Жанр: Драма
Житейские истории
...мире.
Или - реплика в абстрактном духе. На случай, если произойдет что-то
удивительное:
- Фантастика! Непременно расскажу об этом моему дружку Филу Керри...
У него были заготовлены реплики для всевозможных обстоятельств. Выходя из
приличного ресторана, Головкер скажет:
- Это уже не хамство. Однако все еще не сервис.
Выходя из плохого, заметит:
- Такого я не припомню даже в Шанхае...
Головкер вечно что-то бормотал, жестикулировал, смеялся. Путал английские
и русские слова. Вдруг становился задумчивым и молчаливым. Много курил.
И вот он понял - надо ехать. Просто заказать себе визу и купить билет.
Обойдется эта затея в четыре тысячи долларов. Включая стоимость билетов,
гостиницу, подарки и непредвиденные расходы.
Времена сейчас относительно либеральные. Провокаций быть не должно.
Деньги есть.
Оформление документов заняло три недели. Билет он заказал на
четырнадцатое сентября. Ходил по магазинам, выбирал подарки.
Выяснилось, что у него совсем мало друзей и знакомых. Родители умерли.
Двоюродная сестра жила в Казани. С однокурсниками Головкер не переписывался.
Имена одноклассников забыл.
Оставались Лиза с дочкой. Оленьке должно было исполниться тринадцать лет.
Головкер не то чтобы любил эту печальную хрупкую девочку. Он к ней привык.
Тем более что она, почти единственная в мире, испытывала к нему уважение.
Когда мать ее наказывала, она просила:
- Дядя Боря, купите мне яду...
Головкер привязался к девочке. Ведь материнская и отцовская любовь
-совершенно разные. У матери это прежде всего - кровное чувство. А у отца
-душевное влечение. Отцы предпочитают тех детей, которые рядом. Пусть они
даже и не родные. Потому-то злые отчимы встречаются гораздо реже, чем
сердитые мачехи. Это отражено даже в народных сказках...
Лизе он купил пальто и сапоги. Оле - шубку из натурального меха и учебный
компьютер. Плюс - рубашки, джинсы, туфли и белье. Какие-то сувениры,
авторучки, радиоприемники, две пары часов. Короче, одними подарками были
заполнены два чемодана.
Деньги Головкеру удалось поменять из расчета один к шести. Головкер
передал какому-то Файбышевскому около семисот долларов. В Ленинграде некая
Муза передаст ему четыре тысячи рублей.
Летел Головкер самолетом американской компании. Как обычно, чувствовал
себя зажиточным туристом. Небрежно заказал себе порцию джина.
- Блу джине энд тоник, - пошутил Головкер, - джинсы с тоником.
Бортпроводница спросила:
- Вы из Польши?
Неужели, подумал Головкер, у меня сохранился акцент?..
В Ленинградском аэропорту ему не понравилось. Все казалось серым и
однообразным. Может быть, из-за отсутствия рекламы. К тому же он прилетел
сюда впервые. Так уж получилось. Тридцать два года здесь прожил, а самолетом
не летал.
Головкер подумал: что я испытываю, шагнув на родную землю? И понял
-ничего особенного.
Поместили его в гостинице "Октябрьская". Вскоре приехала Муза - нервная и
беспокойно озирающаяся по сторонам. Оставила ему пакет с деньгами.
Головкер испытывал страх, усталость, волнение. Больше часа он провел в
гостинице, а Лизе так и не звонил. Что-то его останавливало и пугало.
Слишком долго, оказывается, Головкер этого ждал. Может быть, все последние
годы. Может, все, что он делал и предпринимал, было рассчитано только на
Лизу? На ее внимание?
Если это так, задумался Головкер, сколько же всего проносится мимо?
Живешь и не знаешь - ради чего? Ради чего зарабатываешь деньги? Ради чего
обзаводишься собственностью? Ради чего переходишь на английский язык?
Головкер взглянул на часы - половина десятого. Припомнил номер телефона -
четыре, шестнадцать... И дальше - сто пятьдесят шесть. Все правильно. Четыре
в кубе... Он совершенно забыл математику. Но телефон запомнил -четыре,
шестнадцать... А потом - те же шестнадцать в квадрате. Сто пятьдесят
шесть...
