Жанр: Драма
Житейские истории
...В Нью-Йорке оказалось, что эталоном прозы Довлатову служат "Повести
Белкина", "Хаджи Мурат", рассказы Чехова. Понадобилась эмиграция, чтобы
убедиться в корректности собственного предчувствия; "...похожим быть хочется
только на Чехова".
Эта фраза из довлатовских "Записных книжек" очень существенна. Метод
поисков художественной правды у Довлатова специфически чеховский. "Если
хочешь стать оптимистом и понять жизнь, то перестань верить тому, что
говорят и пишут, а наблюдай сам и вникай". Это уже из "Записной книжки"
Чехова - суждение, необходимое для понимания того, что делал Довлатов и как
жил.
Интересовало Довлатова в первую очередь разнообразие самых простых
ситуаций и самых простых людей. Характерно в этом отношении его
представление о гении: "бессмертный вариант простого человека". Вслед за
Чеховым он мог бы сказать: "Черт бы побрал всех великих мира сего со всей их
великой философией!"
В литературе Довлатов существует так же, как гениальный актер на сцене, -
вытягивает любую провальную роль. Сюжеты, мимо которых проходят титаны
мысли, превращаются им в перл создания. Я уже писал, что реализм Довлатова -
"театрализованный реализм".
Заглянув в Шекспира, скажем: довлатовская безусловная правдивость
--махровей всякой лжи. В действующих лицах автор обнаруживает то, чего не
замечают за собой их прототипы.
Воссозданная художником действительность намеренно публична даже в
камерных сценах. Она излишне узорчата, чтобы быть копией не стремящейся на
подмостки тусклой реальности. Жизнь здесь подвластна авторской режиссуре,
она глядит вереницей мизансцен.
Довлатов создал театр одного рассказчика. Его проза обретает
дополнительное измерение, устный эквивалент. Любой ее фрагмент бессмысленно
рассматривать только в контексте, подчиненным общей идее вещи. Настолько
увлекательна его речевая аранжировка, его конкретное звучание, фрагмент
вписывается в целое лишь на сепаратных основаниях.
Композиционно довлатовское повествование разделено не на главы, а на
абзацы, на микроновеллы. Как в чеховском театре, граница между ними --пауза.
Любая из них грозит оказаться роковой - какой бы веселый, напрашивающийся
эпизод она ни включала. Да и что ж веселиться? Хотя автор и превратил юмор в
своего Вергилия, он знает: райские кущи на горизонте --безусловно декорация.
Его странствия обрываются за кулисой, в весьма неуютном пространстве. В этой
области уже не весело, а грустно. Грустно от нашей суматошной, пустой и
трогательной жизни.
Так литературный метод сплетается с судьбой.
И вот что я думаю на этот счет: Если человека спасает от катастрофы
лицедейство, то - надо играть.
Так играл пред землей молодою
Одаренный один режиссер,
Что носился как дух над водою
И ребро сокрушенное тер.
И, протискавшись в мир из-за дисков
Наобум размещенных светил,
За дрожащую руку артистку
На дебют роковой выводил...
Мне всегда хотелось переадресовать Сереже эти пастернаковские,
Мейерхольдам посвященные, строчки.
Артистизм был, по-моему, для Довлатова единственной панацеей от всех бед.
Сознанием он обладал все-таки катастрофическим.
Вот, например, его нью-йоркская квартира, письменный стол. С боковой его
стороны, прикрепленный к стойке стеллажа, висит на шнурке плотный
запечатанный конверт. В любое время дня и ночи он маячит перед Сережиными
глазами, едва он поднимает голову от листа бумаги или от пишущей машинки.
Надпись на конверте - "Вскрыть после моей смерти" - показалась мне
жутковатой аффектацией. Нечего теперь говорить - на самом деле это была
демонстрация стремления к той последней и высшей степени точности и
аккуратности, что диктуется уже не правилами общежития, но нравственной
потребностью писателя, в любую минуту готового уйти в мир иной. Также и
фраза, мелькнувшая в сочинениях Довлатова, о том, что, покупая новые
ботинки, он последние годы всякий раз думал об одном: не в них ли его
положат в гроб, - фраза эта оплачена, как и все в прозе Довлатова, жизнью.
