Жанр: Драма
Чёрная молния
...поздал сегодня, - сердито заворчал Блю, но потом, заметив,
что у меня вся нога в крови (подъем на гору снова вызвал кровотечение),
воскликнул: - Слушай, уж не нарвался ли ты на акулу?
- Нет, это Кибер. - Я с удовольствием вступил на стезю вранья.
Блю уже уселся за руль и ожидал, пока я натяну брюки и рубашку.
- Что? - почти выкрикнул он.
- Да-да, Кибер, - повторил я. - Пригляди-ка получше за этой дикой тварью, -
предупредил я, когда собака устраивалась рядом с ним. Блю отодвинулся подальше.
- Кибер, сзади! - крикнул я, подражая голосу полковника.
Собака прижалась к сиденью и замерла, словно ее разорвали на части, а не просто
поранили кое-где шкурку.
- Неужели этот паршивый ублюдок все-таки решился тебя цапнуть? - не унимался
Блю.
- Да, представь себе, - сказал я, но, увидев укоряющий взгляд собаки, добавил: -
Ему вообще-то не хотелось этого делать, но он накинулся на берегу на какую-то
собаку, я попытался его оттащить, он пришел в ярость и вцепился мне в лодыжку.
- Вот это да! - Блю закурил сигарету и предложил мне. - Трудно поверить, что он
на такое способен. А что скажет полковник?
- Не знаю, но я скажу, что пес бывает опасен.
Блю вдруг начал хохотать.
С грехом пополам я доковылял до лагеря и рассказал о недостойном поведении Киба.
Полковник, конечно, мне не поверил, но я показал ему раны, полученные при
исполнении служебных обязанностей. Трудно сказать, кто из нас первым пошел к
врачу, однако мою лодыжку осмотрели и мне вкатили соответствующую дозу инъекции
от столбняка раньше, чем наложили шов на шею Киба. Когда все это закончилось,
меня препроводили в кабинет полковника, и начался допрос.
- Итак, вы утверждаете, что Кибер напал на чужую собаку? -загремел полковник,
словно командовал на плацу.
- Так точно, сэр.
- А как вела себя та собака?
- Она бегала по берегу Уэйлера, а Киб, прежде чем я успел что-либо сообразить,
перемахнул через дамбу и налетел на нее. Я быстро, как только позволяла моя
нога, припустил за ним, но собаки уже сцепились. Я стал оттаскивать Киба, и
тогда он бросился на меня.
Лгать мне всегда было трудно. Ведь в большинстве случаев лгут, желая пощадить
чьи-то чувства, а я никогда не понимал, зачем мне нужно щадить чьи-либо чувства.
Нравится - не нравится, а пусть мирятся с этим. Но на этот раз я врал с
удовольствием.
Полковник тяжело вздохнул (или он начал задыхаться?).
- Что-то я не верю в это! - сказал он.
- Конечно, Киб не очень похож на забияку, - согласился я.
- Кибер не может драться, ведь он - охотничья собака! - закричал полковник,
багровея.
- Возможно, сэр, но сегодня именно он учинил драку, и, по-моему, его следует
пристрелить.
Лицо полковника стало краснее вареного рака, в углах рта показалась пена. У меня
больше не оставалось сомнений, что он вот-вот задохнется.
- Вы собираетесь подать об этом рапорт?
- Да, сэр. Я хочу сделать это немедленно, пока все детали еще свежи в моей
памяти.
Я имел в виду, что хочу сделать это раньше, чем забуду подробности состряпанной
мною истории. И вот вскоре появился угреватый секретарь полковника,
накрахмаленный и наглаженный, словно только что сошел с плаката, призывающего
вступить в армию, и записал мой рассказ. Он чуть было не свалился со стула,
когда я потребовал дать мне копию этой записи. Он пробормотал, что это нечто
новое, необычное в его практике.
- Необычность заключается лишь в том, - сказал я, - что в этом лагере держат
собак, которым дозволено кусать новобранца. Копия мне нужна на случай, если дело
будет иметь последствия.