Потрясенный, Головкер услышал звонок, раздавшийся в его собственной
квартире. Один раз, другой, третий... - Кто это? - спросила Лиза.
И через секунду:
- Говорите.
И тогда он глухо выговорил:
- Квартира Головкеров? Лиза, ты меня узнаешь? - Погоди, - слышит он, - я
выключу чайник.
И дальше - тишина на целую минуту. Затем какие-то простые, необязательные
слова:
- Ты приехал? Я надеюсь, все легально? Как? Да ничего... В бассейн ходит.
У тебя дела? Ты путешествуешь?
Головкер помолчал, затем ответил:
- Экспорт-импорт. Тебе это не интересно. Подумываю о небольшой концессии,
типа хлопка...
Далее он спросил как можно небрежнее:
- Надеюсь, увидимся?
И для большей уверенности добавил:
- Я должен кое-что вам передать. Тебе и Оле.
Он хотел сказать - у меня два чемодана подарков. Но передумал.
- Завтра я работаю, - сказала Лиза, - вечером Ольга приглашена к
Нахимовским. Послезавтра у нее репетиция. Ты надолго приехал? Позвони мне в
четверг.
- Лиза, - проговорил он забытым жалобным тоном, - еще нет десяти. Мы
столько лет не виделись. У меня два чемодана подарков. Могу я приехать? На
машине?
- У нас проблемы с этим делом.
- В смысле - такси? Я же беру машину в рент...
Вот он заходит (представлял себе Головкер) к человеку из "Автопроката".
Слышит:
- Обслуживаем только иностранцев.
Головкер почти смущенно улыбается:
- Да я, знаете ли... Это самое...
- Я же говорю, - повторяет чиновник, - только для иностранцев. Вы русский
язык понимаете?
- С трудом, - отвечает Головкер и переходит на английский...
Лиза говорит:
- То есть, конечно, приезжай. Хотя, ты знаешь... В общем, я ложусь
довольно рано. Кстати, ты где?
- В "Октябрьской".
- Это минут сорок.
- Лиза!
- Хорошо, я жду. Но Олю я будить не собираюсь...
Тут начались обычные советские проблемы. "Автопрокат" закрылся. Такси
поймать не удавалось. Затормозил какой-то частник, взял у Головкера
американскую сигарету и уехал.
Приехал он в двенадцатом часу. Вернее, без четверти двенадцать. Позвонил.
Ему открыли. Бывшая жена заговорила сбивчиво и почти виновато:
- Заходи... Ты не изменился... Я, откровенно говоря, рано встаю... Да
заходи же ты, садись. Поставить кофе?.. Совсем не изменился... Ты носишь
шляпу?
- Фирма "Борсалино", - с отчаянием выговорил Головкер.
Затем стащил нелепую, фисташкового цвета шляпу.
- Хочешь кофе?
- Не беспокойся.
- Оля, естественно, спит. Я дико устаю на работе.
- Я скоро уйду, - ввернул Головкер.
- Я не об этом. Жить становится все труднее. Гласность, перестройка, люди
возбуждены, чего-то ждут. Если Горбачева снимут, мы этого не переживем... Ты
сказал - подарки? Спасибо, оставь в прихожей. Чемоданы вернуть?
- Почтой вышлешь, - неожиданно улыбнулся Головкер.
- Нет, я серьезно.
- Скажи лучше, как ты живешь? Ты замужем?
Он задал этот вопрос небрежно, с улыбкой.
- Нет. Времени нет. Хочешь кофе?
- Где ты его достаешь?
- Нигде.
- Почему же ты замуж не вышла?
- Жизнь так распорядилась. Мужиков-то достаточно, и все умирают насчет
пообщаться. А замуж - это дело серьезное. Ты не женился?
- Нет.
- Ну, как там в Америке?
Головкер с радостью выговорил заранее приготовленную фразу:
- Знаешь, это прекрасно - уважать страну, в которой живешь. Не любить, а
именно уважать.
Пауза.
- Может, взглянешь, что я там привез? Хотелось бы убедиться, что размеры
подходящие.
