Жанр: Драма
Чёрная молния
... на подушки. Ее охватил гнев, еще более мучительный оттого,
что она осознавала всю его тщетность - ну какой толк сердиться на мертвых? Зачем
спорить с ними? Но она не могла не спорить.
"О Крис, неужели ты не понимаешь, что тут не только моя вина? Ты был предубежден
против всего, что я делала. Я же старалась делать для тебя все, что было в моих
силах, Кит тоже старался, даже твой отец старался, хотя только одному небу
известно, почему тебя все это раздражало. Я старалась, чтобы у нас ты чувствовал
себя дома. Мы все старались делать для тебя все возможное. Почему же ты так
упорно сопротивлялся? Я любила тебя. И Джаспера я любила. Оставь мне хоть это!"
Гнев понемногу улетучивался, иссушая и опустошая ее. Мертвый, сын воздвиг между
ними такой барьер, преодолеть который было еще труднее, чем при его жизни.
"Почему я потерпела неудачу? - спрашивала она себя. - Почему мы потерпели
неудачу?"
Дело было не только в том, что она ушла от его отца. Он ненавидел отца так же,
как и ее. Дело было не только в их разводе. Она знала многие семьи, где родители
были в разводе, но дети оставались такими же послушными и любящими, как и в
благополучных семьях.
Ей очень хотелось знать, что сказал бы Роберт, пошли она ему этот дневник. Но
даже при всей своей неприязни к нему она не могла бы это сделать. И не только
ради себя, но и ради него. Он уже старик, так пусть доживает оставшиеся дни со
своими иллюзиями.
А у нее теперь нет никаких иллюзий. Сын раздел ее донага, содрав и кожу. У нее
не осталось больше ничего, чем и ради чего она могла бы жить.
Она медленно перевернула еще одну страницу дневника.
"...Ну, что тут поделаешь, Дорогой Д.? Должно быть, я - самое несчастное
существо на земле. Подумать только - получил ранение во время учений в мирное
(?) время!
Правда, судьба, видно, всегда на стороне недостойных. У меня лишь растяжение
связок в лодыжке и в левом запястье, а ведь могло быть... Лопнул канат, когда я,
словно обезьяна, висел на нем над рекой. Бац! И вот я уже на камнях, оглушенный,
с нестерпимой болью в ноге и в руке.
Среди солдат поднялось смятение. Джим и Куртин замахнулись канатом на сержанта,
а остальные взвыли от страха и отказались выполнять приказы.
Увидев, что я разбился не насмерть, сержант пришел в бешенство, стал кричать на
меня и обзывать симулянтом. С помощью Джима и Куртина я кое-как дохромал до
лагеря. Во время ужина мне объявили выговор за нарушение формы одежды - я снял
бутсу и надел вместо нее пляжную туфлю, что было серьезным проступком. От боли я
не сомкнул глаз всю ночь, а наутро ступня и лодыжка сильно распухли. Но до тех
пор пока мои друзья не пригрозили забастовкой, командир не хотел признать
происшедшее со мной несчастным случаем, а расценивал как преднамеренное увечье.
Только после этой угрозы меня отправили к врачу.
Каким-то образом полковник прослышал о моих чудачествах с математикой. И когда
из-за ранения я предстал пред его ясны очи, он решил, что я смогу принести если
не славу, то уж по крайней мере определенный успех его штабу, разрешив кое-какие
проблемы, с которыми его нематематический ум никак не мог совладать. Одна из них
касалась вопроса траекторий. Сержант, ответственный за огневую подготовку,
определял эти траектории с помощью автоматического прицела, но никак не мог
выразить их в цифрах. Поэтому в докладах полковника вышестоящему начальству эти
важные цифры всегда отсутствовали. И хотя само начальство ничего в них не
смыслило, им почему-то придавалось большое значение.
Для меня это оказалось таким же легким делом, как свалиться с каната. Вот только
боль, я имею в виду физическую, была менее ощутимой.
