загремел бы со своим грузом, кабы не
чья-то
протянутая сбоку своевременная рука. Так выяснилось вдобавок, что батюшка
малость
выпимши, в чем не было ничего удивительного. Случалось в ту пору, похожие на
лишенных
берлоги медведей-шатунов по осени, нетрезвые архимандриты попадались на улицах -
в рясе
и с выжиданием подачки в еще не угасшем взоре - на дальнейшее самозабвенье.
Примечательно, если в прежнем русском быту, особливо на крестьянской свадебке,
хоть и не
заурядное зрелище находящегося в подпитии попа вызывало только приступ
зубоскальства,
теперь, на фоне национальной погорелыцины, публичное появление хмельного
священника
становилось событием эпохальной значимости. При виде его толпа кололась надвое,
причем
меньшая часть уже не решалась выразить вслух свое злорадство в присутствии тех,
кто помимо
бессильного сострадания к падшему испытывал чувство личного униженья... Не
потому,
впрочем, что последних теперь подразумевалось заведомое большинство, а просто
начинали
сознавать, что послезавтра, глядишь, их самих подобно деревьям с вырванными из
почвы
корнями в ту же сторону понесет разбушевавшаяся река. Кольцо безмолвно
расступилось, давая
выход старо-федосеевскому батюшке, который, даже не простясь с напарником по
злоключениям, заторопился исчезнуть прежде, чем подоспевшая власть наведет
надлежащий
порядок.
Глава XXIV
Меж тем, погода заметно ухудшилась, серой занавеской подернулся свод
небесный. Уже
ни дребезг музыкальный, ни гомон малышей не достигали уходящего о.Матвея, и
когда в конце
аллеи оглянулся в заморосившую пустоту позади, то пережил щекотное, ко всей
жизни в целом
приложимое сомнение - не мираж ли все там случившееся, самая карусель в том
числе?
"Подумать только, какой глупой ребячьей мечтой томился долгие годы!" Обычное по
исполнению застарелых желаний наступило душевное опустошение. Никаких новых не
было,
кроме как в укромном уголке, под навесом от непогоды, прилечь на часок.
И пока закоулками о.Матвей пробирался на окраину, его постигло событие,
смехотворное
для передовых мыслителей, однако знаменовавшее перелом в духовных неладах Матвея
Лоскутова с его собственной верой. Открылось на миг единый, что все вокруг
человека сплошь
устлано чудесами, которых ей всегда недоставало и которые подобно сокровищам в
музейных
витринах терпеливо дожидаются зрителя, незримые до поры, пока он сам изнутри
себя не
прольет на них свой свет, чтобы засверкали многоцветной гранью. Так и случилось
теперь, что
в случайном совпадении перечисленных обстоятельств и впервые за всю практику
своего
церковного служенья усмотрел он желанное, пусть не всякому очевидное чудо - как
Господь
деликатно, без поврежденья прочего миропорядка попридержал уже нависавшую
громаду
зимней стихии, когда снежной крупкой сыпануло из щели по голым древесным веткам,
чтобы
на лишние полсутки обеспечить удовольствие милой ребятне и заодно потешить его
самого
напоследок жизни путешествием в детство. Отсюда последовал прямой вывод, что в
поисках
истины не следует слишком доверяться мудрости, всегда замешенной на печали, а
вечную
жажду утолять из того наивного родничка, где в любую погоду бьется жилка
неистощимой
радости. Словом, приближаясь к месту очередного приключенья, он испытывал
безотчетную и
странную в его безвыходном положенье надежду на благополучный исход как во
всемирной,
так и в личной своей будущности.
Минуту спустя никто и не взглянул в сторону потешного старика, влажным
взором
созерцавшего безоблачное удовольствие смены.
