Жанр: Драма
Житейские истории
...ательной личности...
В Лос-Анджелесе Некрасов представлял редакцию "Континента". Формально он
является заместителем главного редактора.
В действительности же Некрасов - свадебный генерал. Фигура несколько
декоративная. Наподобие английской королевы.
Возможно, он и читает рукописи. Рекомендует лучшие в печать. Красиво
председательствует на совещаниях. Мирит главного редактора с обиженными
писателями (Виктор Платонович так себя и называет "облезлый голубь мира").
Практическую работу выполняют Горбаневская и Бетаки. Распоряжения отдает
Максимов.
А вот отдуваться пришлось Некрасову.
"Континент" - журнал влиятельный и солидный. Более того, самый
влиятельный русский журнал. Огромные его заслуги - бесспорны. Претензии к
нему - естественны. Предъявлять их можно и нужно. Но - по адресу.
Некрасов приехал, чтобы увидеться с друзьями. Обнять того же Нему
Коржавина. Немного выпить с Алешковским. Короче, прибыл с мирными
намерениями. К скандалу не готовился.
И тут восстало молодежное крыло - Цветков, Лимонов, Боков.
- Почему "Континент" исказил стихи Цветкова?
- Почему Горбаневская обругала Лимонова?
- Почему Максимов дает интервью в собственном журнале?..
И Некрасов, мне кажется, растерялся. К этому, повторяю, он не был
готов...
Я не говорю, что журнал Максимова - вне критики. Что претензии Цветкова,
Лимонова, Бокова - несостоятельны. Я сам имею претензии к Максимову. Все
правильно... Я только хочу спросить - при чем здесь Некрасов?
Да еще - втроем на одного. Да еще - такие молодые, напористые, бравые
ребята!
Если можно так выразиться - это было неспортивно.
Максимов отсутствовал. Человек он сильный, резкий и находчивый. Сиди он
за круглым столом, не знаю, чем бы кончилась дискуссия. Как минимум, большим
скандалом...
После этого заседания Некрасов ходил грустный. И мне было чуточку стыдно
за всех нас...
КУМИРЫ НАШЕЙ ЮНОСТИ
После конференции я давал Гладилину интервью для "Либерти". Гладилин
спросил:
- Что вас особенно поразило?
Я ответил:
- Встреча с Аксеновым и Гладилиным.
Я не льстил и не притворялся.
Аксенов и Гладилин были кумирами нашей юности. Их герои были нашими
сверстниками. Я сам был немного Виктором Подгурским. С тенденцией к звездным
маршрутам...
Мы и жить-то старались похожим образом. Ездили в Таллинн, увлекались
джазом...
Аксенов и Гладилин были нашими личными писателями. Такое ощущение не
повторяется.
Потом были другие кумиры. Синявский... Наконец, Солженицын... Но это уже
касалось взрослых людей. Синявский был недосягаем. Солженицын - тем более.
Аксенов и Гладилин были нашими писателями. Сейчас они переменились.
Гладилина увлекают сатирические фантасмагории. Аксенов написал выдающийся
роман по законам джазовой игры...
Юность неповторима... Я с удовольствием произношу эту банальность.
У теперешней молодежи вроде бы нет кумиров. Даже не знаю, хорошо это или
плохо...
Нам было хорошо.
ТРУСЦОЙ ПРОТИВ ВЕТРА
Александр Янов - давно оппонент Солженицына. Солженицын раза два обронил
в адрес Янова что-то пренебрежительное. Янов напечатал в американской прессе
десятки критических материалов относительно Солженицына.
Янов производит чрезвычайно благоприятное впечатление. Он - учтив,
элегантен, имеет слабость к белым пиджакам. У него детские ресницы и
спортивная фигура.
По утрам он бегает трусцой. Даже - находясь в командировке. Даже -наутро
после банкета в ресторане "Моне"...
Янов прочитал свой доклад. Он проделал это с воодушевлением. В состоянии
громадного душевного подъема. Солженицын отсутствовал.
Мне трудно дать оценку соображениям Янова. Для этого я недостаточно
компетентен. Тем более воздержусь от критики идей Солженицына.
Я хотел бы поделиться не мыслями, а ощущениями. Вернее - единственным
ощущением.