Жизнью писателя-артиста.
Вспоминаю и другую надпись. 3 сентября 1976 года, приехав под вечер из
Ленинграда в Пушкинские Горы, я тут же направился в деревню Березино, где
Сережа тогда жил и должен был - по моим расчетам - веселиться в приятной
компании. В избе я застал лишь его жену, Лену, одиноко бродившую над уже
отключившимся мужем. За время моего отсутствия (я, как и Довлатов, работал в
Пушкинском заповеднике экскурсоводом) небогатый интерьер низкой горницы
заметно украсился. На стене рядом с мутным треснувшим зеркалом выделялся
приколотый с размаху всаженным ножом листок с крупной надписью: "35 ЛЕТ В
ДЕРЬМЕ И ПОЗОРЕ". Так Сережа откликнулся на собственную круглую дату.
Кажется, на следующий день Лена уехала. Во всяком случае в избу стали
проникать люди - в скромной, но твердой, надежде на продолжение. Один из
них, заезжий художник, реалист-примитивист со сложением десантника, все
поглядывал на Сережин манифест. Но, пока водка не кончилась, помалкивал. Не
выдержал он уже откланиваясь: "А этот плакат ты, Серега, убери. Убери,
говорю тебе, в натуре!"
Когда все разошлись, Сережа подвел итоги: "Все люди как люди, а я..."
Договаривать, ввиду полной ясности, смысла не имело.
Без всякого нарочитого пафоса Сергей верил в спасительную для души суть
известного афоризма:
"То, что отдал, - твое". По этому принципу он жил, по этому принципу -
писал. И дело здесь, может быть, не во врожденных нравственных обоснованиях
и не в мировоззрении. Довлатов чувствовал, что жить щедро --красиво.
Практически все довлатовские запечатленные в прозе истории были сначала
поведаны друзьям. Рассказчиком Довлатов был изумительным. В отличие от
других мастеров устного жанра, он был к тому же еще и чутким слушателем.
Потому что рассказывал он не столько в надежде поразить воображение
собеседника, сколько в надежде уловить ответное движение мысли,
почувствовать степень важности для другого человека только что поведанного
ему откровения. Подобно мандельштамовским героям, Довлатов "верил толпе". Не
знаю, как в Нью-Йорке, но в Ленинграде стихотворение "И Шуберт на воде, и
Моцарт в птичьем гаме..." он повторял чаще прочих и единственное читал от
начала до конца.
Мало что выразительнее говорит о скрытом и истинном душевном строе
человека, чем манера произнесения им поэтических строк. Сергей Довлатов
читал стихи аккуратно, собранно, со сдержанной мягкостью подчеркивая их
смысл и одновременно удивляясь ему...
ЖИЗНЬ КОРОТКА
Сергей Довлатов. "Огонек", №01, 3 января 1997 При перепечатке ссылка на
"Огонек" обязательна!
Сергей Довлатов оказался, наверное, последним культурным героем советской
эпохи. Его тексты мгновенно разошлись на поговорки и анекдоты, вернулись в
среду, отчасти их породившую. В сходной функции в другие времена, у других
поколений выступали, пожалуй, только "Двенадцать стульев" и "Мастер и
Маргарита".
Основные произведения Довлатова опубликованы в трехтомнике, вышедшем в
Петербурге двумя стотысячными тиражами в 1993 и 1995 годах. В девяносто
пятом к нему добавился том "Малоизвестный Довлатов".
Публикуемый рассказ не входил ни в одну из довлатовских книг. Впервые он
был напечатан в эмигрантском журнале "Время и мы" (1988, №102).
В главном герое рассказа читатель без труда узнает любовно-шаржированный
профиль Набокова. Но некоторые сюжетные мотивы должны напомнить о Бродском и
самом Довлатове. "Название рассказа - часть известного, восходящего к
греческому врачу Гиппократу, афоризма: "Жизнь коротка, искусство долго".
