Жанр: Драма
Чёрная молния
...ак неосмотрительно и так поспешно решилась.
Теперь, когда уже было слишком поздно что-либо изменить, рассудок кричал ей:
"Назад! Назад!"
Это был момент, который мог обречь ее на жизнь без надежды на спасение. Но нет:
она потеряла Кристофера - она не могла потерять его дочь.
Тэмпи медленно встала. Выбор был сделан. Она изобразила на лице полуулыбку, так
хорошо выходившую на фотографиях, машинально кивнула стюардессе, поблагодарив
ее, и спустилась по трапу. Она продолжала улыбаться, продвигаясь по гудронной
дорожке, потом остановилась, делая вид, что изо всех сил пытается застегнуть
молнию на сумке - она просто оттягивала тот момент, когда должна будет взглянуть
в черные враждебные лица. Она старалась запрятать поглубже свое смятение, чтобы
оно не отразилось на лице.
В тот момент, когда она проходила в ворота, кто-то окликнул ее, и это сразу
лишило ее наигранного самообладания. Она повернула голову, и то, что она
увидела, потрясло ее больше, чем все, что рисовалось воображению. Между хорошо
одетой темной женщиной и белым пожилым человеком стояла девочка - дочь
Кристофера! - разглядывая ее удивленными черными глазами, сверкавшими на
прелестном личике цвета меда.
Старик стоял, держа в руке шляпу. Он церемонно поклонился.
- Миссис Кэкстон, - сказал он, - меня зовут Дэвид Мак-Дональд, я тот самый
священник, который венчал вашего сына с Занни. А это ваша внучка Кристина.
Губы девочки дрогнули. Она прикусила нижнюю губку так, как это делал маленький
Кристофер, стараясь не заплакать, потом подняла руку и провела ею по темным
вьющимся волосам. Это ее движение начисто смыло прожитые годы. Это был жест
Кристофера, это были черты еголица! Во внезапном порыве Тэмпи обняла девочку за
плечи и притянула к себе это маленькое непокорное существо. Щелкнул затвор
фотоаппарата. Даже здесь эти репортеры!
Она почувствовала, как легко и быстро, словно у маленькой пичужки, бьется сердце
ребенка. Девочка чуть-чуть отстранилась, не желая, чтобы ее поцеловали. Тэмпи
отпустила ребенка с чувством острой боли - ее искренний порыв был отвергнут.
- А это миссис Бауэр - тетя Хоуп, как ее называет Кристина.
Женщина слегка наклонила голову и вызывающе посмотрела на Тэмпи.
Больше никто не сказал ни слова. Пока они шли к машине, каждый смотрел прямо
перед собой. Видимо, их радушие пока этим ограничивалось. Они должны были прежде
составить о ней собственное мнение.
Так чего же они от нее хотят, думала Тэмпи, все более раздражаясь. Ясно, что не
денег. Одежда женщины и ребенка, машина последней модели исключали подобное
предположение. И конечно, не покровительства. Их манеры были совсем не такими,
какие бывают у людей, стремящихся снискать чье-то покровительство. Тогда чего
же?
Она смотрела то на одного, то на другого, встретилась с проницательными глазами
старика, увидела гордый и холодный взгляд женщины и почувствовала, что ее
покидают последние остатки самоуверенности. "Смогу ли я хоть что-то сделать для
этих людей?" - думала Тэмпи.
Она села в машину на заднее сиденье вместе с пастором. Кристина поспешила занять
место впереди, рядом с Хоуп, встала на колени, подбородком оперлась о спинку и
устремила свои серьезные глазки на бабушку. Тэмпи захватила с собой конфет, но
не осмелилась предложить их ребенку с таким волшебным вопрошающим лицом.
И вдруг ей захотелось смеяться. Все это было так непохоже на то, что она себе
представляла: автомобиль новейшей марки, Хоуп - волнистые черные волосы модно
уложены, подчеркивая красивую форму головы, коричневые руки уверенно сжимают
руль, губа высокомерно вздернута; Кристина - хорошенькая, ухоженная девочка в
джемпере и плиссированной юбке. Все совсем не то, что она ожидала увидеть.