Реальная дискуссия между Солженицыным и Яновым - невозможна. Поскольку
они говорят на разных языках.
Дело не в том, что Солженицын - русский патриот, христианин, консерватор,
изгнанник.
И не в том, что Янов - добровольно эмигрировавший еврей, агностик,
либерал.
Пропасть между ними значительно шире.
Представьте себе такой диалог. Некто утверждает:
- Мне кажется, Чехов выше Довлатова!
А в ответ раздается:
--Неправда. Довлатов значительно выше. Его рост - шесть футов и четыре
дюйма...
Оба правы. Хоть и говорят на разных языках... Ромашка, например, для
крестьянина - сорняк, а для влюбленного - талмуд.
Солженицын - гениальный художник, взывающий к человеческому сердцу. Янов
- блестящий ученый, апеллирующий к здравому смыслу... Попытайтесь вообразить
Солженицына, бегущего трусцой. Да еще - после банкета в ресторане "Моне"...
СВЯЩЕННЫЙ БЕСПОРЯДОК
В ходе конференции определились три дискуссионных поля.
"Континент" и другие печатные органы.
Бывшие члены Союза писателей и несоюзная молодежь.
Новаторы и архаисты.
В каждом отдельном случае царила невероятная путаница.
Комментировать журнальную междоусобицу - бессмысленно. Слава Богу,
органов достаточно. Полемистов хватает. Читатели оценят, вникнут,
разберутся...
Мотивы второго дискуссионного тура - из области психологии.
Аксенов и Гладилин были знаменитыми советскими писателями. Хорошо
зарабатывали. Блистали в лучах народной славы. Приехали на Запад. Тут же
сбежались корреспонденты, агенты престижных издательств. Распахнулись двери
университетских аудиторий...
А мы? Там изнемогали в безвестности. И тут последний хрен без соли
доедаем!
Так где же справедливость?
Справедливость имеется.
Бродский опубликовал в Союзе четыре стихотворения. Высылался как
тунеядец. Бедствовал невообразимо. Лично я раза три покупал ему анальгин...
А здесь? Профессор, гений, баловень фортуны!..
Соколова перевели на шесть языков. Кто его знал в Союзе?
Алешковский разрастается с невероятной быстротой.
Да и Лимонов не последний человек...
С новаторами и архаистами дело еще более запутанное. Казалось бы, если
постарше, то архаист. А молодые устремляются в творческий поиск.
Отчасти так и есть. Некрасову за шестьдесят, и работает он по старинке.
Боков модернист, и возраст у него для этого подходящий.
Но спрашивается, как быть с Аксеновым? Дело идет к пятидесяти - модерн
крепчает.
Лимонов юн, механика же у него вполне традиционная.
Мне кажется, так и должно быть.
Должна быть в литературе кошмарная, невероятная, фантасмагорическая
путаница!
ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО
Вероятно, я должен закончить примерно так:
- В ходе конференции появилось ощущение литературной среды, чувство
многообразного и противоречивого единства. Реальное представление о своих
возможностях...
Так и закончу.
Прощай, Калифорния! Прощай, город ангелов, хотя ангелов я что-то не
заметил.
Прощайте, старые друзья и новые знакомые.
Прощай, рыжая девушка, запретившая оглашать свое имя.
Прощай... Я чуть не сказал - прощай, литература!
Литература продолжается. И еще неизвестно, куда она тебя заведет...
- Мамаша! Мамаша! Чего это они все под зонтиками, как дикари?!
Соседский мальчик ездил летом отдыхать на Украину. Вернулся домой. Мы
- Выучил Украинский язык?
- Выучил.
- Скажи что-нибудь по-украински.
- Например, мерси.
Соседский мальчик:
- Из овощей я больше всего люблю пельмени...
Выносил я как-то мусорный бак. Замерз. Опрокинул его метра за три до
помойки. Минут через пятнадцать к нам явился дворник. Устроил скандал.
Выяснилось, что он по мусору легко устанавливает жильца и номер квартиры.
В любой работе есть место творчеству.
- Напечатали рассказ?
- Напечатали.
- Деньги получил?
- Получил.
- Хорошие?
- Хорошие. Но мало.