Грустно, но этот рассказ о конце кажется началом нового Довлатова: не
меланхолически-неторопливого рассказчика, а расчетливого новеллиста,
ставящего неожиданную, взрывную фабульную точку в последней фразе.
Игорь СУХИХ, доктор филологических наук
Левицкий раскрыл глаза и сразу начал припоминать какую-то забытую
вчерашнюю метафору... "Полнолуние мятной таблетки..."? "Банановый изгиб
полумесяца..."? Что-то в этом роде, хоть и значительнее по духу.
Метафоры являлись ночью, когда он уже лежал в постели. Записывать их
маэстро ленился. Раньше они хранились в памяти до утра. Сейчас, как правило,
он не без удовольствия забывал их. Упущенный шанс маленького словесного
приключения.
Левицкий кинул взгляд на белый, амбулаторного цвета столик. Заметил
огромный, дорической конфигурации торт. Начал пересчитывать тонкие витые
свечи.
Господи, подумал Левицкий, еще один день рождения.
Эту фразу стоило приберечь для репортеров:
"Господи! Еще один день рождения! Какая приятная неожиданность -
семьдесят лет!"
Он представил себе заголовки:
"Русский писатель отмечает семидесятилетие на чужбине". "Книги юбиляра
выходят повсюду, за исключением Москвы". И наконец: "О, Господи, еще один
день рождения!"...
Левицкий принял душ, оделся. Захватил почту. Жена, видимо, уехала за
подарками. Герлинда - нечто среднее между родственницей и прислугой - обняла
его. Маэстро прервал ее словами:
- Ты упомянута в завещании.
Это была их старая шутка.
Она спросила:
- Чай или кофе? - Пожалуй, кофе. - Какой желаете?
- Коричневый, наверное. Потом он расслышал: - Вас ожидает дама. Быстро
спросил:
- Не с косой?
- Привезла вам какую-то редкость. Я думаю - книгу. Сказала - инкунабула.
Левицкий, улыбаясь, произнес:
- De ses mains tombe le livre,
Dans leguel elle n'avait rien lu.
("Из рук ее выпала непрочитанная книга...")
Регина Гаспарян сидела в холле больше часа. Правда, ей дали кофе с
булочками. Тем не менее, все это было довольно унизительно. Могли бы
пригласить в гостиную. Благоговение в ней перемешивалось с обидой.
В сумочке ее лежало нечто, размером чуть поболее миниатюрного дамского
браунинга "Элита-16".
Регина Гаспарян происходила из благородной обрусевшей семьи. Отец ее был
довольно известным преподавателем училища Штиглица. Будучи армянином, сел по
делу космополитов. В пятидесятом году следователь Чуев бил его по физиономии
альбомом репродукций Дега.
Мать ее была квалифицированной переводчицей. Знала Кашкина. Встречалась с
Ритой Ковалевой. Месяц сопровождала Колдуэлла в его турне по Закавказью.
Славилась тяжелым характером и экзотической восточной красотой.
В юности Регина была типичной советской школьницей. Участвовала в
самодеятельности. Играла Зою Космодемьянскую. Отец, реабилитированный при
Хрущеве, называл ее в шутку "Зойка Комсомодеянская".
Наступила оттепель. В доме известного художника Гаспаряна собирались
молодые люди. В основном поэты. Здесь их подкармливали, а главное -
терпеливо выслушивали. Среди них выделялись Липский и Брейн.
Все они понемногу ухаживали за красивой, начитанной, стройной Региной.
Посвящали ей стихи. В основном, шутливые, юмористические. Брейн писал ей из
Сочи в начале Даманского кризиса:
Жди меня, и я вернусь, только очень жди,
Жди, когда наводят грусть желтые вожди...
Наступили семидесятые годы. Оттепель, как любят выражаться эмигрантские
журналисты, сменилась заморозками. Лучшие друзья уезжали на Запад.