Мое поведение привело их в полнейшее замешательство. Никто, не говоря уж о
полковнике, не верил, будто меня укусил Кибер. Но что им оставалось делать?
Все смеялись до упаду, не понимая, какого черта мне понадобилось выдавать за
правду заведомое вранье. А бедняга песик воспылал ко мне любовью, видимо считая
меня своим спасителем. Я пустил в ход банальную шутку насчет того, что ему,
очевидно, пришлась по вкусу моя нога и он надеется отведать когда-нибудь голени,
где мяса побольше, чем на лодыжке.
Врачу было дано указание продлить курс моего лечения на море. Предполагалось,
что и Киб будет сопровождать меня, но пес трусливо отказался от этого
удовольствия. Завидя, что я собираюсь садиться в джип, он с такой же быстротой,
с какой его афганские предки носились по азиатским пустыням, бросался в квартиру
полковника и забивался под кровать. Я чувствовал себя преступником, ожидающим
разоблачения со стороны своей жертвы, но полковнику понравилась идея изобразить
свою собаку свирепым людоедом, и он вовсе не хотел расставаться с этим мифом.
Одно только омрачало его настроение - страх, что я заболею столбняком. Вина
тогда падет на его собаку, а армейский устав ему никак не поможет - насколько я
знаю, по этому поводу там нет ни строчки. Итак, я должен продолжать лечение у
моря и избавлен от общества Киба - об этом я мог бы пожалеть, если бы не новые
события в моей жизни.
Кстати, хромаю я вовсе не из каких-то стратегических соображений. Врач сказал,
что зубы Киба, видимо, порвали сухожилия, еще раньше растянутые в результате
моего падения с каната.
- Получить укус от собаки полковника - куда лучше, чем получить медаль, - изрек
Блю.
Не знаю, не знаю. Во всяком случае, это выгоднее.
Блю очень часто оказывается прав, Д. Д., но главное, что я извлек из этой
истории с укусом, - это возможность бывать на морском берегу. Когда я в первый
раз после перерыва взобрался на вершину дюны, сердце у меня чуть не выпрыгнуло
из груди от счастья, ибо я увидел в бухте темные фигурки. Я решил тщательно
соблюдать границу, разделся в самом дальнем углу, вошел в воду и, сдержанно
поприветствовав старых знакомых, начал плавать взад-вперед. Я старался не
приближаться к дамбе ближе, чем на пять метров. Но когда я снова подплыл к ней,
старший из мальчуганов уже поджидал меня.
- Занни спрашивает, почему вы не хотите переплыть к нам в Блюдце? - обратился он
ко мне. - Там ведь лучше.
Она была права. В Блюдце (так они называли свою бухточку, потому что она была
очень мала) каменистое дно, вода чистая, волны, разбиваясь о скалы, отливают
цветом имбирного пива. Я чувствовал себя очень глупо, когда перешел в него вброд
вслед за мальчуганом и остановился, глядя на Занни, скрытую по самые плечи в
воде. Трое малышей плескались вокруг нас.
- Привет, - сказал я с независимым видом.
- Здравствуйте. У нас прямо гора с плеч свалилась, когда мы снова увидели вас.
Мы очень беспокоились все эти дни. - Когда она произносит "мы", ее низкий голос
звучит, как басовая струна арфы. - Мы боялись, что с вами что-то случилось
после...
- После того, как меня укусил Кибер? - подхватил я.
- Кибер? - Брови ее от удивления взлетели вверх.
- Да, - сказал я.
- Но ведь нашу собаку зовут Викинг.
- Викинг? - переспросил я. - Так это тот самый бедный песик, на которого
набросился Кибер? А я тот самый бедный парень, которого Кибер укусил, когда он
попытался оттащить его от Викинга.
Четыре пары глаз, слишком темных, чтобы называться карими, и слишком лучистых,
чтобы быть черными, смотрели на меня с совершенно одинаковым выражением.
Занни улыбнулась, не издав ни единого звука, потом в горле у нее что-то
булькнуло, глаза заискрились, и через мгновение мы все расхохотались. Это был
смех счастливых людей.