А что она ожидала увидеть? Ребенка с плаката "Спасите детей!"? Женщину с
картинок отживающих свой век миссионерских обществ - какую-нибудь туземку в
бесформенном балахоне?
Хоуп повернулась к пастору, улыбнулась ему, и от этой улыбки лицо ее мгновенно
преобразилось.
- Куда поедем сначала? - спросила она.
- Ко мне домой. Там мы сможем спокойно поговорить.
Кристина долго смотрела на Тэмпи, потом Хоуп попросила ее сесть как следует. До
Тэмпи донесся шепот ребенка:
- Она совсем не похожа на бабушку, правда?
- Помолчи немножко, - сказала Хоуп.
Тэмпи наклонилась к пастору и тихо спросила:
- А где же Занни?
- Занни умерла.
В Уоллабу Тэмпи приехала в каком-то трансе, в таком же состоянии она села на
стул возле стола в кабинете пастора, сплошь заставленном книгами. Хоуп села
напротив, голова ее вырисовывалась на светлом фоне окна, как некогда голова
Занни. Но теперь Занни нет, она умерла. И Кристофер тоже умер. А их ребенок
сидит вот здесь рядом, и своими огромными влажными глазами рассматривает
женщину, совсем не похожую на бабушку.
Тэмпи пила крепкий чай, и ей казалось, будто все они - пассажиры, случайно
встретившиеся, где-то в железнодорожном буфете. Но вот ребенок! Если бы не этот
ребенок, она бы совсем не знала, зачем она здесь. Ни старик, ни женщина даже не
пытались начать разговор. Уж не затем ли они привезли ее сюда, чтобы судить?
Если это так, то она скажет, что в их приговоре нет необходимости. Она сама уже
жестоко осудила себя.
Тэмпи отказалась от второй чашки чаю. Пастор подозвал к себе Кристину. Та с
неохотой подошла и встала около его кресла. Пастор сказал, что теперь они
собираются поговорить с ее бабушкой - это будет разговор взрослых людей, а ей
следует пойти на улицу поиграть с собакой. Девочка пошла беспрекословно и лишь
на минуту задержалась в дверях, оглянувшись на них со смутившей всех
серьезностью.
Пастор подождал, пока дверь за ребенком закрылась, а потом, повернувшись к
Тэмпи, пронзил ее взглядом своих бледно-голубых глаз, как когда-то пронзил и ее
сына. Она вздрогнула - ей почудилось, будто тень Кристофера подошла и встала
рядом с нею.
Старик набивал трубку ароматным табаком и, казалось, был совершенно поглощен
движением своих коротких, желтых от никотина пальцев. Тэмпи вдруг охватило
раздражение. Она вытащила пачку сигарет, открыла ее, вытолкнула одну сигарету и
протянула пачку Хоуп.
Хоуп отрицательно покачала головой:
- Спасибо, я предпочитаю свои.
Все трое молча закурили. Сильный запах трубочного табака смешивался с более
легким запахом сигарет, кольца дыма повисали в воздухе. Минуты текли мучительно
медленно, напряжение росло, нервы были словно натянутая до предела струна. Тэмпи
показалось, что это голова Занни вырисовывается на фоне окна, в которое голое
дерево стучится своими ветвями; та самая Занни, которую она отвергла, смотрит
сейчас на нее неумолимыми, осуждающими глазами Хоуп.
Пастор снял ключ с цепочки от часов, открыл им ящик письменного стола, достал
оттуда какую-то бумагу и, медленно развернув ее, прочитал про себя сквозь
полумесяцы очков, а потом так же медленно передал через стол Тэмпи.
Она схватила ее дрожащими руками, предчувствуя, что прочтет нечто ужасное.
Бумага оказалась свидетельством о браке. Глаза ее затуманились, когда она
увидела небрежный росчерк своего сына: "Кристофер Роберт Армитедж". Рядом стояла
четкая подпись Сюзанны Свонберг. Дата шестилетней давности. Внезапно Тэмпи
показалось, что с тех пор прошло не шесть лет, а целые столетия, настолько
безвозвратно ушедшими были те события.