Регина Гаспарян колебалась очень недолго. У ее мужа-физика была хорошая,
так сказать, объективная профессия. Сама Регина окончила иняз. Восьмилетняя
дочь ее немного говорила по-английски. У матери были дальние родственники в
Чикаго. Семья начала готовиться к отъезду. И тут у Регины возникла
неотступная мысль о Левицком.
Романы Левицкого уже давно циркулировали в самиздате. Его считали
крупнейшим русским писателем в изгнании. Его даже упоминала советская
литературная энциклопедия. Правда, с использованием бранных эпитетов.
Даже биографию Левицкого все знали. Он был сыном видного меньшевистского
деятеля. Окончил Горный институт в Петербурге. Выпустил книгу стихов
"Пробуждение", которая давно уже числилась библиографической редкостью.
Эмигрировал с родителями в девятнадцатом году. Учился на
историко-литературном отделении в Праге. Жил во Франции. Увлекался
коллекционированием бабочек. Первый роман напечатал в "Современных
записках". Год тренировал боксеров в фабричном районе Парижа. На похоронах
Ходасевича избил циничного Георгия Иванова. Причем, буквально на краю
могилы.
Гитлера Левицкий ненавидел. Сталина - тем более. Ленина называл
"смутьяном в кепочке". Накануне оккупации перебрался в Соединенные Штаты.
Перешел на английский язык, который, впрочем, знал с детства. Стал
единственным тогда русско-американским прозаиком.
Всю жизнь он ненавидел хамство, антисемитизм и цензуру. Года за три до
семидесятилетнего юбилея возненавидел Нобелевский комитет.
Все знали о его чудачествах. О проведенной мелом линии через три комнаты
его гостиничного номера в Швейцарии. (Жене и кухарке запрещалось ступать на
его территорию.) О многолетнем безнадежном иске против соседа, который
чересчур увлекался музыкой Вагнера. О его вечеринках с угощением,
изготовленным по древнегреческим рецептам. О его дуэли с химиком Булавенко,
усевшимся в подпитии на клавиши рояля. О его знаменитом высказывании:
"Где-то в Сибири должна быть художественная литература..."
И так далее.
О его высокомерии ходили легенды. Так же, как и о его недоступности. Что,
по существу, одно и то же. Знаменитому швейцарскому писателю, добивавшемуся
встречи, Левицкий сказал по телефону:
"Заходите после двух - лет через шесть..."
О чем говорить, если даже знакомство с кухаркой Левицкого почиталось
великой удачей...
В общем, Регину Гаспарян спросили:
- Что ты собираешься делать на Западе?
В ответ прозвучало:
- Многое будет зависеть от разговора с Левицким.
Я думаю, она хотела стать писательницей. Суждениям друзей не очень
верила. Обращаться к советским знаменитостям не хотела. Ей не давала покоя
кем-то сказанная фраза:
"Шапки долой, господа! Перед вами - гений!"
Кто это сказал? Когда? О ком?..
Накануне отъезда Регина позвонила трем знакомым книжным спекулянтам.
Первого звали Савелий. Он сказал:
- "Пробуждение" - это, мать, дохлый номер.
- В смысле?
- Вариант типа "я извиняюсь".
- То есть?
- Операция "туши свет".
- Если можно, выражайтесь попроще.
- Товар вне прейскуранта.
- Что это значит?
- Это значит - цены фантастические.
- Например?
- Как говорится - от и до.
- Не понимаю.
- От трех и до пяти. Как у Чуковского.
- От трех и до пяти - что? Сотен?
- Ну.
- А у Чуковского - от двух.
- Так цены же растут...
Регина позвонила другому с фамилией или кличкой - Шмыгло. Он сказал:
- Что это за Левицкий? И что это еще за "Пробуждение"? Не желаете ли
Сименона?..
Третий спекулянт ответил:
- Юношеский сборник Левицкого у меня есть. К сожалению, он не продается.