Перестав смеяться, Занни взглянула на меня - в глазах у нее прыгали смешинки - и
спросила:
- Не собираетесь ли вы сказать, что все это вы выложили вашему полковнику?
- Мадам, - изрек я, - все, что я сейчас рассказал вам, - истина, изложенная в
моем рапорте полковнику и скрепленная моей личной подписью.
- Ох, бедная, глупая, безобидная собачка!
- Очень опасная собака, - поправил я.
- Надеюсь, они ее не пристрелят?
- Не волнуйтесь. Полковник с гордостью рассказывает всем о своей собаке, а Кибер
сообразил, что не должен ездить со мной на берег.
Мы снова захохотали, но на этот раз, как мне показалось, немного истерично. Я
помню этот смех и фонтаны брызг, летящих вверх, потому что дети легли на спину и
как сумасшедшие колотили по воде пятками, а волны разбивались о скалы и
окатывали нас с ног до головы, словно из душа. Это была самая веселая забава за
всю мою жизнь. Когда мы наконец успокоились, я уже знал, что имя девушки Занни,
а назвали ее так в честь бабушки - Сюзанны Свонберг.
- "Свон" в переводе означает "лебедь", - сказала Занни.
- Только мы - черные лебеди, - ухмыльнулся десятилетний Ларри.
И мы снова весело рассмеялись, а Викинг, привязанный на берегу, залился громким
лаем. Он лаял не переставая, и Занни, посмотрев на меня, вдруг спросила:
- Не хотите выйти на берег познакомиться с ним?
- Нет уж, спасибо, - сказал я, - мы с ним уже знакомы.
Мои слова вызвали новый взрыв хохота. Никогда еще не встречал я людей, которые
бы так много и весело смеялись.
- Но теперь все будет по-другому, - сказала Занни, - он хочет извиниться перед
вами.
- Ладно, - ответил я, - я приму его извинения, как только он будет на цепи.
Все мы направились к берегу. Дети плыли впереди, как коричневые угри. А когда я
вступил на землю Уэйлера, у меня было такое же чувство, как в детстве, когда я
читал приключенческие книги.
Всей гурьбой мы подошли к Викингу, уже чуть не задыхавшемуся от волнения. Занни
нагнулась к нему, взяла его за ошейник и сказала:
- А теперь, Викинг, скажи этому молодому человеку, что ты просишь у него
прощения.
Хочешь верь - хочешь нет, но пес вдруг подполз ко мне, положил голову на лапы и
взглянул на меня так, что мне показалось, я слышу, как он говорит.
- Погладьте его, чтобы показать, что вы его простили, - сказала Занни.
Не хочу утверждать, что мне было страшно, но все же я почувствовал, как у меня
засвербило в лодыжке, когда я нагнулся к собаке. Пес лизнул мне руку своим
мокрым, мягким, как фланель, языком, как бы давая понять, что все происшедшее
было ошибкой и теперь следует об этом забыть.
И я забыл.
- Сбегайте, принесите бананов, - повернулась Занни к детям.
Они разом бросились бежать по песку и вскоре вернулись с двумя большими
гроздьями бананов. Мы уселись на берегу и принялись их есть. Дети с нескрываемым
интересом осмотрели мою ногу, и я не знаю, чего было больше в этом любопытстве:
гордости за свою собаку, сумевшую в момент так изуродовать мою ногу, или
сочувствия ко мне.
Высказался один только пятилетний Питер - вот уж у кого кожа была совсем
шоколадная.
- А Викинг, если б захотел, мог бы вас съесть.
Когда я ответил, что мы лучше разрешим ему попрактиковаться на ком-нибудь
другом, все снова покатились со смеху, а Викинг, покрутившись вокруг нас,
уселся, довольно ухмыляясь. Он и правда симпатичный пес, из породы, специально
выведенной для охраны овец, хотя и не чистокровный.
В тот день я взобрался на вершину дюны как раз, когда джип уже подъезжал. Мне не
хотелось подвергать себя риску.
- А сегодня ты видел акул? - спросил меня Блю.
Его острые брови поднялись вверх, на губах появилась усмешка, которая ясно
давала понять: хоть он и не знает, что я там замышляю, но в любом случае он на
моей стороне.