Тэмпи держала бумагу, чувствуя на себе пристальный взгляд двух пар глаз; она
боролась с рыданиями, комом стоявшими у нее в горле, старалась сдержать слезы,
которые жгли ей веки, понимая, что ни рыданиями, ни слезами она не вызовет их
сочувствия.
Наконец пастор заговорил:
- Вам, видимо, хотелось бы знать, зачем мы попросили вас приехать сюда, миссис
Кэкстон. Вы уже, очевидно, догадались, что это письмо Кристи к вам явилось
результатом длительных размышлений и обсуждалось не только Хоуп и мной, но и
всеми членами семьи в Уэйлере, воспитавшей вашу внучку. Если у вас есть хоть
какие-то сомнения относительно правомерности просьбы, с которой мы собираемся к
вам обратиться, то это свидетельство о браке подтвердит ее. Этот документ
удостоверяет, что ребенок, которого вы при встрече признали родным - конечно,
ожидать от девочки взаимных чувств в данной ситуации было бы неразумно, - не
только несет в себе кровь вашего сына и вашу кровь, но и является вашей законной
внучкой.
- Мне кажется, - ответила Тэмпи, - вам не следовало бы говорить мне все это.
Черты лица, некоторые жесты и так доказывают, что эта девочка - дочь Кристофера.
- Да, все это так, но это могло оказаться для вас недостаточно. К сожалению, не
так уж редко появляются на свет незаконнорожденные дети от родителей разных рас.
- Прежде всего, расскажите мне, что случилось с Занни.
Пастор перевел взгляд на Хоуп, потом они вместе посмотрели на Тэмпи.
- В этом случае, - сказал пастор, - вам придется набраться терпения. Мы совсем
забыли, что вы еще многого не знаете. Когда вы добились отправки вашего сына в
Малайю...
- Прошу вас!..
- Но позволено ли мне будет сказать, что вы не пытались предотвратить его
отправку туда? Итак, Занни осталась со своей семьей в Уэйлере. Все были очень
добры к ней - добрее, чем вы к своему сыну, - хотя на первых порах родители не
чувствовали себя особенно счастливыми, опасаясь, что этот брак принесет их
дочери одни страдания. И не потому, что они не верили Кристоферу. Нет, они
хорошо разобрались, что представлял собой этот юноша. В те месяцы, пока Занни
вынашивала под сердцем ребенка вашего сына, она была прелестна, как цветок.
Когда же пришло известие о смерти Кристофера, этот цветок словно сломали.
Кристина родилась преждевременно. Говорили, что это от сильного потрясения. И
хотя не было никаких причин для смерти такой сильной и здоровой девочки, как
Занни, она все же умерла. В наши дни говорить о разбитом сердце считается
старомодным. Лучше сказать, что сердце Занни ушло за Кристофером.
Итак, остался ребенок. Несколько месяцев за ним ухаживала старшая сестра
городской больницы - она любила Занни. Каким-то чудом это хрупкое создание
выжило и стало расти, чтобы хоть как-то возместить потерю Занни, особенно
тяжелую для Капитана. Он умер в прошлом году.
Сейчас семья находится под угрозой выселения. Некий синдикат собирается
выстроить в Уэйлере отель для туристов, а также спортивный комплекс для офицеров
соседнего лагеря.
- Это чудовищно! - воскликнула Тэмпи.
- Вы совершенно правы. Мэр Уоллабы, он же агент по продаже земельных участков,
при жизни Капитана не осмеливался что-либо предпринимать. Капитан был сильным
человеком, несмотря на свое увечье, и никто не решался вступать с ним в тяжбу
из-за земли. Он всегда утверждал, что Уэйлер был испокон веков сдан китобойной
компании в постоянную аренду. А сам он семьдесят лет владел этой землей, и нет
такого закона, по которому можно было бы оспаривать право белого человека на
землю, которую он обрабатывал. Видимо, он был вполне уверен в своих правах.
- Естественно, что обычное право наследования... - начала было Тэмпи.