Готов обменять его на четырехтомник Мандельштама.
В результате состоялся долгий тройной обмен. Регина достала кому-то
заграничный слуховой аппарат. Кого-то устроили по блату в Лесотехническую
академию. Кому-то досталось смягчение приговора за вымогательство и шантаж.
Еще кому-то --финская облицовочная плитка. На последнем этапе фигурировал
четырехтомник Мандельштама. (Под редакцией Филиппова и Струве.)
Через месяц Регина держала перед собой тонкую зеленоватую книжку.
Издательство "Гиперборей". Санкт-Петербург. 1916 год. Иван Левицкий.
"Пробуждение".
Регина знала, что у самого Левицкого нет этой книги. Об этом шла речь в
его знаменитом интервью по "Голосу Америки". Левицкого спросили:
- Ваше отношение к юношеским стихам?
- Они забыты. Это были эскизы моих же последующих романов. Их не
существует. Последним экземпляром знаменитый горец растопил буржуйку у себя
на даче в Кунцеве.
Зимой Регина получила разрешение на выезд. Дальше было всякое.
Отвратительная сцена на таможне. Три месяца нищеты в Ладисполе. Душное
нью-йоркское лето, кода они с мужем боялись ночью выйти из гостиницы. Первая
контора, откуда ее уволили с формулировкой "излишнее рвение". Несколько
рассказов в эмигрантской газете, за которые ей уплатили по тридцать
долларов. Затем стремительное восхождение мужа - его неожиданно пригласила
фирма "Эксон". А значит, собственный домик, поездки в Европу, разговоры о
налогах...
Прошло лет шесть. Регина выпустила первую книгу. Она вызвала
положительную реакцию. Кстати, одним из рецензентов был я.
Все эти годы она добивалась знакомства с Левицким. Через Гордея
Булаховича познакомилась с его восьмидесятилетней кузиной. Но к этому
времени та успела поссориться со знаменитым родственником. Конкретно, они
заспорили - где именно стояла баня в родовом поместье Левицких - Ховрино.
Регина обращалась к Янсону, протоиерею Константину, дочери Зайцева -
Ольге Борисовне.
Старый писатель Янсон ответил:
"Левицкий сказал обо мне Эдмунду Уилсону, что я, извините, говно..."
Отец Константин написал ей:
"Левицкий не христианин. Он слишком эгоистичен для этого. Адресочком его,
виновен, не располагаю..."
Зайцева-Рейнольдс прислала какой-то берлинский адрес и записку:
"Последний раз я видела этого несносного мальчика в тридцать четвертом
году. Мы встретились на премьере "Тангейзера". Он, помнится, сказал: Такое
впечатление, что неожиданно запели ожившие картонные доспехи.
С тех пор мы не виделись. Боюсь, что его адрес мог измениться".
И все-таки Регина получила его швейцарский адрес. Как выяснилось, адрес
был у издателя Поляка. Регина написала Левицкому короткое письмо. Тот
откликнулся буквально через две недели:
"Адрес вы знаете. После шести я работаю. Так что, приходите утром. И,
пожалуйста, без цветов, которые имеют обыкновение вянуть. Постскриптум: не
споткнитесь о мои ботинки, которые я ночью выставляю за дверь".
Сидя в холле, Регина задумалась. Почему этот человек живет в отеле? Может
быть, ему претит идея собственности? Надо бы задать ему этот вопрос. И еще -
что Левицкий думает о Солженицыне? Ведь они такие разные...
- Здравствуйте, Иван Владимирович!
- Мое почтение, - ответил рослый, коротко стриженный господин.
Затем он, не садясь, поинтересовался:
- Выпьете что-нибудь?
- У меня кофе... А вы?
Левицкий улыбнулся и медленно продекламировал:
Я пью неразбавленный виски,
Пью водку с зернистой икрой,
А друг мой, писатель Левицкий,
Лишь бабочек мучить герой...
- Это стихи одного моего приятеля.
И затем, после двух секунд молчания:
- Чем, сударыня, могу быть вам полезен?