- Нам все размеры подходящие, - сказала Лиза, - мы ведь безразмерные.
Вообще-то спасибо. Другой бы и забыл про эти алименты.
- Это не алименты, - сказал Головкер, - это просто так. Тебе и Оле.
- Знаешь, как вас теперь называют?
- Кого?
- Да вас.
- Кого это - вас?
- Эмигрантов.
- Кто называет?
- В газетах пишут - "наши зарубежные соотечественники". А также -"лица, в
силу многих причин оказавшиеся за рубежом"...
И снова пауза. Еще минута, и придется уходить. В отчаянии Головкер
произносит:
- Лиза!
- Ну?
Головкер несколько секунд молчит, затем вдруг:
- Ну, хочешь потанцуем?
- Что?
- У меня радиоприемник в чемодане.
- Ты ненормальный, Оля спит...
Головкер лихорадочно думает - ну, как еще ухаживают за женщинами? Как?
Подарки остались за дверью. В ресторан идти поздно. Танцевать она не
соглашается.
И тут он вдруг сказал:
- Я пойду.
- Уже?.. А впрочем, скоро час. Надеюсь, ты мне позвонишь?
- Завтра у меня деловое свидание. Подумываю о небольшой концессии...
- Ты все равно звони. И спасибо за чемоданы.
Не за чемоданы обиделся Головкер, а за чемоданы с подарками. Но
промолчал.
- Так я пойду, - сказал он.
- Не обижайся. Я буквально падаю с ног.
Лиза проводила его. Вышла на лестничную площадку.
- Прощай, - говорит, - мой зарубежный соотечественник. Лицо, оказавшееся
за рубежом...
Головкер выходит на улицу. Сначала ему кажется, что начался дождь. Но это
туман. В сгустившейся тьме расплываются желтые пятна фонарей.
Из-за угла, качнувшись, выезжает наполненный светом автобус. Неважно,
куда он идет. Наверное, в центр. Куда еще могут вести дороги с окраины?
Головкер садится в автобус. Опускает монету. Сонный голос водителя
произносит:
- Следующая остановка - Ропшинская, бывшая Зеленина, кольцо...
Головкер выходит. Оказывается между пустырем и нескончаемой кирпичной
стеной. Вдали, почти на горизонте, темнеют дома с мерцающими желтыми и
розовыми окнами.
Откуда-то доносится гулкий монотонный стук. Как будто тикают огромные
штампованные часы. Пахнет водорослями и больничной уборной.
Головкер выкуривает последнюю сигарету. Около часа ловит такси.
Интеллигентного вида шофер произносит: "Двойной тариф". Головкер механически
переводит его слова на английский: "Дабл такс". Почему? Лучше не спрашивать.
Да и зачем теперь Головкеру советские рубли?
В дороге шофер заговаривает с ним о кооперации. Хвалит какого-то Нуйкина.
Ругает какого-то Забежинского.
Головкер упорно молчит. Он думает - кажется, меня впервые приняли за
иностранца.
Затем он расплачивается с водителем. Дарит ему стандартную американскую
зажигалку. Тот, не поблагодарив, сует ее в карман.
Головкер машет рукой:
- Приезжайте в Америку!
- Бензина не хватит, - раздается в ответ...
На освещенном тротуаре перед гостиницей стоят две женщины в коротких
юбках. Одна из них вяло приближается к Головкеру:
- Мужчина, вы приезжий? Показать вам город и его окрестности?
- Показать, - шепчет он каким-то выцветшим голосом.
И затем:
- Вот только сигареты кончились.
Женщина берет его под руку:
- Купишь в баре.
Головкер видит ее руки с длинными перламутровыми ногтями и туфли без
задников. Замечает внушительных размеров крест поверх трикотажной майки с
надписью "Хиропрактик Альтшуллер". Ловит на себе ее кокетливый и хмурый
взгляд. Затем почти неслышно выговаривает:
- Девушка, извиняюсь, вы проститутка?
В ответ раздается:
- Пошлости говорить не обязательно. А я-то думала - культурный интурист с
Европы.
- Я из Америки, - сказал Головкер.