- В этом-то все и дело. Будь Капитан женат на белой женщине, мы уверены, этот
вопрос никогда и не возник бы, даже если бы это была женитьба de facto. A его
совместная жизнь с бабушкой Занни была не чем иным, как настоящим браком, только
юридически не оформленным. Именно поэтому синдикат и собирается забрать эту
землю. А что мы можем сделать? Я - старый человек и не пользуюсь никаким
влиянием. Дочь Капитана Ева - тоже женщина пожилая. Ее муж Берт и муж ее дочери
Пол - люди умные, но они аборигены, а потому положение их незавидное. Вы,
возможно, даже не представляете себе, как мало значат аборигены в глазах закона.
К тому же их сведения о внешнем мире ничтожны. Капитан всю свою жизнь старался
защитить их от этого мира.
- И они остались беззащитными, - вставила Хоуп, и в голосе ее прозвучала горечь.
- Тут Капитана винить нельзя, - сказал пастор. - За все, что он сделал, он
достоин большого уважения. Ему было нелегко, но он сделал все, что мог. Вы ведь
на два поколения моложе его, а за время жизни одного только последнего поколения
произошло так много событий, что пожилые люди вроде меня чувствуют себя так,
будто они не только устарели, но живут совсем в другом мире.
Как и мои друзья в Уэйлере, я стараюсь как-то приспособиться к новому: смотрю
телевизор - его недавно купил Джед. Все это, конечно, очень интересно, но не
может помочь в решении нашей проблемы. Джед - не член этой семьи, но он сделал
для нее все, что было в его силах, - писал членам парламента, в организации
защиты гражданских прав. Но, к несчастью, он - инвалид и возможностей у него
немного. Только Хоуп была и остается нашим оплотом. Без нее вся семья давно была
бы уже выброшена с насиженного места.
- Как, по-вашему, я смогу что-нибудь сделать?
- Боюсь, вы приехали слишком поздно. Три дня тому назад женщины и дети были
выселены из Уэйлера. Мы ждали вас раньше. Разве, получив наше письмо, вы не
поняли, что только крайняя необходимость вынудила нас прервать столь долгое
молчание?
- Я в этом не виновата. Вы послали письмо на студию телевидения.
- Да, но мы не знали вашего адреса, - вступила в разговор Хоуп. - Что же нам
оставалось? И в телефонной книге вашего номера нет.
- Дело в том, что я... мы... то есть... У меня всегда был закрытый номер
телефона. К тому же я лежала в больнице и с письмами получилась путаница. Я
приехала сюда прямо с больничной койки.
- Простите. - Хоуп извинилась, но получилось это у нее как-то небрежно. - Я
думала, что просто... что вас просто не стоило беспокоить.
- Ну полно, - сказала Тэмпи, - не думайте обо мне хуже, чем я есть. Ни ваши
обвинения, ни увещевания пастора не откроют для меня ничего нового. И давайте
сделаем так, чтобы ничто не мешало мне помочь вам, насколько это в моих силах.
Хоуп взглянула на часы с кукушкой и порывисто встала.
- Тогда едемте. В четыре тридцать начнется отлив, и мы сможем подъехать прямо к
дому. Там мы обо всем поговорим с мужчинами. Они пока еще остались в доме. - Она
посмотрела на Тэмпи чуть-чуть насмешливо. - Боюсь только, их образ жизни
покажется вам несколько пуританским по сравнению с вашими стандартами. Такими их
воспитал Капитан. Ни спиртных напитков, ни бранных слов, ни азартных игр. Во
всем они остаются истинными христианами.
Тэмпи промолчала, не желая вступать в спор по этому поводу.
Они медленно проехали по песчаной дороге у самого края берега, где взвихрялись и
разбивались волны. Серое море уходило далеко, сливаясь с перламутровым небом, и
только Уэйлер был озарен последними отблесками заходящего солнца. Оранжевокрасные
лучи золотились на белых стенах дома и превращали траву на покатых
склонах холмов в таинственный зеленый покров. Последние волны отступали через
узкий каменистый пролив, превращавший Уэйлер в остров. Пока они ехали по ободку
Блюдца, Тэмпи разглядывала крохотный пляж с одиноко лежащей на нем рыбацкой
лодкой. Ей казалось, что все это она уже видела, все знает - так верно описал
эти места Кристофер в своем дневнике. Когда она вышла из машины, у нее было
чувство, будто она ступает по родной земле.