Теперь, когда у полковника не осталось больше пороков - в годы последней войны
за ним укрепилась репутация покорителя сердец женщин-военнослужащих,
находившихся под его началом, - теперь, когда он уже порядком сдал, он мечтает
не о женских прелестях, а о том, как бы получше и побыстрее превратить в
бесформенное месиво "нигеров" и заставить испариться "красных". К чему бы ни
прикоснулась его рука, все становится грязным и мерзким из-за его кровожадной
страсти к убийству. Его, к примеру, очень занимает вопрос, со скольких акров
земли бесследно испарится человеческая плоть, если сбросить атомную бомбу в
самый центр многонаселенной индонезийской деревни или городка в Малайе?
Я сумел выдержать все это лишь два дня, хотя для расчетов убийства не
требовалось особого умственного напряжения или применения высшей математики. За
эти два дня я сделал подсчеты с такой легкостью, что привел в полное
замешательство работников штаба, знания которых, судя по их реакции, не выходили
за пределы элементарного знакомства с алгеброй. Только Ньютон знает, сколько
времени мог бы я так торговать собой ради удобного кресла в тихом кабинете и
объедков со стола начальства - кстати, куда более вкусных, чем солдатская
пища, - если бы во мне не заговорила совесть.
Не знаю, поймешь ли ты, Д. Д., что я имею в виду, но если тебе когда-нибудь во
время бега ноги отказывали или в воде судорога сводила тело, то это нечто
похожее, хотя и не совсем то. Это было чем-то вроде временной слепоты - как
будто внезапно где-то глубоко во мне повернули выключатель. И я был настолько
потрясен разницей между высоким внутренним миром человека и его низменными
внешними проявлениями, его способностью пойти на любые компромиссы, что в панике
бежал, боясь превратиться в умственного импотента. Мои действия расценили как
прямое неповиновение, оскорбление полковника, упрямство и невероятную дерзость.
И вот я уже на кухне, а там, в штабе, у тех простаков, для которых два плюс два
не всегда равняется четырем, от меня остался лишь ореол славы и благоговения.
Итак, временно я не гожусь ни для стрельбы из лука, ни для маршировки или
упражнений с бумерангом. Теперь я специализируюсь на чистке картошки - врач
заверил меня, что для моего больного запястья эти упражнения очень полезны, хотя
довольно трудно левой рукой держать сей изящный плод в то время, как правая
кромсает кожуру и выковыривает глазки.
По правде сказать, мне ужасно нравится популярность, которую я приобрел среди
нашей братвы за героический отказ служить у полковника и участвовать в его
военных махинациях.
Я давно уже не чувствовал себя таким счастливым. Ведь чистить картошку двадцать
четыре часа в сутки невозможно. Поэтому теперь я могу вернуться к занятиям
числами.
День мой делится на веселые часы поденной работы и блаженное время, когда я могу
с головой уйти в сферу чистой и неподкупной математики. Таким образом я
вознаграждаю свое внутреннее "я", а это вдохновляет меня и на какие-то внешние
проявления.
Если адрес на тонком кремовом конверте написан размашистым почерком матери, я
его не вскрываю. Не читаю я также отцовских посланий, написанных на бланках его
учреждения. Приятны мне письма только от тети Лилиан. Я ей наспех отвечаю. К
таким записочкам она уже привыкла, и, хотя они ей не очень-то понятны, она
читает их с удовольствием.
Интерес нашего медика ко мне я объясняю не столько своим личным обаянием,
сколько той заботой, которой окружила меня мать, узнав от тети Л. о моем
ранении. Однажды в воскресенье она вдруг заявилась в лагерь. Отчим привез ее на
потрясном, под стать ей самой "кадиллаке". Хотя в данном случае сказать просто
"потрясный" - значит ничего не сказать. Машина была сверкающей, обтекаемой формы
и элегантной. Такой же была и моя мать. Она прижала меня к себе своими лилейнобелыми
руками, изображая материнскую нежность. Я-то никогда ей не верил, а вот
начальство было предано ей с головы до кончиков ногтей, не прошло и десяти минут
после ее приезда. Они с отчимом обедали вместе с начальством. Она воркующим
голоском справилась о моих все еще вспухших руке и лодыжке. Отчим выдавил
сожаление, что у меня не хватило здравого смысла употребить свои способности на
пользу полковника. Этот человек думает только об извлечении личной выгоды из
всего на свете. И если он меня терпеть не может из-за того, что, как ему
кажется, должен делить со мной любовь матери (крохи со стола богатой женщины),
то мысль, что я могу преуспеть в делах, если захочу, приводит его в совершенную
ярость.
