Жанр: Драма
Житейские истории
...али - можно!
Им разрешили показать весь свой ум, весь талант, всю меру безопасной
обьекривности.
[ЛД: цф.Разин]
Урбан написал справедливую рецензию. Написал ее так, будто моя книга уже
вышла. И лежит на прилавке. И вокруг лежат еще более замечательные
сочинения, на которые я должен равняться.
То есть Урбан написал рецензию как страстный борец за вечные истины.
[...]
Урбан страшно оживился:
- Знаете, интересная рукопись побуждает к высоким требованиям.
А бездарная - наоборот...
Ясно, думаю. Бездарная рукопись побуждает к низким требованиям.
В силу этих требований ее надо одобрить, издать. Интересная — побуждает
к высоким требованиям. С высоты этих требований ее надлежит уничтожить.
На досуге я пытался уяснить, кто же имеет реальные шансы опубликоваться.
Выявил семь категорий: 1. Знаменитый автор, видный литературный чиновник,
само имя которого является пропуском. (Шансы - сто процентов).
2. Рядовой официальный профессионал, личный друг Сахарнова. (Шансы - семь
из десяти).
3. Чиновник параллельного ведомства, с которым необходимо жить дружно.
(Пять из десяти).
4. Неизвестный автор, чудом создавший произведение, одновременно
талантливое и конъюнктурное. (Четыре из десяти).
5. Неизвестный автор, создавший бездарное конъюнктурное произведение (Три
из десяти).
6. Прост талантливый автор. (Шансы близки к нулю). Случай почти
уникальный. Чреват обкомовскими санкциями.)
7. Бездарный автор, при этом еще и далекий от конъюнктуры. (Этот вариант
я не рассматриваю. Шансы здесь измеряются отрицательными величинами.)
Вот и закончена книга, плохая, хорошая... Дерево не может быть плохим или
хорошим. Расти, моя корявая сосенка!
Собрали около тысячи фактов загадочного поведения властей. Заложили данне
в кибернетическую машину. Попросили ее дать оценку случившемуся. Машина
вывела заключение: намеренный алогизм.
Коренных жителей мы называем иностранцами.
Лишь немногие действовали разумно, то есть - постигали английский,
учились водить машину.
Излюбленным нашим занятием было - ругать американцев. Американцы наивные,
черствые, бессердечные. Дружить с американцами невозможно. Водку пьют
микроскопическими дозами.
Потом с еще большим трагизмом редактор добавил:
- И все же, не падайте духом! Религиозное возрождение ширится!
Волна протестов нарастает! Советская идеология мертва! Тоталитаризм
обречен!..
Казалось бы, редактор говорил нормальные вещи. Однако слушать его
почему-то не хотелось...
Редактору было за восемьдесят. Маленький, толстый, подвижный, он
напоминал безмерно истаскавшегося гимназиста.
Пережив знаменитых сверстников, Боголюбов автоматически возвысился. Около
четырёхсот некрологов было подписано его фамилией. Он стал чуть ли не
единственным живым бытописателем довоенной эпохи.
В его мемуарах снисходительно упоминались - Набоков, Бунин, Рахманинов,
Шагал. Они представали заурядными, симпатичными, чуточку назойливыми людьми.
Например, Боголюбов писал:
"...Глубокой ночью мне позвонил Иван Бунин..."
Или:
"... В эту бильярдную меня затащил Набоков..."
Или:
"...Боясь обидеть Рахманинова, я все-таки зашел на его концерт..."
Выходило, что знаменитости настойчиво преследовали Боголюбова. Хотя
почему-то в своих мемуарах его не упомянули.
Дома все было очень просто. Там был обком, который все знал.
Недаром он первый стал курить сигары. А главное, раньше других перестал
носить одежду из кожезаменителя...
Наша организация левых маоистов значительно дальше от центра.
Наша эмиграция условно делится на три потока. Даже на четыре:
политический, экономический, художественный и авантюрный.
Если дать творческую свободу петуху, он все равно будет кукарекать.
А футбол и хоккей заменяют советским людям религию и культуру. По части
эмоционального воздействия у хоккея единственный соперник - алкоголь.
- Еврейская газета на русском языке для беженцев из Союза. Цель такой
газеты - приблизить читателей к еврейскому Богу и сионисцким традициям.