- Тем более... Дай три рубля вот этому, жирному.
- Деньги не проблема...
Неожиданно Головкер почувствовал себя увереннее. Тем более что все это
слегка напоминало западную жизнь.
Через пять минут они сидели в баре. Тускло желтели лампы, скрытые от глаз
морскими раковинами из алебастра. Играла музыка, показавшаяся Головкеру
старомодной. Между столиками бродили официанты, чем-то напоминавшие хасидов.
Головкеру припомнилась хасидская колония в районе Монтиселло. Этакий
черно-белый пережиток старины в цветном кинематографе обычной жизни...
Они сидели в баре. Пахло карамелью, мокрой обувью и водорослями из близко
расположенной уборной. Над стойкой возвышался мужчина офицерского типа.
Головкер протянул ему несколько долларов и сказал:
- Джинсы с тоником.
Потом добавил со значением:
- Но без лимона.
Он выпил и почувствовал себя еще лучше.
- Как вас зовут? - спросил Головкер.
- Мамаша Люсенькой звала. А так - Людмила.
- Руслан, - находчиво представился Головкер.
Он заказал еще два джина, купил сигареты. Ему хотелось быть любезным,
расточительным. Он шепнул:
- Вы типичная Лайза Минелли.
- Минелли? - переспросила женщина и довольно сильно толкнула его в бок. -
Размечтался...
Людмилу тут, по-видимому, знали. Кому-то она махнула рукой. Кого-то не
захотела видеть: "Извиняюсь, я пересяду". Кого-то даже угостила за его,
Головкера, счет.
Но Головкеру и это понравилось. Он чувствовал себя великолепно.
Когда официант задел его подносом, Головкер сказал Людмиле:
- Это уже не хамство. Однако все еще не сервис...
Когда его нечаянно облили пивом, Головкер засмеялся:
- Такого со мной не бывало даже в Шанхае...
Когда при нем заговорили о политике, Головкер высказался так:
- Надеюсь, Горбачев хотя бы циник. Идеалист у власти - это катастрофа...
Когда его расспрашивали про Америку, в ответ звучало:
- Америка не рай. Но если это ад, то самый лучший в мире...
Раза два Головкер обронил:
- Непременно расскажу об этом моему дружку Филу Керри...
Потом Головкер с кем-то ссорился. Что-то доказывал, спорил. Кому-то отдал
галстук, авторучку и часы.
Потом Головкера тошнило. Какие-то руки волокли его по лестнице. Он падал
и кричал: "Я гражданин Соединенных Штатов!.."
Что было дальше, он не помнил. Проснулся в своем номере, один. Людмила
исчезла. Разумеется, вместе с деньгами.
Головкер заказал билет на самолет. Принял душ. Спустился в поисках кофе.
В холле его окликнула Людмила. Она была в той же майке. Подошла к нему
оглядываясь и говорит:
- Я деньги спрятала, чтобы не пропали.
- Кип ит, - сказал Головкер, - оставьте.
- Ой, - сказала Людмила, - правда?!. Главное, чтоб не было войны!..
Успокоился Головкер лишь в самолете компании "Панам". Один из пилотов был
черный. Головкер ему страшно обрадовался. Негр, правда, оказался
малоразговорчивым и хмурым. Зато бортпроводница попалась общительная,
типичная американка...
Летом мы с женой купили дачу. Долгосрочный банковский заем нам
организовал Головкер. Он держался просто и уверенно. То и дело переходил с
английского на русский. И обратно.
Моя жена спросила тихо:
- Почему Рон Фини этого не делает?
- Чего?
- Не путает английские слова и русские?
Я ответил:
- Потому что Фини в совершенстве знает оба языка...
Так мы познакомились с Борей Головкером.
Месяц назад с Головкером беседовал корреспондент одного эмигрантского
еженедельника. Брал у него интервью. Заинтересовался поездкой в Россию. Стал
задавать бизнесмену и общественному деятелю (Головкер успел стать крупным
жертвователем Литфонда) разные вопросы. В частности, такой:
- Значит, вернулись?
Головкер перестал улыбаться и твердо ответил:
- Я выбрал свободу.