Гимн и позывные КГБ:
"Родина слышит, родина знает..."
Когда мой брат решил жениться, его отец сказал невесте:
- Кира! Хочешь, чтобы я тебя любил и уважал? В дом меня не приглашай. И
сама ко мне в гости не приходи.
Отец моего двоюродного брата говорил:
- За Борю я относительно спокоен, лишь когда его держат в тюрьме!
Брат спросил меня: - Ты пишешь роман?
- Пишу, - ответил я.
- И я пишу, - сказал мой брат, - махнем не глядя?
Проснулись мы с братом у его знакомой. Накануне очень много выпили.
Состояние ужасающее.
Вижу, брат мой поднялся, умылся. Стоит у зеркала, причесывается.
Я говорю:
- Неужели ты хорошо себя чувствуешь?
- Я себя ужасно чувствую.
- Но ты прихорашиваешься!
- Я не прихорашиваюсь, - ответил мой брат. - Я совсем не прихорашиваюсь.
Я себя... мумифицирую.
Жена моего брата говорила:
- Боря в ужасном положении. Оба вы пьяницы. Но твое положение лучше. Ты
можешь день пить. Три дня. Неделю. Затем ты месяц не пьешь. Занимаешься
делами, пишешь. У Бори все по-другому. Он пьет ежедневно, и, кроме того, у
него бывают запои.
Диссидентский указ:
"В целях усиления нашей диссидентской бдительности именовать журнал
"Континент" - журналом "КонтинГент"!"
Хорошо бы начать свою пьесу так. Ведущий произносит:
- Был ясный, теплый, солнечный...
Пауза.
- Предпоследний день...
И наконец, отчетливо:
- Помпеи!
Атмосфера, как в приемной у дантиста.
Я болел три дня, и это прекрасно отразилось на моем здоровье.
Убийца пожелал остаться неизвестным.
- Как вас постричь?
- Молча.
"Можно ли носом стирать карандашные записи?"
Выпил накануне. Ощущение - как будто проглотил заячью шапку с ушами.
В советских газетах только опечатки правдивы.
"Гавнокомандующий". "Большевистская каторга" (вместо "когорта").
"Коммунисты осуждают решение партии" (вместо - "обсуждают"). И так далее.
У Ахматовой как-то вышел сборник. Миша Юпп повстречал ее и говорит:
- Недавно прочел вашу книгу.
Затем добавил:
Многое понравилось.
Это "многое понравилось" Ахматова, говорят, вспоминала до смерти.
Моя жена говорит:
- Комплексы есть у всех. Ты не исключение. У тебя комплекс моей
неполноценности.
Как известно, Лаврентию Берии поставляли на дом миловидных
старшеклассниц. Затем его шофер вручал очередной жертве букет цветов. И
отвозил ее домой. Такова была установленная церемония. Вдруг одна из девиц
проявила строптивость. Она стала вырываться, царапаться. Короче, устояла и
не поддалась обаянию министра внутренних дел. Берия сказал ей:
- Можешь уходить.
Барышня спустилась вниз по лестнице. Шофер, не ожидая такого поворота
событий, вручил ей заготовленный букет. Девица, чуть успокоившись,
обратилась к стоящему на балконе министру:
- Ну вот, Лаврентий Павлович! Ваш шофер оказался любезнее вас. Он подарил
мне букет цветов.
Берия усмехнулся и вяло произнес:
- Ты ошибаешься. Это не букет. Это - венок.
Хармс говорил:
- Телефон у меня простой - 32-08. Запоминается легко: тридцать два зуба и
восемь пальцев.
Дело было на лекции профессора Макогоненко. Саша Фомушкин увидел, что
Макогоненко принимает таблетку. Он взглянул на профессора с жалостью и
говорит:
- Георгий Пантелеймонович, а вдруг они не тают? Вдруг они так и лежат на
дне желудка? Год, два, три, а кучка все растет, растет...
Профессору стало дурно.
Расположились мы с Фомушкиным на площади Искусств. Около бронзового
Пушкина толпилась группа азиатов. Они были в халатах, тюбетейках. Что-то
обсуждали, жестикулировали. Фомушкин взглянул и говорит:
- Приедут к себе на юг, знакомым хвастать будут: "Ильича видели!"