Я попытался возразить:
- Нельзя ли использовать более общую формулировку? Например, "газета
третьей эмиграции"?
[...] Советские евреи не очень религиозны. Большая часть еврейской
интеллигенции воспитана на русской литературе.
- Вы просто идиоты! Человек готов вам помочь. Он хочет, чтобы газета была
еврейской. Вам жалко? [...] В конце концов, большинство из нас действительно
евреи... А главное, иначе денег не получим...
Выяснилось, что легенды о нас распускает "Слово и дело".
Боголюбов в разговоре с посетителями делал таинственные намеки.
Шестьдесят лет "Слово и дело" властвовало над умами читателей. Шестьдесят
лет прославляло монархию. Шестьдесят лет пользовалось языком Ломоносова,
Державина и Марлинского. Шестьдесят лет ожидало мифического религиозного
возрождения.
Эти люди не знали главного. Они не знали, что старая Россия давно
погибла. Что коммунизм есть результат длительного биологического отбора. Что
советская власть - не форма правления, а образ жизни многомиллионного
государства. Что религиозное возрождение затронуло пятьсот интеллигентов
Москвы, Ленинграда и Киева.
Деньги, скажем, у меня быстро кончаются, одиночество - никогда...
А девушка все молчала. Пока я о чем-то не спросил. Пока не сказал чего-то
лишнего... Бывает, знаете, сидишь на перилах, тихонько раскачиваясь. Лишний
миллиметр, и центр тяжести уже где-то позади. Еще секунда, и окунешься в
пустоту. Тут важно немедленно остановиться. И я остановился.
Не так обидно, когда блондинка исчезает с хорошим человеком. Но сейчас-то
мы в Америке. Кругом свобода, а мы за решеткой. За решеткой своей
отвратительной нетерпимости...
И Боголюбов не выдержал. Он написал большую редакционную статью "Доколе?"
Есть свойство, по которому можно раз и навсегда отличить благородного
человека. Благородный человек воспринимает любое несчастье как расплату за
собственные грехи. Он винит лишь себя, какое бы горе его не постигло.
Если изменила любимая, благородный человек говорит:
- Я был невнимателен и груб. Подавлял ее индивидуальность.
Не замечал ее проблем. Оскорблял ее чувства. Я сам толкнул ее на этот
шаг.
Если друг оказался предателем, благородный человек говорит: - Я раздражал
его своим мнимым превосходством. Затевал его амбиции. Я сам его вынудил к
предательству...
Нас смешат инфантильне проекты реорганизации тоталитарного общества.
Потешают иллюзии религиозного возрождения.
Заказы мы надеялись получать у русских издателей. Например, у Карла
Проффера в "Ардисе".
Первый русский издатель на Западе вам скажет:
- Ты не обладаешь достаточной известностью. Ты не Солженицын и не
Бродский. Твоя книга не сулит мне барышей. Хочешь, я издам ее за твои
собственные деньги.
Американский юноша стреляет в президента, чтобы обратить на себя внимание
малознакомой женщины.
[ЛД: Герострат]
АРИЭЛЬ
© Сергей Довлатов
Писатель снял дачу. Занял четвертое бангало в южном ряду. Будучи
человеком необщительным, разместился между двумя еврейскими семьями.
Нуждаясь в тишине, снял дом около железнодорожного разъезда. Звали его
Григорий Борисович Кошиц.
Шло лето. Русская колония вела привычный образ жизни. Мужья приезжали на
выходные. Сразу же надевали тренировочные костюмы и бейсбольные шапочки.
Жены целую неделю разгуливали в купальниках и открытых платьях. Голые дети
играли на песке у воды.
Мужчины купались, загорали, ловили рыбу. Женщины ездили в машинах за
покупками. Они присматривали за маленькими и готовили еду. По вечерам они
говорили:
- Чего-то хочется. Сама не знаю чего...
Григорий Борисович держался замкнуто. Загорать и купаться он не любил.
Когда его приглашали ловить рыбу, отказывался:
- Увы, я не Хемингуэй. И даже не Аксаков...
- Ну и тип, - говорили соседи.
- Слов много знает...
Целыми днями писатель работал. Из его распахнутогоокна доносился стук
пишущей машинки.