Регина слегка наклонилась вперед:
- Надо ли говорить, что я ваша давняя поклонница. Особенно ценю "Далекий
берег", "Шар", "Происхождение танго". Все это я прочитала еще дома. Риск
лишь увеличивал эстетическое наслаждение...
- Да, - кивнул Левицкий, - я знаю. Это что-то вроде Поль д-Кока или
Мопассана. Читаешь в детстве с риском быть застигнутым... Извините, чем могу
служить?
Регина чуть смутилась. Главное, не делать пауз... А он и вправду
женоненавистник...
- Я знаю, что у вас сегодня день рождения.
- Спасибо, что напомнили. Еще один день рождения. Приятная неожиданность
- семьдесят лет.
Левицкий вдруг перешел на шепот. Глаза его странно округлились:
- Запомните главное, - сказал он, - жизнь коротка...
Регина, преодолев смущение, выговорила:
- Разрешите кое-что преподнести вам... Я надеюсь... Я уверена... Короче -
вот...
Левицкий принял маленькую желтую бандероль. Вскрыл ее, достав из кармана
маникюрные ножницы. Теперь он держал в руках свою книгу. Старинный шрифт,
отклеившийся корешок, тридцать восемь листков ужасной промышленной бумаги.
Он раскрыл шестую страницу. Прочитал заглавие - "Тропинки сна". Вот он,
знакомый неграмотный перенос - "смущ-ение". Да еще с непропечатавшимся
хвостиком у "ща".
О, Господи, - сказал Левицкий, - чудо! Где вы это достали? Я был уверен,
что экземпляров не существует. Я разыскивал их по всему миру...
- Возьмите, - сказала Регина, - и еще...
Она достала из сумки рукопись в узком конверте. Левицкий учтивождал.
Давно разработанным усилием он подавил страдальческую гримасу на лице. Потом
спросил:
- Это ваше?
Регина отвечала с должной небрежностью.
- Это мои последние рассказы. Не лучшие, увы. Хотелось бы... Если это
возможно... Короче, ваше мнение... Буквально в двух словах...
- Вас интересует письменный отзыв?
- Да, знаете ли, буквально три слова... Независимо от... - Я пришлю вам
открытку.
- Замечательно. Мой адрес на последней странице.
Левицкий привстал:
- А теперь, извините меня. Процедуры.
Звякнув ложечкой, Регина отодвинула чашку. "Мог бы поинтересоваться, где
я остановилась..."
Левицкий поцеловал ей руку:
- Спасибо. Боюсь, мои юношеские стихи не заслуживали ваших хлопот.
Он кивнул и направился в сторону лифта. Регина, нервно закуривая, пошла к
вертящейся двери.
Левицкий поднялся на третий этаж. У порога своего номера остановился.
Вынул из конверта рукопись. Оторвал клочок бумаги с адресом. Сунул его в
карман байковых штанов. Приподнял никелированный отвес мусоропровода.
Подержал на ладони маленькую книжку и затем торжествующе уронил ее в гулкую
черноту. Туда же, задевая стенки мусоропровода, полетела рукопись. Он успел
заметить название "Лето в Карлсбаде". Мгновенно родился текст:
"Прочитал ваше теплое ясное "Лето" - дважды. В нем есть ощущение жизни и
смерти. А также - предчувствие осени. Поздравляю..."
Он зашел в свой номер. Тотчас позвонил кухарке и сказал: - Сыграем в
акулину?
ДАЛЬШЕ
Сергей Довлатов
1960й год. Новый творческий подъем. Рассказы, пошлые до крайности.
Тема - одиночество. Неизменный антураж - вечеринка. Вот примерный
образчик фактуры:
"- А ты славный малый!
- Правда?
- Да, ты славный малый!
- Я разный.
- Нет, ты славный малый. Просто замечательный.
- Ты меня любишь?
- Нет.."
Выпирающие ребра подтекста.