И снова я увидел, как все взоры обратились к моей матери, потом ко мне, потом
снова к матери; на лицах было написано изумление: неужели это создание, так
похожее на звезду экрана (хотя и не первой молодости), могло произвести на свет
меня? Но я-то слишком часто наблюдал, как ей удавалось вот таким образом
ошеломлять людей и повергать их ниц. Поэтому на меня эта сцена не произвела
никакого впечатления.
Моя популярность среди друзей вдруг пошла на убыль. Они, очевидно, подумали, что
от меня можно ожидать любого подвоха: имея таких влиятельных родителей, я могу
сделать любую пакость, было бы желание. Мне перестали доверять, я стал для них
ненадежным человеком. Но за это их нельзя винить. Вообще-то я никогда не искал
популярности, но едва мои приятели отвернулись от меня, я почувствовал, что это
значит.
Поэтому меня обрадовало предписание врача проводить днем три часа на берегу и
как можно больше тренировать в воде ногу. Известно ведь, насколько важно сделать
из нас хороших пехотинцев, чтобы мы могли, облачившись в специальную одежду и
маски, очищать территорию от радиоактивных осадков (если таковые окажутся) в
грядущей войне.
Капрал Блю, препровождая меня на следующее утро на машине к морю, говорил:
- А здорово наш полковник вправил им мозги. Такой скандал поднял из-за этого
каната. Ведь старшина уж сколько месяцев твердил, что нужен новый канат, а
командир, не желая портить отношений с интендантскими чинами из штаба, никогда
не попросит нового оснащения, пока кого-нибудь не искалечит. А знаешь, что
больше всего нагнало на них страху? То, что твоя мать оказалась замужем за этим
журналистом.
Он захохотал - совсем как кукабарра, встречающий рассвет.
- Ну, тебе везет, - заключил он, - ты можешь здорово сыграть на этом, если как
следует уцепишься.
Да уж, конечно, уцеплюсь.
Джип остановился у лагуны. Я вышел и заковылял вверх по дюнам. Подъем вызывал
невыносимую боль в ноге, но я закусил губу и продолжал карабкаться, с
нетерпением ожидая момента, когда доберусь до вершины и увижу море.
И почему цвет песка напоминает раздавленный абрикос? Джим как-то объяснял мне,
но я забыл. Знаю только, как здорово шагать по такому песку без ботинок и
ощущать, как он струится между пальцами. Мне было точно предписано, куда можно
идти, куда нельзя. Полоска берега площадью сто ярдов на сто к югу от Уэйлера -
вот территория, так сказать, моего курорта. Здесь я должен тренировать свою
вывихнутую лодыжку и поврежденное запястье. Чем больше тренировок, тем лучше. Но
никогда, никогда, никогда и ноги моей не должно быть на земле Уэйлера.
Суббота, ночь.А днем, Д. Д., случилось забавное. Утром полковник проводил смотр,
поэтому часы моих лечебных процедур на берегу перенесли. В лучах послеобеденного
солнца море казалось огромным шелковым полотнищем с бахромой из сверкающих
обрывков волн. Была пора равноденствия, начинался прилив. Хромая, я плелся вдоль
берега - лодыжка чертовски болела, потому что утром мне пришлось долго стоять во
время смотра. Потом я снял шорты и нырнул в первую же волну, чувствуя, как она
смывает с меня всю грязь. Я начал отмахивать предписанные мне сто ярдов, все
больше ощущая прилив сил в руке, хотя лодыжка по-прежнему отказывалась
повиноваться. Но тут течение подхватило меня и, прежде чем я успел что-либо
сообразить, занесло за дамбу в маленькую бухту Уэйлера. Я остановился, чувствуя,
что свалял дурака, и увидел четыре пары глаз, пристально и осуждающе смотревших
на меня с поверхности воды. Девушка с шоколадным цветом кожи и огромными глазами
резко спросила:
- Ты что тут делаешь?