Какой-то человек, прихрамывая, спускался к ним по каменистой тропинке. Тэмпи
узнала Джеда и удивилась, найдя, что он намного моложе, чем она предполагала по
описанию Кристофера.
- Я рад, что вы приехали, - вот все, что он сказал, когда пастор представил его
Тэмпи, и пошел вверх по тропинке, оживленно разговаривая с Хоуп. До Тэмпи
донесся его раздраженный голос: - Сегодня приходили двое, один из
муниципалитета. Он заявил, что завтра присылает рабочих и начинает сносить дом.
Я ответил им: "Только через мой труп!" Они назвали это угрозой.
Джед провел всех на кухню, где в огромной, старинной печи ярко пылали поленья, и
указал Тэмпи на стул.
- Здесь теплее, - сказал он, - я решил не тратить попусту дров и не разводить
огонь в гостиной.
Да, это был тот самый дом, который так любил Кристофер, - полы тщательно
натерты, повсюду маленькие коврики, мебель крепкая и прочная. Атмосфера
старинного дома.
Джед прислонился к стене рядом с печкой и левой рукой стал скручивать сигарету.
Судя по той стороне его лица с оливково-коричневой кожей, которая не была
покрыта рубцами от ожогов, когда-то он был замечательно красив. Теперь он
напоминал собой дерево, опаленное молнией. Кожа правой половины лица была
страшно сморщена, правый глаз прикрыт повязкой, кисть правой руки скрыта под
кожаной перчаткой. Но единственный глаз смотрел на Тэмпи сурово и оценивающе,
как будто Джед старался определить, насколько она могла быть им полезной.
- Не знаю, можно ли что-то сделать теперь, - резко сказал он. - Если бы она
приехала раньше, мы могли бы начать борьбу своевременно.
- Она была в больнице, - вмешалась Хоуп, - и наше письмо пришло с опозданием.
- Прошу прощения, - бросил Джед.
Он сел в огромное кресло у огня. Кристина забралась к нему на колени. Хоуп
налила в кружки пенящееся пиво.
Дверь отворилась, и вошли двое мужчин. Хоуп представила одного из них:
- Берт Свонберг, отец Занни.
Глядя на этого высокого человека, казавшегося еще выше из-за величественной
осанки, на его редкие седеющие волосы, на глубоко посаженные глаза под косматыми
бровями, на все его широкое лицо, Тэмпи думала: "Это кровь, которая окрасила в
темный цвет кожу Кристины. Это кровь Занни. И все же Кристофер любил ее. Но как
можно любить человека, так резко отличающегося от тебя самого?" Она была
удивлена, что, хотя ей раньше не приходилось так близко соприкасаться ни с кем
из черных, она сейчас не испытывала к ним неприязни.
Мысли ее были прерваны словами Хоуп:
- А это Пол Свонберг. Он женат на Мэй, сестре Занни.
Пол ростом был ниже Берта, более коренастый, более энергичный, с более светлой
кожей и более резким голосом.
Они оба вежливо поздоровались. И хотя Тэмпи ничего не могла прочитать на их
лицах, она почувствовала, что они, так же как и остальные, настроены к ней
враждебно. Сможет ли она когда-нибудь прорваться через заслон, который они
возвели? И все же Кристофер считал их своими друзьями, и он любил Занни. При
мысли о Кристофере взгляд ее перешел на Кристину, свернувшуюся калачиком на
коленях Джеда. Ради Кристофера она должна попытаться понять их. Ради того, чтобы
иметь право жить, она должна заслужить его прощение, даже если он никогда не
сможет ее простить.
- В газетах есть что-нибудь об этом деле? - спросил Пол.
Пастор утвердительно кивнул и вытащил из кармана смятый листок.
- Вот заметка о том, что Ларри оскорбил полицейского. И при этом, конечно,
"непристойно ругался".
Пол зло рассмеялся.