Полное спокойствие установилось в душе: нигде не болело, ничего не
хотелось, а
доведется упасть, то кабы в мягкую трясинку, можно и не подыматься. Тоже после
первого
заморозка бывают схожие, со знобящей прохладцей, милые да ясные деньки: все
сезонное
исполнено, и новое поздно начинать, да, слава Богу, и не надо... Совсем было бы
хорошо, кабы
наступившая прозрачность не омрачилась воспоминаньем про Аблаева, как стояли
возле с
голодным мальчиком, и о.Матвей из боязни попреков за транжирство прикинулся
недогадливым, отказал... И тут его согнал с места новый приступ необъяснимой
тревоги: чей-то
нацелившийся сверлящий взор следил за мельчайшим движеньем души. Пока мелким
шажком
утекал от него меж древесными стволами, чувство погони то ослабевало, то
пропадало вовсе и
потом кто-то легонько коснулся сзади его плеча: настигли. Верно, потому не
лишился рассудка,
что еще более занятные приключения поджидали впереди. Обернувшись, о.Матвей
застал
вплотную над собою, на голову выше себя, еще моложавого молодца, но уже
развалину, в
беспоясной, распущенной шинели. При недвижной, как в параличе, левой половине
лица другая
выглядела почти нормально, если бы не набухшая желтизна кожи и тусклый взор, как
после
сотни бессонных ночей, к тому же был в форменной фуражке и побрит без единого
пореза, но
только в бреду мог возникнуть образ ужаснее его. Он находился в беде крайнего
душевного
нездоровья, - может быть, от испепеляюще-обострившейся мысли, что нередко
совпадает по
симптомам и следствиям, от внезапной утраты ее. Батюшке со страху представилось
даже, что
и сломался-то на каких-то наисекретнейших поручениях эпохи... Скажем, будучи
приставлен
заведовать всеми лишенцами в России, не сумел решить на практике главную,
теоретически
давно решенную задачу - куда в исторически лимитированный срок девать их
фантастическое
множество из-под солнца воссиявшей правды? Но значит и после поломки не
переставал
интересоваться обреченной разновидностью человекоподобных, потому что с видом
недоверчивого любопытства протянул руку к Матвеевой бороде, даже намотал колечко
на
палец... Прижатый к тыльной стенке уединенного каменного строения, оледеневший
пленник
его попеременно метнулся в обе стороны, но тот, казалось, обступал его отовсюду
и вдруг
спросил в упор, куда и зачем, что именно закапывать ездил давеча на детской
тройке.
- А куды ж на нем уедешь, на одном то колесе... дальше детства не укотишь!
-
сбалагурил было о.Матвей, стараясь туда-сюда увернуться от падавшего ему в лицо
неопрятного дыханья.
Сбивчиво, с нарушением пунктуации местами, однако не логики, тот продолжал
допытываться, что именно, давно подлежавшее сдаче в социалистический утиль,
ездил он
давеча прятать от революции. Подобный допрос, да еще в неподходящем месте, мог
показаться
приметой помешательства, если бы не содержавшееся там философское зерно, и
о.Матвей
догадывался - что здесь имеется в виду. Вторичная его попытка отшутиться вызвала
у
следователя нетерпеливое содроганье губ, - было жизнеопасно сейчас мешать его
сосредоточенному, истинно гамлетическому раздумью - с той существенной разницей
от
принца датского, что здесь ставился вопрос не столько о себе, как о всем
человечестве вместе с
собою: годится ли и вообще достойно ли оно в нынешнем своем виде для воплощения
всеисчерпывающей идеи?.. Или же, подняв на воздух со всей его мещанской
начинкой,
надлежало отправить как брак в переплав природы для полученья когда-нибудь
лучшего
варианта?.. Нет, по сравненью с о.Матвеем, который с непривычки уже почитал себя
умершим,
этому сорвавшемуся с орбиты человеку всего какой-нибудь шажок оставался до
краешка,
откуда поди уже видать, как от дыханья бездны травка полощется на гривке, и
ничто, пожалуй,
не выдавало с такой наглядностью его необратимую крайность, как обвисшая на
обветшалой
нитке пуговица шинели. В той последней стадии речь шла скорее - кому быть, чем
быть ли
вообще? Ибо, по бессилию своему спихнуть всю громаду за борт бытия, ничего ему
не
оставалось, кроме как произнести приговор над самим собою. Пользуясь мелкой
заминкой,
откуда только резвость взялась в ногах, О.Матвей выскользнул у мертвеца под
мышкой, однако
пока невесомо, как по воздуху, бежал к выходу, ожидаемого выстрела так и не
последовало...
Кстати, пригодился приобретаемый из бродяжного опыта навык примечать по ходу
следования
спасительные лазейки и ниши вкруг себя. Когда же оглянулся через ремонтный
пролом в
ограде, мучитель его в прежней позе еще внимал собеседнику, не замечая его
исчезновенья.
- Ну, желаю тебе, бывший человек, скорого успеха в твоем долгоискательстве,
-
мысленно покивал ему о.Матвей, с поразительной сноровкой на сей раз, несмотря на
возраст,
горб и усталость, проникая на свободу через каменную дырку.
Правда, сил еще хватило улицы на полторы, потом с нескольких концов враз
прихватила
жестокая стариковская немочь. Прошло немало времени, прежде чем поутихли внутри
испуг и
сердцебиенье. После передышки в укромном уголке за дворовой помойкой у проходных
ворот,
батюшка на подвернувшемся автобусе доехал до конечной остановки. Почти впритык к
ней
отыскался закрытый павильон трамвайной линии с уцелевшими скамейками внутри,
весьма
подходящими приткнуться на часок отдохновенья, но такие сквозняки через пробоины
в
сплошном стекле гуляли там, шевелили бумажный сор на полу, что немудрено было бы
проснуться на том свете. В утешенье виднелась вблизи огороженная площадка
важного
строительства, судя по высоте забора, кстати, разобранного в одном месте для
временного
прохода грузового транспорта: не успели зашить по случаю наступавшего в
...Закладка в соц.сетях