- Сегодня нет, - ответил я. - Но я видел русалку.
Сказал и подумал: надо быть полным идиотом, чтобы так острить; вся кровь
бросилась мне в лицо. Но Блю принял это за очередную шутку и, нажав на стартер,
заметил:
- Эх, молодежь! Везет же вам.
Дорогой Дневник, сегодня я снова виделся с Занни. Утром она была свободна. А
вообще-то она работает санитаркой в местной больнице.
- Мне хотелось бы стать медицинской сестрой, - сказала она.
- Так в чем же дело? - спросил я. - У вас руки самые подходящие для медсестры,
мягкие и нежные, даже когда им приходится втирать в рану песок.
Мы оба засмеялись. Потом я снова спросил:
- Разве вы еще несовершеннолетняя?
- Мне скоро восемнадцать, - ответила она и пожала плечами.
Возле ключиц у нее впадинки, и я решил, что мне больше по душе худощавые
девушки, чем толстухи. Она взглянула на меня, и я подумал, что ни у кого, даже у
Мэрилин Монро, нет ни таких глаз, ни таких рук, по которым, кажется, проходит
электрический ток. Нет, она совсем не похожа на кинозвезду: две маленькие груди,
как яблоки на гибком теле, а бедра чуть шире, чем у мальчишки. Но в первый раз
за всю свою жизнь я понял смысл слов, которые выискивала в журналах моя мать:
"стройная", "тонкая", "грациозная" и т. д.
Двое малышей, Питер и Тоффи, еще не доросших до школы, возились возле нас на
песке, словно лягушата, а Викинг, неистово лая, то и дело подходил ко мне,
тыкался своим мокрым холодным носом, лизал языком. Он все еще просил у меня
прощения, но я не держал зла на него. Совсем наоборот.
Иметь протекцию хорошо, но популярность на этом не завоюешь. Поэтому я решил
возвратиться к прежнему занятию - высчитывать траектории для полковника. Я хочу
остаться в этих местах. А чистить картошку не так уж приятно, особенно теперь,
когда наши парни явно не прочь от меня отделаться.
Моя математическая совесть говорила мне: то, что мы делаем, никоим образом не
может быть использовано этими кровожаднейшими типами, уцелевшими со времен войн
с зулусами. Мы просто-напросто забавляемся. За те несколько часов, что остаются
у меня от медицинских процедур, я делаю куда больше, чем полковник, капитан,
лейтенант, их вычислительная машина и логарифмические линейки за три месяца. А
посмотрели бы вы, что у них за результаты. Если бы кто-нибудь решился
воспользоваться их расчетами, он неминуемо провалился бы в преисподнюю. Было бы
здорово, если бы это случилось с некоторыми. Но беда в том, что и другие
погибнут вместе с кровожадными сволочами.
Только такой болван, как полковник, может интересоваться расчетами траекторий на
пять или пятнадцать миль в то время, как межконтинентальные баллистические
ракеты преодолевают расстояние в тысячи раз большее в любом заданном
направлении. Теперь я понял, почему отчим считает, что только физическое
уничтожение всех генералов и высших чинов в момент, когда прозвучит последний
выстрел войны, - гарантия от новых войн. Нет, все же в нем что-то есть, в этом
парне, хотя он и заискивает перед теми же генералами.
В воскресенье я снова увижусь с детьми и с Занни. Все они очень забавные, но,
конечно, Занни постарше, а значит, интереснее, хотя и с ребятней не соскучишься.
Кажется, нет на свете такого, чего бы они не знали о рыбах, крабах, раках,
актиниях и других обитателях подводного царства вокруг скал Уэйлера. Вот было бы
здорово притащить сюда снасти для подводной охоты! Но нет, это было бы уж
слишком, а мне еще хочется протянуть эту веселую волынку с лечением.
Воскресенье.Вечер. О таком и в сказках не прочитаешь, как сказал бы Блю.