Повторяю, был он человеком неразговорчивым и замкнутым. Между тем справа
от него жили Касперовичи. Слева - Мишкевицеры. В обеих семьях подрастали
дети. У Касперовичей их было четверо. У Мишкевицеров - трое, да еще
восьмилетний племянник Ариэль.
В колонии было шумно. Дети бегали, кричали, стреляли из водяных
пистолетов. Кто-то из них вечно плакал.
Если дети не ладили между собой, за них вступались родители. Ругаясь, они
переходили на английский:
- Факал я тебя, Марат!
- А я, Владлен - тебя, о кей?!.
По вечерам чуть ли не у каждого бангало дымились жаровни. На полную
мощность были включены транзисторы. Дачники ходили по территории с бутылками
в руках. В траве белели пластиковые стаканы.
Если шум становился невыносимым, писатель кричал из окна:
- Тише! Тише! Вы разбудите комаров!..
Как-то раз Григорий Борисович отправился за покупками. Лавка находилась в
пяти минутах от колонии. Так что не было его около получаса.
За это время случилось вот что. Дети, играя, забежали в четвертое
бангало. Сорвали занавеску. Опрокинули банку с настурциями. Разбросали
бумаги.
Писатель вернулся. Через минуту выскочил из дома разъяренный. Он кричал
соседям:
- Я буду жаловаться!.. Мои бумаги!.. Есть закон о неприкосновенности
жилища!
И после этого:
- Как я завидую Генри Торо!..
- Типичный крейзи, - говорили соседи.
- У него, видите ли, ценные бумаги!
- Ценные бумаги! Я вас умоляю, Роза, не смешите меня! - А главное - Торой
укоряет. Мол, не по-божески живете...
Писатель стал еще более хмурым и неразговорчивым. Уходя, вешал на дверь
замок. Новые шторы в комнате были опущены до самого подоконника.
По выходным дням колония становилась многолюдной. Приезжали отцы
семейств, знакомые, родственники. У писателя, видимо, родственников не было,
да и знакомых тоже. Лишь однажды его навестил молодой американец с
кинокамерой.
Шел август. Дни стояли мучительно жаркие. Только вечерами бывало
прохладно.
Днем вся колония уходила на озеро. Писатель оставался дома. Иногда он
прогуливался вдоль дороги.
Помню, было солнечное, теплое утро. Колония опустела. Григорий Борисович
вынес стул на крыльцо. На коленях он держал пишущую машинку.
И вдруг он заметил мальчика. В полном одиночестве тот сидел на бревне. У
ног его валялись разноцветные пластмассовые игрушки. Мальчик сидел
неподвижно. Услышав стук пишущей машинки, не обернулся.
Все это продолжалось около десяти минут. Легкое синеватое облако за это
время переместилось к югу. Тень от платана чуть сдвинулась влево.
Писатель наконец сказал:
- Эй, мизерабль! Кто ты? Как тебя зовут?
- Меня? Я - Арик.
- В смысле - Арон? Или Аркадий?
- Ариэль, - был ответ.
- Где же крылья твои, Ариэль? - спросил писатель.
- Нету, - коротко и без удивления ответил мальчик, а тебя?
- Не понял, что - тебя?
- А как тебя зовут?
- Меня зовут Григорий Борисович. И крыльев у меня, признаться, тоже
нет...
С озера долетали крики и шум моторных лодок.
Писатель спрашивает:
- Ты что здесь делаешь? И почему - один?
Ариэль:
- Я был на озере, но Анджелочка сказала: "Убирайся". - Это почему же?
Мальчик ответил с готовностью и почти хвастливо:
- Да потому что у меня вши. Вот почему.
- Ты уверен? - писатель шагнул к нему, оставив машинку.
- Уверен. Мама сказала - кошмар. Помыла меня керосином. Мы за ним
специально съездили в Рамсдейл. Хочешь мою голову понюхать?
- Не откажусь. Премного благодарен.
- Только осторожно. Они ведь могут и на тебя перепрыгнуть.
Писатель ощутил запах керосина. Вспомнил послевоенное детство. Лето на
даче в Тарховке. Гудки паровоза "ФД". Поджаренные на керосинке оладьи...
Ариэль сказал:
- Вот поэтому я не могу играть с детьми.
- А ты их видел? - спросил писатель.
- Кого?
- Кого. Да вшей. Что ты знаешь о них?
- Ничего. Они слишком маленькие. Их почти не видно. - А для чего,
по-твоему, существует микроскоп?