Пришел однажды к Бродскому с фокстерьершей Глашей. Он назначил мне
свидание в 10.00. На пороге Иосиф сказал:
- Вы явились ровно к десяти, что нормально. А вот как умудрилась собачка
не опоздать?!
Сидели мы как-то втроем - Рейн, Бродский и я. Рейн, между прочим, сказал:
- Точность - это великая сила. Педантической точностью славились Зощенко,
Блок, Заболоцкий. При нашей единственной встрече Заболоцкий сказал мне:
"Женя, знаете, чем я победил советскую власть? Я победил ее своей
точностью!"
Бродский перебил его:
- Это в том смысле, что просидел шестнадцать лет от звонка до звонка?!
Сидел у меня Веселов, бывший летчик. Темпераментно рассказывал об
авиации. В частности, он говорил:
- Самолеты преодолевают верхнюю облачность... Ласточки попадают в
сопла... Самолеты падают... Гибнут люди... Ласточки попадают в сопла...
Глохнут моторы... Самолеты разбиваются... Гибнут люди...
А напротив сидел поэт Евгений Рейн.
- Самолеты разбиваются, - продолжал Веселов, - гибнут люди...
- А ласточки что - выживают?! - обиженно крикнул Рейн.
Как-то пили мы с Иваном Федоровичем. Было много водки и портвейна. Иван
Федорович благодарно возбудился. И ласково спросил поэта Рейна:
- Вы какой, извиняюсь, будете нации?
- Еврейской, - ответил Рейн, - а вы, пардон, какой нации будете?
Иван Федорович дружелюбно ответил:
- А я буду русской... еврейской нации.
Женя Рейн оказался в Москве. Поселился в чьей-то отдельной квартире.
Пригласил молодую женщину в гости. Сказал:
- У меня есть бутылка водки и 400 гр. сервелата.
Женщина обещала зайти. Спросила адрес. Рейн продиктовал и добавил:
- Я тебя увижу из окна.
Стал взволнованно ждать. Молодая женщина направилась к нему. Повстречала
Сергея Вольфа. "Пойдем, - говорит ему, - со мной. У Рейна есть бутылка водки
и 400 гр. сервелата". Пошли.
Рейн увидел их в окно. Страшно рассердился. Бросился к столу. Выпил
бутылку спиртного. Съел 400 гр. твердокопченой колбасы. Это он успел
сделать, пока гости ехали в лифте.
У Игоря Ефимова была вечеринка. Собралось 15 человек гостей. Неожиданно в
комнату зашла дочь Ефимовых - семилетняя Лена. Рейн сказал:
- Вот кого мне жаль, так это Леночку. Ей когда-то нужно будет ухаживать
за пятнадцатью могилами.
В детскую редакцию зашел поэт Семен Ботвинник. Рассказал, как он
познакомился с нетребовательной дамой. Досадовал, что не воспользовался
противозачаточным средством.
Оставил первомайские стихи. Финал их такой:
"...Адмиралтейская игла
Сегодня, дети, без чехла!..."
Как вы думаете, это - подсознание?
Хрущев принимал литераторов в Кремле. Он выпил и стал многословным. В
частности, он сказал:
- Недавно была свадьба в дому товарища Полянского. Молодым подарили
абстрактную картину. Я такого искусства не понимаю...
Затем он сказал:
- Как уже говорилось, в доме товарища Полянского была недавно свадьба.
Все танцевали этот... как его?... Шейк. По-моему, это ужас...
Наконец он сказал:
- Как вы знаете, товарищ Полянский недавно сына женил. И на свадьбу
явились эти... как их там?.. Барды. Пели что-то совершенно невозможное...
Тут поднялась Ольга Берггольц и громко сказала:
- Никита Сергеевич! Нам уже ясно, что эта свадьба - крупнейший источник
познания жизни для вас!
Позвонили мне как-то из отдела критики "Звезды". Причем сама заведующая
Дудко:
- Сережа!
- Что вы не звоните?! Что вы не заходите?! Срочно пишите для нас
рецензию. С вашей остротой. С вашей наблюдательностью. С вашим блеском!
Захожу на следующий день в редакцию. Красивая немолодая женщина довольно
мрачно спрашивает:
- Что вам, собственно, надо?