Конечно, никому и в голову бы не пришло, что нечто подобное могло приключиться с
таким неудачником, как я. но сегодня я познакомился с семьей Занни. Вот как все
произошло. Полковник проводил этот уик-энд в "Большой Коптильне", как Блю
называет Сидней. Капитан же все воскресные дни торчит в городке неподалеку, у
своей Шейлы (опять Блю). Остальные разбегаются кто куда и делают, что хотят,
лишь бы утром вовремя исполнить свою обязанность по отношению к богу да днем
съесть отвратительную баланду, которая по воскресеньям бывает еще хуже, чем
всегда, так как повара накануне нализываются до чертиков.
Но возвращаюсь к семье Занни. Я пришел на берег уже к вечеру, как обычно по
воскресеньям, и был удивлен; не найдя в Блюдце никого, кроме детей. Нет, они,
конечно, забавны, но все же эта компания не для меня. И вот, когда мы
плескались, а Викинг, как всегда, истерически лаял, Тоффи, самая младшая из
ребят, закричала:
- Смотрите, смотрите, дедушка идет сюда!
И верно, по тропинке через заросли бананов не спеша спускался высокий черный
человек, по крайней мере он казался черным при ярком свете. Он был футов девяти
ростом, и я в страхе подумал, уж не хочет ли он лишить меня жизни, хотя для
этого вроде не было причин, разве что я нарушил твердые правила Уэйлера, да и
лагерные тоже. Человек остановился у кромки воды, волны ластились к его большим
ногам, служившим ему, очевидно, такой же верой и правдой, как и руки.
- Вы бы вышли и поздоровались с ним, - посоветовал Ларри.
Я доплыл до мели и, прихрамывая, вышел на берег, чувствуя себя так, словно меня
вызвал к себе командир, чтобы дать нагоняй.
Старик был выше меня ростом, худой, но крепкий. Черные с проседью волосы
колечками вились у него на голове. Глаза в глубоких глазницах просвечивали меня
насквозь, словно рентгеновские лучи. Крупные белые зубы сжимали мундштук старой
трубки. Из-за того, что на нем была белая рубашка, шея его казалась еще темнее,
и я подумал: в жизни своей мне еще не приходилось встречать более
величественного человека. Я даже удивился, услышав свой голос:
- Добрый день, сэр.
"Сэр" было как раз то слово, которое я ненавидел и употреблял лишь под давлением
обстоятельств. С какой стати мы должны называть людей "сэрами" лишь потому, что
они старше, а стало быть, как правило, и глупее?
- Привет, сынок, - сказал он. - Меня зовут Берт Свонберг, я отец Занни. - Он
протянул мне свою большую длинную руку, и моя ладонь совсем утонула в ней.
Тогда я об этом не подумал, а сейчас удивляюсь, почему это я не обиделся, когда
он назвал меня "сынком". Возможно, потому, что прозвучало у него это подружески,
совсем не так, как у моего отца, который беспрестанно вдалбливал мне в
голову, что, произведя меня на свет, он получил неограниченное право требовать
от меня чего-то. Разумеется, я плевать хотел на все его требования.
- Мы благодарны тебе за Викинга, сынок. Нам очень жаль, что он натворил такое,
да и сам он тоже об этом сожалеет.
Викинг уже улегся, положил голову на лапы и виновато поглядывал на нас, будто
подтверждая слова хозяина.
- Не стоит об этом говорить, - ответил я. - Мне это доставило удовольствие.
От этих слов все снова принялись смеяться. Никогда еще не встречал я такого
места, где все постоянно смеются.
- Занни задержалась в больнице, вот я и пришел пригласить тебя выпить с нами
чашечку чаю.
Я не нашелся, что сказать, кроме:
- Большое спасибо. Я бы с удовольствием, но все мои вещи остались там, на
берегу.
Плавки казались мне совсем неподходящим костюмом для визита, особенно если
хочешь произвести хорошее впечатление. Впрочем, за каким чертом впервые в жизни
мне захотелось произвести хорошее впечатление, я и сам не могу сказать.
- Ларри сбегает и принесет их.
Ларри сорвался с места с быстротой молнии, за ним кинулись остальные дети и
задержавшийся было на мгновение Викинг. Потом он, конечно, обогнал их всех у
дамбы.