Я был одержим героическими лагерными воспоминаниями. Я произносил тосты в
честь умерщвленных надзирателей и конвоиров. Я рассказывал о таких ужасах,
которые в своей чрезмерности были лишены правдоподобия. Я всем надоел.
Мне стало ясно, за что высмеивал Тургенев недавнего каторжанина
Достоевского.
Когда я творю для газеты, у меня изменяется почерк.
- Прочел с удовольствием. Рассказы замечательные. Плохие, но
замечательные. Вы становитесь прогрессивным молодым автором.
- [...] Пишу ночами. И достигаю таких вершин, о которых не мечтал!..
Повторяю, я хотел бы этому верить. Но в сумеречные озарения поверить
трудно. Ночь - опасное время. Во мраке так легко потерять ориентиры.
Гранин сказал:
- Вы преувеличиваете. Литератор должен публиковаться. Разумеется, не в
ущерб своему таланту. Есть такая щель между совестью и подлостью. В эту щель
необходимо проникнуть.
С резкой критикой выступил лишь один человек - писатель Борис Иванов.
Через несколько месяцев его выгнали из партии. Я тут ни при чем. Видно, он
критиковал не только меня...
...Может, у тебя есть что-нибудь про завод? Про завод, говорю...
А вот материться не обязательно! Я же по-товарищески спросил...
[помощь Риду Грачеву - Л.Д.]
Звоню богачу Н. Предлагаю ему такой же вариант. Еду на Петроградскую.
Незнакомая дама выносит три рубля. Зайти не предлагает. Мы стояли в
прихожей. Я сильно покраснел. Взгляд ее говорил, казалось:
- Смотри, не пропей!
А мой, казалось, отвечал:
- Не извольте сумлеваться, ваше благородие...
Я дал в "Неву" замечательный исповедальный роман "Одержимость", а Лерман
мне пишет, что это "гипертрофированная служебная характеристика".
Официальный неуспэ компенсировался болезненным тщеславием.
Строжайшая установка на гениальность мешала овладению ремеслом, выбивала
из будничной жизненной колеи.
Эткинд: Большие художники не имели возможности печатать оригинальне
стихи. Чтобы заработать на хлеб, они становились переводчиками. Уровень
перевода возрос за счет качества литературы в целом.
Сценарием они были вполне довольны. Попыткуи "Ленфильма" навязать им
соавтора восприняли мужественно. Это взятка, решили они, которую необходимо
дать студии.
Эстонскую культуру называют внешней. [...] А ругают внешнюю культуру, я
думаю, именно потому, что ее так заметно не хватает гостям эстонской
столицы.
Среди эстонских писателей есть очень талантливые. Например, - Ветемаа,
Унт, Каплинский, Ардер.
Мне даже как-то неловко стало. Чего это мы все разговариваем?
Так ведь и обидеть женщину недолго...:
Я начал понимать их стратегию. Каждый раз выходит новый человек. Каждый
раз я обьясняю, в чем дело. То есть отношения не развиваются. И дальше
приемной мне хода не будет.
Г.Туронок:
- Мне кажется, Довлатов ненавидит простых людей!..
И это он - мне! Тысячу раз отмечалось, что я единственный говорю
"спасибо" машинисткам. Единственный убираю за собой...
Я хотел выявить конкретное лицо, распорядившееся моей судьбой. Обнаружить
реальный первоисточник моей неудачи.
- А вам приходилось каяться?
- Еще бы. Сколько угодно. Это мое обычное состояние.
На первой же стадии внушал молодому автору:
- Старик, это безнадежно! Не пойдет... - Но ведь печатаете же бог знает
что!..
Да, мы печатали бог знает что! Не мог же я увольняться из-за каждого
бездарного рассказа, появлявшегося в "Костре"!..
Потом им дают на рецензию современного автора. Да еще и не вполне
официального. И тогда наши критики закатывают рукава. Мобилизуют весь свой
талант, весь ум, всю объективность. И с этой вершины голодными ястребами
кидаются на добычу.
Им скомандов
...Закладка в соц.сетях