ЛИТЕРАТУРА
© Сергей Довлатов
Изд: (?)1990 какой-то толстый журнал, название установлю позже. OCR: Юрий
Кибиров
...А значит никто никого не обидел,
литература продолжается...
М. Зощенко
МНОЙ ОВЛАДЕЛО БЕСПОКОЙСТВО
На конференции я оказался случайно. Меня пригласил юморист Эмиль Дрейцер.
Показательно, что сам Дрейцер участником конференции не был. То есть имела
место неизбежная в русской литературе доля абсурда.
Сначала ехать не хотелось. Я вообще передвигаюсь неохотно. Летаю - тем
более... Потом начались загадочные разговоры:
- Ты едешь в Калифорнию? Не едешь? Зря... Ожидается грандиозный скандал.
Возможно, будут жертвы...
- Скандал? - говорю.
- Конечно! Янов выступает против Солженицына. Цветков против Максимова.
Лимонов против мировой цивилизации...
В общем, закипели страсти. В обычном русском духе. Русский человек
обыкновенный гвоздь вколачивает, и то с надрывом...
Кого-то пригласили. Кого-то не пригласили. Кто-то изъявил согласие.
Кто-то наотрез отказался. Кто-то сначала безумно хотел, а затем передумал. И
наоборот, кто-то сперва решительно отказался, а потом безумно захотел...
Все шло нормально. Поговаривали, что конференция инспирирована Москвой.
Или наоборот - Пентагоном. Как водится... Я решил - поеду. Из чистого
снобизма. Посмотреть на живого Лимонова.
ЗАГАДОЧНЫЙ ПАССАЖИР, ИЛИ УРОКИ АНГЛИЙСКОГО
В аэропорту имени Кеннеди я заметил Перельмана. Перельман - редактор
нашего лучшего журнала "Время и мы".
Перельман - человек загадочный. И журнал у него загадочный. Сами
посудите. Проза ужасная. Стихи чудовищные. Литературная критика отсутствует
вообще. А журнал все-таки лучший. Загадка...
Я спросил Перельмана:
- Как у вас с языком?
- Неплохо, - отчеканил Перельман и развернул американскую газету.
А я сел читать журнал "Время и мы"...
В Лос-Анджелесе нас поджидал молодой человек. Предложил сесть в машину.
Сели, поехали. Сначала ехали молча. Я молчал, потому что не знаю языка.
Молчал и завидовал Перельману. А Перельман между тем затеял с юношей
интеллектуальную беседу.
Перельман небрежно спрашивал:
- Лос-Анджелес из э биг сити?
- Ес, сэр, - находчиво реагировал молодой человек.
Во дает! - завидовал я Перельману.
Когда молчание становилось неловким, Перельман задавал очередной вопрос:
- Калифорния из э биг стейт?
- Ес, сэр, - не терялся юноша.
Я удивлялся компетентности Перельмана и его безупречному оксфордскому
выговору.
Так мы ехали до самого отеля. Юноша затормозил, вылез из машины,
распахнул дверцу.
Перед расставанием ему был задан наиболее дискуссионный вопрос:
- Америка из э биг кантри? - просил Перельман.
- Ес, сэр, - ответил юноша.
Затем окинул Перельмана тяжелым взглядом и уехал.
ДЕЛО СИНЯВСКОГО
Всем участникам конференции раздали симпатичные программки. В них был
указан порядок мероприятий, сообщались адреса и телефоны. Все дни я что-то
записывал на полях. И вот теперь перелистываю эти желтоватые странички...
Андрей Синявский меня почти разочаровал. Я приготовился увидеть человека
нервного, язвительного, амбициозного. Синявский оказался на удивление
добродушным и приветливым. Похожим на деревенского мужичка. Неловким и даже
смешным.
На кафедре он заметно преображается. Говорит уверенно и спокойно. Видимо,
потому, что у него мысли... Ему хорошо...
Говорят, его жена большая стерва.
В Париже рассказывают такой анекдот. Синявская покупает метлу в
хозяйственной лавке. Продавец спрашивает:
- Вам завернуть или сразу полетите?..
Кажется, анекдот придумала сама Марья Васильевна. Алешковский клянется,
что не он. А больше некому...