Мы поднялись по тропинке, прошли через банановую плантацию и остановились возле
манговых деревьев, глядя на детей, возвращавшихся с берега в том же порядке и с
той же скоростью, но с Викингом во главе.
Я облекся в свою форму - старую рубашку и довольно поношенные шорты. Мне было
немного жаль, что я не надел свою лучшую рубашку и тренировочные брюки, но,
видимо, здесь никто не обращал на это внимания.
Северная сторона Уэйлера действительно похожа на ободок блюдца, внутри которого,
как в фокусе, сосредоточиваются солнечные лучи, и поэтому здесь хорошо вызревают
бананы и манго, быстро растут ананасы на остролистных пальмах (или как там они
называются?), зеленые и желтые плоды папайи висят, тесно прижавшись к стволам, и
кажется, будто дыни вдруг начали расти на деревьях.
Когда тропинка уводит вас с этих плантаций, вы вдруг попадаете на небольшое
плато. Здесь все растет буйно: фруктовые деревья и овощи, крупные желтые и
красные цветы. На бархатистой зеленой траве пасутся козы, а вдалеке, на отвесной
скале, стоит белый дом, возле которого растет несколько норфолкских сосен. Они
как будто бросают вызов ветрам, дующим со всех четырех сторон света.
Через боковую дверь мы вошли в огромную светлую комнату, напоминавшую
капитанскую рубку. В огромном кресле в дальнем углу, приставив к глазу подзорную
трубу, сидел огромный толстый старик с круглым красным лицом и копной седых
волос.
Я почувствовал себя так, будто меня собирались представлять королевской персоне.
Мы подошли ближе, и Берт сказал:
- Капитан, это Кристофер Армитедж.
Старик повернулся, отложил в сторону подзорную трубу, пробуравил меня яркоголубыми
глазками, прячущимися в складках жира, и вдруг громовым голосом рявкнул
так, что я чуть не подскочил на месте:
- Привет! Так, значит, ты и есть тот самый парень?
Я еще не успел и рта раскрыть, чтобы спросить, уж не думает ли он, что я тоже
морской волк (вообще-то я не осмелился бы этого сделать), как он протянул свою
огромную лапу, схватил мою руку и стал трясти. Мне показалось, что он вот-вот
выдернет ее у меня из плеча.
- Спасибо, мальчуган, спасибо, что ты спас нашу собаку. Вообще-то я не терплю,
когда говорят неправду, но ложь во спасение - совсем другое дело. Мы все тебе
очень благодарны. Располагайся, как дома.
Следующие часа два пронеслись для меня вихрем. Я познакомился с матерью Занни,
которую все звали тетей Евой, веселой, милой женщиной, с кожей чуть темнее цвета
какао.
Я сразу же понял, что Капитану нравится рассказывать новичкам историю своей
жизни.
А история эта была не совсем обычной. Хозяин дома служил матросом на шведском
китобойном судне. В плавании он сломал ногу, и его высадили в Уэйлере - он стал
там чем-то вроде сторожа или смотрителя. Было это в начале века. Его собирались
забрать на обратном пути, когда корабль будет возвращаться из Антарктики. Но
никто никогда больше об этом корабле и не слышал. Итак, он остался в Уэйлере.
Ему пришлось по вкусу и то, что он стал хозяином собственного дома, и здешнее
ласковое солнце. Здесь же он встретился с Сюзанной, девушкой-аборигенкой, и они
поженились.
- Лучшей женщины нет на свете!
Так было положено начало этой семье. Он научил жену готовить шведские кушанья и
вести хозяйство на шведский лад. Потом у них родился сын (он был убит в
последней войне в Новой Гвинее) и дочь, которая вышла замуж за Берта, тоже
поселившегося в этих местах. У молодой четы родились две девочки - Мэй,
выглядевшая сейчас так, что годилась бы Занни в матери, и Занни, появившаяся на
свет, когда родители уже и думать перестали, что семья их может увеличиться. Мэй
вышла замуж за Пола, и малыши, которых я знаю уже давно, - их дети. Все они
сохранили фамилию Свонберг; Берт и Пол после женитьбы тоже взяли себе эту
фамилию. Неплохо, верно? Я бы и сам от такого не отказался.