- Да вот рецензию написать...
- Вы, что, критик?
- Нет.
- Вы думаете, рецензию может написать каждый?
Я удивился и пошел домой. Через три дня опять звонит:
- Сережа! Что же вы не появляетесь? Захожу в редакцию. Мрачный вопрос: -
Что вам угодно? Все это повторялось раз семь. Наконец я почувствовал, что
теряю рассудок. Зашел в отдел прозы к Титову. Спрашиваю его: что все это
значит?
- Когда ты заходишь? - спрашивает он. - В какие часы?
- Утром. Часов в одиннадцать.
- Ясно. А когда Дудко сама тебе звонит?
- Часа в два. А что?
- Все понятно. Ты являешься, когда она с похмелья - мрачная. А звонит
тебе Дудко после обеда. То есть уже будучи в форме. Ты попробуй зайди часа в
два.
Я зашел в два.
- А! - закричала Дудко. - Кого я вижу! Сейчас же пишите рецензию. С вашей
наблюдательностью! С вашей остротой...
После этого я лет десять сотрудничал в "Звезде". Однако раньше двух не
появлялся.
У поэта Шестинского была такая строчка:
"Она нахмурила свой узенький лобок..."
В Союзе писателей обсуждали роман Ефимова "Зрелища". Все было очень
серьезно. Затем неожиданно появился Ляленков и стал всем мешать. Он был
пьян. Наконец встал председатель Вахтин и говорит:
- Ляленков, перестаньте хулиганить! Если не перестанете, я должен буду
вас удалить.
Ляленков в ответ промычал:
- Если я не перестану, то и сам уйду.
Встретил я как-то поэта Шкляринского в импортной зимней куртке на меху. -
Шикарная, - говорю, - куртка.
- Да, - говорит Шкляринский, - это мне Виктор Соснора подарил. А я ему -
шестьдесят рублей.
Шкляринский работал в отделе пропаганды Лениздата. И довелось ему как-то
организовывать выставку книжной продукции. Выставка открылась. Является
представитель райкома и говорит:
- Что за безобразие?! Почему Ахматова на видном месте? Почему Кукушкин и
Заводчиков в тени?! Убрать! Переменить!..
- Я так был возмущен, - рассказывал Шкляринский, - до предела! Зашел,
понимаешь, в уборную. И не выходил оттуда до закрытия.
Прогуливались как-то раз Шкляринский с Дворкиным. Беседовали на
всевозможные темы. В том числе и о женщинах. Шкляринский в романтическом
духе. А Дворкин - с характерной прямотой.
Шкляринский не выдержал:
- Что это ты? Все - трахал, да трахал! Разве нельзя выразиться более
прилично?!
- Как?
- Допустим: "Он с ней был". Или: "Они сошлись..."
Прогуливаются дальше. Беседуют. Шкляринский спрашивает:
- Кстати, что за отношения у тебя с Ларисой М.?
- Я с ней был, - ответил Дворкин.
- В смысле - трахал?! - переспросил Шкляринский.
Это произошло в Ленинградском Театральном институте. Перед студентами
выступал знаменитый французский шансонье Жильбер Беко. Наконец выступление
закончилось. Ведущий обратился к студентам:
- Задавайте вопросы.
Все молчат.
- Задавайте вопросы артисту.
Молчание.
И тогда находившийся в зале поэт Еремин громко крикнул:
- Келе ре тиль? (Который час?)
Жильбер Беко посмотрел на часы и вежливо ответил:
- Половина шестого.
И не обиделся.
Генрих Сапгир, человек очень талантливый, называл себя "поэтом будущего".
Лев Халиф подарил ему свою книгу. Сделал такую надпись:
"Поэту будущего от поэта настоящего!"
Роман Симонова: "Мертвыми не рождаются".
Подходит ко мне в Доме творчества Александр Бек:
- Я слышал, вы приобрели роман "Иосиф и его братья" Томаса Манна?
- Да, - говорю, - однако сам еще не прочел.
- Дайте сначала мне. Я скоро уезжаю.
Я дал. Затем подходит Горышин:
- Дайте Томаса Манна почитать. Я возьму у Бека, ладно?
- Ладно.