Короче, мне она понравилась. Разумеется, у нее есть что-то мужское в
характере. Есть заметная готовность к отпору. Есть саркастическое остроумие.
Без этого в эмиграции не проживешь - загрызут.
Все ждали, что Андрей Донатович будет критиковать Максимова. Ожидания не
подтвердились. Доклад Синявского затрагивал лишь принципиальные вопросы.
Хорошо сказал поэт Дмитрий Бобышев:
- Я жил в Ленинграде и печатался на Западе. И меня не трогали. Всем это
казалось странным и непонятным. Но я-то знал, в чем дело. Знал, почему меня
не трогают. Потому что за меня когда-то отсидели Даниэль и Синявский...
ДЕЗЕРТИР ЛИМОНОВ
Эдуард Лимонов спокойно заявил, что не хочет быть русским писателем. Мне
кажется, это его личное дело.
Но все почему-то страшно обиделись. Почти каждый из выступавших
третировал Лимонова. Употребляя, например, такие сардонические формулировки:
"...Господин, который не желает быть русским писателем..."
Так, словно Лимонов бросил вызов роду человеческому!
Вспоминается такой исторический случай. Приближался день рождения
Сталина. Если не ошибаюсь, семидесятилетний юбилей. Были приглашены наиболее
видные советские граждане. Писатели, ученые, артисты. В том числе - и
академик Капица.
И вот дерзкий академик Капица сказал одному близкому человеку:
- Я к Сталину не пойду!
Близкий человек оказался подлецом. Дерзость Капицы получила огласку.
Возмутительную фразу процитировали Сталину. Все были уверены, что Капица
приговорен.
А Сталин подумал, подумал и говорит:
- Да и черт с ним!..
И даже не расстрелял академика Капицу.
Так ведь это Сталин! Может быть, и нам быть чуточку терпимее?
Как будто "русский писатель" - высочайшее моральное достижение. А
человек, пренебрегший этим званием, - сатана и монстр.
В СССР около двух тысяч русских писателей. Есть среди них отчаянные
проходимцы. Все они между третьей и четвертой рюмкой любят повторять:
- Я - русский писатель!
Грешным делом, и мне случалось выкрикивать нечто подобное. Между
тринадцатой и четырнадцатой...
Я, например, хочу быть русским писателем. Я, собственно, только этого и
добиваюсь. А Лимонов не хочет. Это, повторяю, его личное дело.
И все-таки Лимонов сказал глупость. Национальность писателя определяет
язык. Язык, на котором он пишет. Иначе все страшно запутывается.
Бабель, например, какой писатель? Допустим, еврейский. Поскольку был
евреем из Одессы.
Но Вениамин Каверин тоже еврей. Правда, из Харькова. И Даниил Гранин -
еврей. И мерзавец Чаковский - еврей...
Допустим, в рассказах Бабеля фигурируют евреи. Но в рассказах Купера
фигурируют индейцы. В рассказах Уэллса - марсиане. В рассказах
Сеттона-Томпсона - орлы, лисицы и бараны... Разве Уэллс - марсианский
писатель?
Лимонов, конечно, русский писатель. Плохой или хороший - это уже другой
вопрос. Хочет или не хочет Лимонов быть русским - малосущественно. И
рассердились на Лимонова зря.
Я думаю, это проявление советских инстинктов. Покидаешь Россию -значит,
изменник. Не стоит так горячиться...
Лимонов - талантливый человек, современный русский нигилист. Эдичка
Лимонова - прямой базаровский отпрыск. Порождение бескрылого, хамского,
удушающего материализма.
Нечто подобное было как в России, так и на Западе. Был Арцыбашев. Был
Генри Миллер. Был Луи Фердинанд Селин. Кажется, еще жив великий Уильям
Берроуз...
Лимонов не превзошел Генри Миллера (А кто превзошел?).
Удивительно, что с особым жаром критиковал Лимонова - Алешковский. Оба
изображают жизнь в довольно мрачных тонах. Оба не гнушаются самыми
красочными выражениями. Оба - талантливые представители "черного" жанра.
В общем, налицо конфликт ужасного с еще более чудовищным...