- Простите, - ответил я, - меня занесло сюда течением.
- Разве тебе неизвестно, что Уэйлер находится за пределами вашего лагеря?
- Да, знаю, но это относится к обыкновенным военнослужащим, а я...
- А ты кто такой?
- Наш врач предписал мне ежедневно плавать, потому что я получил травму во время
учений.
Вообще-то я терпеть не могу вранья, но тут мне почему-то захотелось, чтобы все
выглядело хуже, чем было на самом деле.
- Тогда плавай в прибое, но к нашему берегу не приближайся.
Она повернулась и быстро поплыла к узкому песчаному берегу. Остальные
последовали за ней, растянувшись в цепочку; всех оттенков цвета кожи от
шоколадного до светло-кофейного. Разозлившись, я крикнул ей вслед:
- Я и не приближался к вашему берегу!
Она обернулась, и даже на расстоянии я увидел, как сверкнули ее глаза.
- Тогда проваливай из нашего залива.
Я стоял и смотрел на них, не в силах вымолвить ни слова от бешенства, а они
спокойно вышли на тропинку и вскоре скрылись среди банановых пальм. Я снова
занялся предписанной мне тренировкой, перебирая в уме всевозможные слова,
которые не успел ей сказать.
Спал я плохо. Каждый раз, задремав, тут же просыпался: я видел перед собой эти
огромные глаза: вырастая, они становились двумя черными автомобильными фарами.
Понедельник, 25 марта.Итак, Д. Д., началась новая пора в моей жизни. Не знаю,
почему я указываю именно сегодняшнее число, - ведь теперь каждый прожитый день -
особенный и больше не похож на кадр из скучного фильма. Возможно, я так и
продолжал бы видеть во сне огромные глаза, похожие на фары, если бы не собака
полковника. Эту собаку все ненавидят, я хочу сказать, все, кто чином ниже
сержанта. Пес какой-то афганской породы. От носа и до кончика хвоста он покрыт
густой шерстью, словно одно из тех огромных мохнатых насекомых, что ползают по
нашим москитным сеткам. Он вырос на лагерном плацу, и полковник им очень
гордится, потому что пес понимает его приказы куда лучше нас, а парни, глядя на
него, просто помирают со смеху, разумеется, когда полковника нет поблизости.
Этот пес и лает-то, как наш полковник. Джим клянется, что если бы у него была
еще одна лапа, то он держал бы в ней хлыст для верховой езды.
В родословной пес записан под кличкой Кибер Кандахар, но она настолько не
подходит к нему и кажется такой помпезной, что в отсутствие полковника собаку
зовут просто Киб. Так вот, у Киба начался зуд кожи, и он жестоко чесался.
Военного ветеринара осенила блестящая идея: собаке нужна морская вода. Красные
поросячьи глазки полковника впились в меня. Отныне мне вменяется в обязанность -
в порядке лечения, - сказал он, брать с собой на берег собаку и строго следить,
чтобы она побольше плавала, закаляя свою кожу. Мои боевые товарищи, услышав, что
из меня собираются сделать собачью сиделку, чуть животики не надорвали от
хохота.