- Ларри вообще никогда не ругается. Он говорил, что только встал между Евой и
сержантом полиции, когда тот хотел вытащить ее из дома. Это сержант ударил его
так, что сбил с ног.
- А ты слышал это от него самого?
- Нет. Том Гэлвин рассказывал: сын Сэма отвез Ларри на своем грузовике в
Ньюкасл, но оказалось, что полиция караулила его у дома Хоуп. Тогда другой
парень, какой-то белый, вызвался подвезти его до Сиднея.
- И куда же он там денется?
- В Сиднее живет сестра Сэма.
Пол стукнул кулаком по столу.
- Да ведь полицейские и там разыщут его. В Сиднее всегда следят за аборигенами,
даже если они вообще ничего не делают.
Берт слегка толкнул Пола локтем, но остановить его было уже невозможно.
- Я не могу сдерживаться, несмотря на то, что в гостях у нас леди. Но если она
намерена помогать нам, ей следует знать, что это не какой-нибудь телевизионный
фильм, где в результате все кончается благополучно к общему удовольствию ханжей.
Все далеко не так просто, когда дело касается нас, аборигенов. Если уж мы
попадаем в заваруху, для нас это никогда хорошо не кончается, независимо от
того, виноваты мы или нет. В этой стране быть аборигеном - уже преступление.
Берт положил руку ему на плечо и сильно сжал, но голос его прозвучал мягко и
убедительно:
- Мне кажется, ты уже все сказал, Пол. Леди вовсе не интересно слушать обо всех
наших проблемах.
Пол слегка отстранился от него.
- Если она собирается помогать нам, то рано или поздно ей придется об этом
услышать, и мне кажется, чем скорее, тем лучше. Hе к чему ей обольщаться, будто
по мановению ее лилейно-белой руки произойдет чудо. Для аборигенов чудес не
бывает, это уж точно.
Он потянулся за оплетенной бутылью с пивом и налил себе еще одну кружку.
- По закону мы теперь имеем право пить в барах. А знаете, что произошло, когда
однажды в Уоллабе я зашел в бар? "Убирайся, черномазый ублюдок!" - завопил
бармен, а другой белый подставил мне подножку, когда я уже был у двери. Это мнето,
прошедшему всю войну!
Какие у нас, аборигенов, права? Никаких. У нас отобрали нашу землю. У нас отняли
наши имена. Я не знаю песен моего народа, я говорю на языке белых. Вот ваша
внучка, - указал он пальцем на Тэмпи, - аборигенка. А знаете ли вы, что в
конституции нашей страны нет даже упоминания об аборигенах как о народе, имеющем
законные права наряду с народами любой другой расы? Нас даже не учитывают при
переписи населения. Знаете ли вы, что меня теперь могут признать гражданином
Австралии лишь в случае, если я подпишу документ о том, что обязуюсь не иметь
ничего общего с моими братьями по крови, проживающими в резервациях?
Берт вдруг засмеялся, сотрясаясь всем телом.
- Хоть ты и мой зять, Пол, но я должен сказать, что, когда ты входишь в раж, ты
совсем теряешь голову. Леди может подумать, что ты ищешь повод к ссоре.
- О господи! - взорвался Пол. - Разве хоть одна женщина в мире, черная или
белая, может быть настолько глупой, чтобы подумать, будто человек способен
искать повод к ссоре, когда полиция выбросила его жену, детей и тещу из их дома,
из дома, который был пристанищем для них и для их предков, из дома, в котором
они жили дольше, чем любой из этих белых подонков живет в Уоллабе; когда сын его
вынужден бежать и скрываться лишь потому, что поступил так, как поступил бы
любой честный парень, если бы он увидел, что его семью сгоняют с насиженного
места?! К чему же вводить в заблуждение леди, которая хоть и приехала сюда, но
презирает нас так же, как и другие белые. Мы все время ведем себя неправильно. -
Он снова стукнул кулаком по столу. - Я давно говорил: единственный способ
отвоевать для себя безопасность - это начать за нее бороться. А ты, Берт, тогда
побоялся, вот теперь и смотри, как оно обернулось.