Затем подходит Раевский. Затем Бартен. И так далее. Роман вернулся месяца
через три.
Я стал читать. Страницы (после 9-й) были не разрезаны. Трудная книга. Но
хорошая. Говорят.
Валерий Попов сочинил автошарж. Звучал он так:
"Жил-был Валера Попов. И была у Валеры невеста - юная зеленая гусеница. И
они каждый день гуляли по бульвару. А прохожие кричали им вслед:
- Какая чудесная пара! Ах, Валера Попов и его невеста - юная зеленая
гусеница!
Прошло много лет. Однажды Попов вышел на улицу без своей невесты - юной
зеленой гусеницы. Прохожие спросили его:
- Где же твоя невеста - юная зеленая гусеница?
И тогда Валера ответил:
- Опротивела!"
Губарев поспорил с Арьевым:
- Антисоветское произведение, - говорил он, - может быть талантливым. Но
может оказаться и бездарным. Бездарное произведение, если даже оно
антисоветское, все равно бездарное.
- Бездарное, но родное, - заметил Арьев.
Пришел к нам Арьев. Выпил лишнего. Курил, роняя пепел на брюки.
Мама сказала:
- Андрей, у тебя на ширинке пепел.
Арьев не растерялся:
- Где пепел, там и алмаз!
Арьев говорил:
- В нашу эпоху капитан Лебядкин стал бы майором.
Моя жена спросила Арьева:
- Андрей, я не пойму, ты куришь?
- Понимаешь, - сказал Андрей, - я закуриваю, только когда выпью. А
выпиваю я беспрерывно. Поэтому многие ошибочно думают, что я курю.
Чирсков принес в редакцию рукопись.
- Вот, - сказал он редактору, - моя новая повесть. Пожалуйста,
ознакомьтесь. Хотелось бы узнать ваше мнение. Может, надо что-то исправить,
переделать?
- Да,да, - задумчиво ответил редактор, - конечно. Переделайте, молодой
человек, переделайте.
И протянул Чирскову рукопись обратно.
Беломлинский говорил об Илье Дворкине:
- Илья разговаривает так, будто одновременно какает:
"Зд'оорово! Ст'аарик! К'аак дела? К'аак поживаешь?.."
Слышу от Инги Петкевич:
- Раньше я подозревала, что ты - агент КГБ.
- Но почему?
- Да как тебе сказать. Явишься, займешь пятерку - вовремя несешь обратно.
Странно, думаю, не иначе как подослали.
Однажды меня приняли за Куприна. Дело было так.
Выпил я лишнего. Сел тем не менее в автобус. Еду по делам.
Рядом сидела девушка. И вот я заговорил с ней. Просто чтобы уберечься от
распада. И тут автобус наш минует ресторан "Приморский", бывший "Чванова".
Я сказал:
- Любимый ресторан Куприна!
Девушка отодвинулась и говорит:
- Оно и видно, молодой человек. Оно и видно.
Лениздат напечатал книгу о войне. Под одной из фотоиллюстраций значилось:
"Личные вещи партизана Боснюка. Пуля из его черепа, а также гвоздь,
которым он ранил фашиста..."
Широко жил партизан Боснюк!
Встретил я однажды поэта Горбовского. Слышу:
- Со мной произошло несчастье. Оставил в такси рукавицы, шарф и пальто.
Ну, пальто мне дал Ося Бродский, шарф - Кушнер. А вот рукавиц до сих пор
нет.
Тут я вынул свои перчатки и говорю:
- Глеб, возьми.
Лестно оказаться в такой системе - Бродский, Кушнер, Горбовский и я.
На следующий день Горбовский пришел к Битову. Рассказал про утраченную
одежду. Кончил так:
- Ничего. Пальто мне дал Ося Бродский. Шарф - Кушнер. А перчатки - Миша
Барышников.
Горбовский, многодетный отец, рассказывал:
- Иду вечером домой. Смотрю - в грязи играют дети. Присмотрелся - мои.
Поэт Охапкин надумал жениться. Затем невесту выгнал. Мотивы:
- Она, понимаешь, медленно ходит, а главное - ежедневно жрет!
Битов и Цыбин поссорились в одной компании. Битов говорит:
- Я тебе, сволочь, морду набью!