У этого ублюдка Киба, надо сказать, раздвоение личности. Сначала он вместе со
мной взбирается на дюны с бесстрастным видом старого вояки, считающего своим
главным достоинством умение ходить в ногу. Могу поклясться, что, делая это, он
уверен, будто я нарочно строю ему козни, спотыкаясь и сбиваясь с ноги чуть ли не
на каждой кочке. На вершине дюны пес поворачивает назад и начинает преследовать
джип, удаляющийся по дороге вдоль лагуны, громким лаем провожая шофера, а когда
машина скрывается наконец из виду, он впадает в бешенство - как угорелый мчится
вниз с дюны и, пока я добираюсь до берега, носится по кругу как сумасшедший, с
высунутым языком, с хлопающими на ветру ушами, будто за ним кто-то гонится по
пятам. Трудно поверить, что это та самая вымуштрованная собака, гордость
полковника
Меня не покидает чувство, что я для этого пса вообще не существую. Это очень
похоже на то состояние, которое я испытываю, когда вхожу в кабинет полковника, а
он делает вид, что занят какими-то важными документами. Киба нельзя назвать уж
слишком злым. Как любой высший чин, он держится на определенном расстоянии,
словно желая сказать на своем собачьем языке: "Не тронь меня, и я тебя не
трону". "Что ж, - отвечаю я, - будь по-твоему", хотя вдали от лагеря я мог бы
как-то попробовать пробиться сквозь разделяющую нас классовую перегородку. Я
люблю собак, но лишь с одной собакой я был дружен по-настоящему - с Джаспером.
Ведь отец мой - ярый собаконенавистник.
Когда я раздеваюсь и, брызгаясь, вхожу в море, Киб тоже плюхается в воду, но
держится на расстоянии по крайней мере двадцати шагов от меня. Яплыву, и он
плывет. Я лежу неподвижно, и он лежит. Я бегу вдоль берега по песку, и он бежит,
но всем своим видом показывает, что и не думает состязаться со мной в беге, а
просто решил поохотиться за чайками. Наконец я ложусь на песок, а он продолжает
игру, словно совсем не чувствует усталости. Но вот я направляюсь от берега к
дюнам, и тогда он на определенной дистанции тащится за мной - уши бессильно
висят, голова опущена, хвост поник.
На вершине дюны пес на мгновение присаживается и окидывает прощальным взглядом
берег и чаек. Наш джип подъезжает с гудками по песчаной дороге, и, хочешь верь,
хочешь нет, пес снова, как по волшебству, превращается в полковничью собаку. С
достоинством истинного военного он спускается с дюны, забирается в джип, садится
рядом с шофером (мне-то можно посидеть и сзади!) и закрывает глаза, всем своим
существом приготовившись к возвращению в лагерь.
Через несколько дней он начал мне определенно нравиться за это свое лицемерие.
Меня так и подмывает спросить, знает ли он, что написано на его медной бляхе,
свисающей с ошейника, утыканного множеством острых кнопок: "Эта собака является
собственностью полковника Нокса, командира военного лагеря в Уоллабе". Нет,
думаю я, Киб не знает, что написано у него на медной бляхе, потому что эта
собака не может быть ничьей собственностью. Она просто подчиняется правилам, тем
самым извлекая для себя всяческие выгоды. И - могу поклясться - прекрасно это
понимает.
1апреля.Число самое подходящее. Сегодня, взобравшись на дюны, я своими глазами,
обретшими способность превращаться в телескоп, увидел на воде бухты пять черных
голов (одна из них собачья). Помня о недружелюбном приеме, оказанном мне на
прошлой неделе, я устроился на границе стоярдовой полосы в самом отдаленном от
них месте и, отвернувшись, притворился, будто занимаюсь поисками ракушек или
червей. Как раз был отлив.
Пока я бездельничал на южной стороне упомянутого участка, Киб продолжал
преследовать чаек на северной. Любое животное, не защищенное от жизненных
перипетий военным званием, наверняка учуяло бы приближение чужой собаки. Само
собой разумеется, я не учуял. Правда, я всего лишь человек. Но могу поклясться,
Киб тоже не знал, что это на него налетело, когда какая-то черная полоска
промелькнула над дамбой и сбила его с ног с такой силой, что у бедняги даже не
было времени прийти в себя от мечты поймать птицу. Не будь у Киба колючего
ошейника, ему бы сегодня пришел конец. Лагерная ленивая жизнь и отсутствие
тренировки изнежили его.