- Я был против этого, Пол. Но не потому, что побоялся, - просто мне казалось,
Капитан знает все лучше нас. Я ведь до самой женитьбы был неграмотен - не умел
ни читать, ни писать. Это Ева меня научила. Когда Капитан говорил, что нужно
сохранять себя для самих же себя и воспитывать детей так, чтобы они были такими
же хорошими, как дети белых, мне казалось, это правильнее всего. Пусть они
растут, думал я, чувствуя себя в полной безопасности, пусть они будут
счастливыми. Наверно, я просто слабовольный человек, а Ева - сильная женщина. -
Он безнадежно махнул рукой. - Тебе и Джеду легче: вы поездили по белу свету. А я
видел лишь резервации для аборигенов да Уэйлер. И знаю только то, о чем прочитал
в книжках Капитана.
- С самого первого дня, как я приехал в Уэйлер, я понял, что вы ведете себя
неправильно, - прервал его Джед. - У белых есть поговорка: "Нельзя жить в башне
из слоновой кости". Так же нельзя жить и в башне из черного дерева. А Капитан
этого никогда не понимал.
Пол поднял вверх руки со сжатыми кулаками.
- Когда я попал в армию, - сказал он, - я вскоре понял: если хочешь чего-нибудь
добиться, дерись за это. До тех пор я был просто мальчишкой, аборигеном, каких
тут сотни, тысячи, зарабатывал несколько шиллингов на сезонной работе, вроде
сбора гороха или бананов, мотаясь с одного места на другое. Оглядываясь назад,
мне трудно поверить, что я принимал как должное то, что внушала мне полиция и
белые. "Убирайся вон из города, черномазый!" - кричали мне даже тогда, когда я
спокойно шел по тротуару. Или: "Тебе здесь есть нельзя, тебе здесь пить нельзя -
даже лимонад". В обычную школу ходить тоже нельзя - можно учиться только в
резервациях, а там учат лишь до третьего класса, и ты сразу забываешь все, когда
уходишь из школы. В кино тоже нельзя: "Вон отсюда, ты, черномазый, грязный..." -
Он взглянул на Тэмпи. - Я даже не хочу повторять вам то, что они говорили. Когда
я приехал сюда, я воздерживался от худых слов, хотя в армии научился таким
словечкам, которые могли бы выразить мое состояние получше, чем обыкновенные
английские слова.
В армии я оказался случайно. Как-то проходил через эти места и столкнулся с
Ларсом. "Пойдем со мной", - сказал он. Я пошел, но вовсе не потому, что думал
бороться за что-то - просто у меня не было работы. Очутившись в армии, я словно
с истощенного клочка земли попал на зеленую лужайку. Все, о чем я мечтал, я
получил, лишь надев военную форму. Я маршировал в одном строю с белыми, купался
вместе с белыми, спал в одной палатке с белыми, а когда отправлялся вместе с
белыми в увольнение, то мог даже выпить с ними в баре, и никто меня не гнал
оттуда. Конечно, не все шло гладко и в армии. Были там и такие, которые называли
меня черным ублюдком, старались унизить. Я выносил все безропотно. Но однажды
парикмахер из нашего взвода (мы звали его Рекордсменом - он был чемпионом в
своем деле) сказал мне: "Почему ты все это терпишь? Чтобы заставить уважать
себя, есть только один путь - дать им сдачи".
Я никогда никому не давал сдачи, я даже не знал, что кулаки можно использовать
еще для чего-то, кроме работы. Спасибо ему, что научил меня. В следующий раз,
как только кто-то сказал: "Эй ты, черный ублюдок!" - я, не задумываясь, двинул
ему в морду. Конечно, мне крепко досталось, но насмешки с тех пор прекратились.
Они поняли: даром им это не пройдет. Я тоже понял простую истину: тебя будут
уважать, если ты сумеешь за себя постоять. Не знаю, лучше я стал или хуже, поняв
это и проверив это на деле. Знаю лишь одно: когда я впервые сшиб с ног белого
подонка, я наконец почувствовал себя человеком.
- Вероятно, мы живем здесь слишком хорошо и слишком спокойно, - сказал Берт.
- Не
...Закладка в соц.сетях