Цыбин отвечает:
- Это исключено. Потому что я - толстовец. Если ты меня ударишь, я
подставлю другую щеку.
Гости слегка успокоились. Видят, что драка едва ли состоится. Вышли
курить на балкон.
Вдруг слышал грохот. Забегают в комнату. Видят - на полу лежит
окровавленный Битов. А толстовец Цыбин, сидя на Битове верхом, молотит
пудовыми кулаками.
В молодости Битов держался агрессивно. Особенно в нетрезвом состоянии.
Как-то раз он ударил Вознесенского.
Это был уже не первый случай такого рода. Битова привлекли к
товарищескому суду. Плохи были его дела.
И тогда Битов произнес речь. Он сказал:
- Выслушайте меня и примите объективное решение. Только сначала
выслушайте, как было дело. Я расскажу, как это случилось, и тогда вы поймете
меня. А следовательно - простите. Потому что я не виноват. И сейчас это всем
будет ясно. Главное, выслушайте, как было дело.
- Ну, и как было дело? - поинтересовались судьи.
- Дело было так. Захожу в "Континенталь". Стоит Андрей Вознесенский. А
теперь ответьте, - воскликнул Битов, - мог ли я не дать ему по физиономии?!
Явился раз Битов к Голявкину. Тот говорит:
- А, здравствуй, рад тебя видеть.
Затем вынимает из тайника "маленькую".
Битов раскрывает портфель и тоже достает "маленькую".
Голявкин молча прячет свою обратно в тайник.
Михаила Светлова я видел единственный раз. А именно - в буфете Союза
писателей на улице Воинова. Его окружала почтительная свита.
Светлов заказывал. Он достал из кармана сотню. То есть дореформенную,
внушительных размеров банкноту с изображением Кремля. Он разгладил ее,
подмигнул кому-то и говорит:
- Ну, что, друзья, пропьем ландшафт?
К Пановой зашел ее лечащий врач - Савелий Дембо. Она сказала мужу:
- Надо, чтобы Дембо выслушал заодно и тебя.
- Зачем, - отмахнулся Давид Яковлевич, - чего ради? С таким же успехом и
я могу его выслушать.
Вера Федоровна миролюбиво предложила:
- Ну, так и выслушайте друг друга.
Беседовали мы с Пановой.
- Конечно, - говорю, - я против антисемитизма. Но ключевые должности в
российском государстве имеют право занимать русские люди.
- Это и есть антисемитизм, - сказала Панова.
- ?
- То, что вы говорите, - это и есть антисемитизм. Ключевые должности в
российском государстве имеют право занимать ДОСТОЙНЫЕ люди.
Явились к Пановой гости на день рождения. Крупные чиновники Союза
писателей. Начальство.
Панова, обращаясь к мужу, сказала:
- Мне кажется, у нас душно.
- Обыкновенный советский воздух, дорогая!
Вечером, навязывая жене кислородную подушку, он твердил:
- Дыши, моя рыбка! Скоро у большевиков весь кислород иссякнет. Будет
кругом один углерод.
Был день рождения Веры Пановой. Гостей не приглашали. Собрались близкие
родственники и несколько человек обслуги. И я в том числе.
Происходило это за городом, в Доме творчества. Сидим, пьем чай. Атмосфера
мрачноватая. Панова болеет.
Вдруг открывается дверь, заходит Федор Абрамов.
- Ой! - говорит. - Как неудобно. У вас тут сборище, а я без
приглашения...
Панова говорит:
- Ну, что вы, Федя! Все мы очень рады. Сегодня день моего рождения.
Присаживайтесь, гостем будете.
- Ой! - еще больше всполошился Абрамов. - День рождения! А я и не знал! И
вот без подарка явился...
Панова:
- Какое это имеет значение?! Садитесь, я очень рада.
Абрамов сел, немного выпил, закусил, разгорячился. Снова выпил. Но водка
быстро кончилась.
А мы, значит пьем чай с тортом. Абрамов начинает томиться. Потом вдруг
говорит:
- Шел час назад мимо гастронома. Возьму, думаю, бутылку "Столичной".
Как-никак у Веры Федоровны день рождения...
...Закладка в соц.сетях