Лимонова на конференции ругали все. А между тем роман его читают. Видимо,
талант - большое дело. Потому что редко встречается. Моральная устойчивость
встречается значительно чаще. Вызывая интерес, главным образом, у родни...
КОРЖАВИН НАС ЗАМЕТИЛ
До начала конференции меня раз сто предупреждали:
- Главное - не обижайте Коржавина!
- Почему я должен его обижать?! Я люблю стихи Коржавина, ценю его
публицистику. Мне импонирует его прямота...
- Коржавин - человек очаровательный. Но он человек резкий. Наверное,
Коржавин сам вас обидит.
- Почему же именно меня?
- Потому что Коржавин всех обижает. Вы не исключение.
- Зачем же вы меня предупреждаете? Вы его предупредите...
- Если Коржавин вас обидит, вы не реагируйте. Потому что Коржавин
-ранимый.
- Позвольте, но я тоже ранимый! И Лимонов ранимый. И Алешковский. Все
писатели ранимые!
- Коржавин - особенно! Так что не реагируйте...
Выступление Коржавина продолжалось шесть минут. В первой же фразе
Коржавин обидел трехсот участников заседания. Трехсот американских
славистов. Он сказал:
- Вообще-то я пишу не для славистов. Я пишу для нормальных людей...
Затем он произнес несколько колкостей в адрес Цветкова, Лимонова и
Синявского.
Затем обидел целый город Ленинград, сказав:
- Бобышев - талантливый поэт, хоть и ленинградец...
Нам1 тоже досталось. Коржавин произнес следующее:
- Была в старину такая газета - "Копейка". Однажды ее редактора Пастухова
спросили: "Какого направления придерживается ваша газета?" Пастухов ответил:
"Кормимся, батюшка, кормимся...".
Действительно, была такая история. И рассказал ее Коржавин с подвохом. То
есть наша газета, обуреваемая корыстью, преследует исключительно
материальные цели... Вот что он хотел сказать.
Хорошо, Войнович заступился. Войнович сказал:
- Пусть Нема извинится. Пусть извинится как следует. А то я знаю Нему.
Нема извиняется так: "Ты, конечно, извини. Но все же ты - говно!"
Коржавин минуту безмолвствовал. Затем нахмурился и выговорил:
- Пусть Довлатов меня извинит. Хоть он меня и разочаровал.
В ОКОПАХ "КОНТИНЕНТА", ИЛИ МАЛАЯ ЗЕМЛЯ ВИКТОРА НЕКРАСОВ Гражданская
биография Виктора Некрасова - парадоксальна. Вурдалак Иосиф Сталин наградил
его премией. Сумасброд Никита Хрущев выгонял из партии. Заурядный Брежнев
выдворил из СССР.
Чем либеральнее вождь, тем Некрасову больше доставалось. Виктор
Платонович часто и с юмором об этом рассказывает.
Многие считают Некрасова легкомысленным. В юности он якобы не знал про
сталинские лагеря. Не догадывался о судьбе Мандельштама и Цветаевой.
Это, конечно, зря. Тем не менее, вспомните, как обстояли дела с
информацией. Да еще в провинциальном Киеве.
И вообще, не слишком ли мы требовательны? Вот бы часть нашей
требовательности применить к себе!
Некрасов воевал. Некрасов писал замечательные книги. В расцвете славы и
благополучия - прозрел.
После этого действовал с исключительным мужеством. Всегда поддерживал
Солженицына. Помогал огромному количеству людей. И это - будучи классиком
советской литературы. Будучи вознесен, обласкан и увенчан...
На конференции он был представлен в двух лицах (Слово "ипостаси"
-ненавижу!). Как независимый писатель и как заместитель Максимова.
Литературная судьба Некрасова тоже примечательна. Сначала он писал
романы. Хорошие и прогрессивные книги. На уровне Каверина и Тендрякова.
Потом написал знаменитые "легкомысленные" очерки. С этого все и началось.
Мне очень нравится его теперешняя проза. Мне кажется, эти легкомысленные
записки более органичны для Некрасова. Неотделимы от его бесконечно
привлек
...Закладка в соц.сетях