Пока я бежал по берегу с быстротой, которую позволяла моя поврежденная лодыжка,
я видел лишь какой-то непонятный рыжевато-черный комок, катавшийся по песку и
напоминавший ранние картины кубистов, изображающие движение. С дамбы вниз
мчались еще четыре фигуры. Я опередил их метров на двадцать. То ли из чувства
привязанности к Кибу, то ли из страха перед гневом полковника, но, вероятнее
всего, просто из желания порисоваться я, не задумываясь, бросился разнимать
драку. Черный пес впился зубами в шею Киба, но колючий ошейник мешал ему
сомкнуть челюсти. Я ухватил зачинщика драки за кожаный ошейник и что было силы
дернул к себе. Видимо, зубы его скользнули по медным бляшкам, пес сердито
зарычал, огрызнулся, отпрянул назад и вцепился зубами в мою больную лодыжку. Все
это произошло мгновенно - я успел лишь увидеть четыре бегущие ко мне фигуры и
упал навзничь вместе с вцепившимся в меня чудовищем. Не знаю, Д. Д., кусала ли
тебя когда-нибудь собака, но у меня было такое ощущение, что клыки этого пса,
скрежеща о мою кость, сдирают с меня весь налет цивилизации. Высокая девушка
оттащила от меня собаку. Я пришел в себя и схватил Киба, уже готового совершить
неверный шаг. Должно быть, со стороны все это выглядело чертовски глупо - я
елозил по песку, поджимая под себя Киба, девушка оттаскивала своего отчаянно
сопротивлявшегося пса, обе собаки пронзительно лаяли, а дети вопили, словно
болельщики на стадионе.
Руки у меня были в крови, я усиленно тер глаза - мои противники засыпали их
песком, нога еще больше вспухла и украсилась аккуратной линией собачьих зубов,
похожей на браслет, обвившийся вокруг лодыжки.
Девушка раза два как следует пнула собаку и сказала детям, чтобы те увели ее
домой. Двое старших ребят поволокли упиравшегося, разъяренного пса. Киб пыхтел,
дрожал, словно загнанный мотор, и успокоился лишь после того, как неприятель
скрылся из виду и его лай уже не доходил до нас.
Девушка опустилась на колени, осторожно потрогала мою ногу, потом взяла мое
полотенце, отдала его маленькой девочке, чтобы та намочила конец в воде. Ребенок
моментально спустился к морю и тут же вернулся, держа в руках мокрое, с налипшим
песком полотенце. Девушка молча приложила его к моей лодыжке. Я сидел,
откинувшись назад и опираясь на руки, и чувствовал себя страшно неловко, пока
она обтирала мне ногу. Крови почти не было, но нога болела чертовски - раны на
ней были довольно глубокими. Она снова послала девочку за водой к морю, но
теперь уже сказала, чтобы она постаралась принести ее без песка в бутылке из-под
пива, выброшенной на берег прибоем. Когда она начала обливать ногу водой, мне
показалось, будто меня ошпарили кипятком, так нестерпима была боль. Потом она
вдруг заметила кровь у меня на руке и так стремительно схватила меня за руку,
что я потерял равновесие. Она обмыла мне руку, вытерла полотенцем и так же, как
и я, обрадовалась, увидев, что это была кровь Киба, а не моя. Затем, присев на
корточки и уставившись на меня своими огромными черными фарами, она сказала
(голос ее мне как-то сразу понравился, хотя всю вину она свалила на меня):
- Извините, но Викинг обучен прогонять посторонних из Уэйлера.
- А я не был в Уэйлере, - ответил я, переходя к обороне, хотя в данном случае
можно было найти оправдание для обеих воюющих сторон.
- Я знаю. Но ваша собака...
- Это не моя собака. Это собака полковника, командира нашего лагеря.
- О! - Ее ровные белые зубы прикусили губу.