Этот дом мне понравился сразу, как только я вошел. Со всех сторон большие
светлые окна, отовсюду видно море. И все время снизу, от подножия утеса,
слышится плеск волн.
Везде все начищено и надраено, как на корабле. Пол покрыт воском и натерт до
блеска, столы и стулья выструганы из простого дерева. Капитан сказал, что вся
деревянная утварь и мебель в доме взяты с парусника, потерпевшего однажды ночью
крушение у рифов, и я понял, почему мне все здесь напоминает корабль.
Это был счастливый дом. Все говорили и смеялись наперебой.
Тоффи забралась на необъятные колени Капитана (уж и не знаю, как там хватило
места еще для чего-то, кроме толстого живота) и тоже вступила в общий разговор.
Замолкали они лишь тогда, когда говорил Капитан, а тот даже не говорил, а просто
кричал, да так, что все остальные голоса становились неслышными. Я думаю, это
просто привычка, сохранившаяся у него еще с тех времен, когда он служил на
корабле и ему приходилось перекрикивать шум волн - ведь здесь никто его крика не
боялся.
У Капитана парализованы ноги, но он никому не разрешает говорить об этом. По
дому и саду он передвигается на специальном стуле с колесиками, который соорудил
для него Джед.
Джед - личность загадочная. Он умеет делать абсолютно все, в том числе
выращивать фруктовые деревья и мастерить стулья на колесиках. Но сегодня он так
и не появился. Мы ели совершенно необыкновенное кушанье из омаров, потом был
превосходный фруктовый салат со сливками более белыми, чем обычные, - должно
быть, из козьего молока. Пили домашний имбирный лимонад и пиво. Только Капитан
потягивал что-то из бутылки со шведской этикеткой.
Мне казалось, что я только-только пришел, но Берт наклонился ко мне и сказал:
- Тебе, сынок, пора идти.
Я встал, пожал руку Капитану, поблагодарил всех. И только выйдя за порог,
вспомнил, что Занни так и не пришла. Быстро, насколько позволяла моя больная
лодыжка, я перебрался через дамбу и тут увидел Занни - она бежала по берегу,
ветер облепил ее тело платьем, и она была похожа на рельефное изображение
охотницы. Я на минутку остановился и сказал: "Простите, я опаздываю", и она
сказала: "Простите, я опаздываю". И я ушел, хотя мне очень хотелось остаться, но
я не мог рисковать, потому что не хотел потерять возможность снова сюда
вернуться.
Когда я поднялся на вершину дюны, джип уже пыхтел возле лагуны. Я присел за
чахлым кустиком, чтобы Блю меня не заметил, и помахал Занни. Она стояла на самом
высоком месте острова, ее белым платьем играл ветер. Я сошел вниз с другой
стороны дюны, чувствуя, что внутри у меня вдруг стало горячо, словно я отхлебнул
из бутылки Капитана.
Капитан и тетя Ева - самые замечательные люди, которых я когда-либо встречал.
Это относится также и к Берту.
Старшая сестра Занни - Мэй - кажется какой-то нездешней, не от мира сего, она
такая робкая, такая пугливая, что напоминает птицу, готовую в любой момент
взлететь. Она почти не разговаривает, вечно занята работой, а когда все
остальные отдыхают и развлекаются, она только улыбается, кивает головой, и ее
большие глаза, чем-то похожие на глаза Занни, но более печальные, тоже
улыбаются. Но если она говорит совсем мало, то ее муж делает это за двоих. Пол -
широкоплечий человек с очень темной кожей, на меня он поглядывает саркастически,
склоняя голову на один бок, и говорит о белых такие гадости, что просто бесит
меня, хотя кое в чем я не могу с ним не согласиться. У него страшный,
мучительный кашель. Он говорит, будто это от сигарет, но Занни рассказала мне,
что в Новой Гвинее его сильно контузило и теперь у него что-то неладно с
...Закладка в соц.сетях