Раньше я никогда не пытался описывать чью-либо внешность, но сейчас я попытаюсь
это сделать. Лицо у нее удлиненное, с выступающими вперед скулами, чуть-чуть
худое для широкого рта, уголки губ слегка приподняты. Могу предположить, что
любой скульптор захотел бы вылепить такое лицо. Нос вздернут, красиво вздернут,
но, вообще-то говоря, я ничего толком не запомнил, кроме ее глаз и высокого лба
под мокрыми вьющимися черными волосами. Я никогда еще не видел так близко ни
одного человека с такой блестящей светло-шоколадной кожей. Она смотрела на меня
со страхом, ее огромные глаза еще больше расширились, рот открылся.
- Так, значит, это собака полковника? Это уж совсем плохо.
- А что ваш пес укусил меня, это ничего? - ответил я, переходя в наступление, -
я обиделся, что собаку полковника считают важнее меня.
- Дело в том, - ответила она, - что около года назад Викинг укусил вашего
сержанта.
Я расхохотался.
- Ничего смешного здесь нет, - сказала она. - Полковник грозился пристрелить
Викинга и жаловался в полицию. Все уладилось только после того, как ваши же
солдаты подтвердили, что сержант сам нарушил приказ и зашел на нашу территорию.
- Но я-то ведь ничего не нарушал.
- Да, знаю. То-то и оно. Теперь у полковника будет хороший предлог, полиция
выполнит его требование. Что же мы будем делать без Викинга? Мы все его так
любим!
Она с мольбой взглянула на меня, а я на миг задумался над человеческими
привязанностями. Киб, например, ни у кого не вызывал симпатий, а этого пса
любили, несмотря на то, что он не имел чутья и не смог распознать своего друга,
ибо я, без сомнения, решительно встал бы на сторону собаки, которая искусала
нашего сержанта.
- Ваша собака - просто свирепое животное, - сказал я.
- Неправда. Она никогда никого не кусала, кроме сержанта.
- И меня.
- Да.
Все еще стоя на коленях, она взглянула на меня. Наступила какая-то особенно
длительная тишина. Надо сказать, она довольно молчалива, если только не злится.
Молчаливость - одно из ее достоинств. Сейчас она сидела тихо, медленно покачивая
головой, и слезы блеснули в ее глазах, ставших еще больше, чем прежде. Она
потупила взор, стараясь скрыть их, и начала бесцельно пересыпать песок сквозь
пальцы, такие длинные, тонкие, хрупкие, нежные и тем не менее сильные - и вся
она такая.
Сердце у меня дрогнуло, когда я увидел, как две слезы скатились с ее черных,
загнутых вверх ресниц, но в это время раздался пронзительный сигнал джипа, и я
понял, что мне уже давно нужно было быть на вершине дюны в ожидании машины. Я
встал. Киб сразу же помчался на звук гудка, обещавшего ему избавление от диких
зверей. Девушка тоже поднялась, и я удивился, увидев, что она почти одного со
мной роста и очень хорошо сложена.
- Пожалуйста, скажите полковнику, что мы отошлем Викинга куда-нибудь подальше,
пусть только они не убивают его. Очень вас прошу.
У меня вдруг мелькнула мысль наподобие тех озарений, которые давали мне ответ на
самые запутанные задачи, но пока я не хотел говорить ей об этом.
- Не беспокойтесь, - ответил я. - Что-нибудь придумаю.
Она недоверчиво взглянула на меня, потом улыбнулась. До этого она не казалась
мне такой хорошенькой, но теперь... Автомобиль продолжал настойчиво реветь. Я
собрал свои вещи и заковылял к машине, прихрамывая сильнее, чем следовало бы.
- Спасибо, спасибо, - донеслось мне вслед, - большое спасибо.
Киб давно уже обогнал меня, его короткие, как у Микки Мауса, лапки мелькали по
песку быстрее обычного. Дойдя почти до вершины дюны, я обернулся и помахал ей
рукой. Это было глупо - я всегда с отвращением относился к подобным штукам.
Затем я дохромал до вершины и спустился по другой стороне.
- Ну, ты чертовски о
...Закладка в соц.сетях