- Как это - микроскоп?
- Такой прибор, который все на свете увеличивает. Через него можно
разглядывать вшей целыми днями. Жаль, что я оставил его в Нью-Йорке.
- Значит, ты их видел?
- Еще бы. Я же говорю - целыми днями разглядывал, оторваться не мог.
- Ну и как?
- Впечатление, доложу тебе, самое благоприятное. Это крошечные, тихие,
хорошо воспитанные букашки. У них большие синие глаза. Они не шумят. Не
повышают голоса. А главное, каждый из них занимается своим делом.
- Да, но они кусаются.
- Иногда. Когда их выводят из равновесия. Что называется, в порядке
самозащиты...
Ариэль, затаив дыхание, слушал. Григорий Борисович рассказывал ему о
маленькой процветающей стране. Пока не раздался крик:
- Арик! Ты где? Кура стынет...
- Мама, - с легкой досадой произнес Ариэль.
И затем:
- Я еще погуляю.
В ответ раздалось:
- Арик! Если мама сказала - ноу, то это значит - ноу! - Кура стынет, -
грустно повторил мальчик.
- В такую жару, - удивился Григорий Борисович, - странно... Ей можно
только позавидовать.
- Ну, я пойду.
Это Ариэль говорит. Писатель в ответ:
- Давай, брат. Заходи, если будет время...
Мальчик убежал, забыв игрушки. Писатель взошел на крыльцо. Водрузил на
колени пишущую машинку. Увидел чистый лист бумаги. Привычный страх охватил
его.
ИГРУШКА
© Сергей Довлатов
- Дядя Гриша! Вам нужна машина?!
Он вздрогнул. Когда его неожиданно окликали, писатель вздрагивал. Это
началось давно, еще с армейских лет, когда писатель был охранником в
Мордовии.
- Дядя Гриша!
Григорий Борисович с досадой и облегчением прервал работу. Вышел на
крыльцо.
- Это я - Ариэль. Я машину принес...
Действие происходило в летней русской колонии чуть западнее Монтиселло.
Ариэль был племянником Мишкевицеров. Писатель жил от них в двадцати
метрах, ближе к железнодорожной линии. Еще левее жили Касперовичи.
- Вы спрашивали про машину. Я наигрался. Ваша очередь.
- А, - сказал писатель, - наконец-то...
Разговор этот начался еще вчера. Григорий Борисович заметил машину, с
жужжанием катившуюся по траве. Следом шел Ариэль. В руках у него была черная
продолговатая коробочка.
Писатель счел нужным заметить:
- Однако...
Что означало, например - додумаются же люди!..
И вот явился Арик.
- Хотите поиграть?
- Еще бы.
- Тогда смотрите.
В спешке Ариэль начал заикаться. При этом речь его звучала с какой-то
дополнительной отчетливостью.
- Вот смотрите. Так включается. Так выключается. Так вправо. Так влево. А
так, значит - прямо. Поняли? Учтите - заднего хода нет.
- Как всегда, - реагировал писатель.
Ариэль убежал.
Григорий Борисович тронул пластмассовый рычажок. Машина с жужжанием
покатила вдоль газона. Из-под нее вылетали мелкие камешки. Писатель сделал
неосторожное движение. Машина резко повернула в сторону. Левое крыло ее
уперлось в стену.
Писатель выключил мотор. Затем сказал: "Фантастика", - и удалился.
Коробочку оставил на подоконнике. Рядом, возле кривоватой дачной лампы,
ожидали его сенсационные мемуары Яновского.
Затем был телефонный звонок из Нью-Йорка. Приходила Фаина жаловаться на
мужа. Звучала по карманному радио Ленинградская симфония Шостаковича. Вслед
за Шостаковичем явился Мишкевицер. Интересовался погодой на завтра.
Ариэль появился вечером, когда уже стемнело:
- Поиграли?
- Конечно, - сказал писатель, - увлекся. Все дела забросил...
- А где машина?
Машины не было. Коробочка лежала на подоконнике. - Странно, - удивился
писатель, - может, дети взяли? - Не беспокойтесь, - сказал Ариэль, - я
найду.
- Спроси у Левушки. Или у Буси...
- Не беспокойтесь...
Наутро мальчик появился снова.
- Ну как дела? - спросил писатель.
Он не выспался. Пил среди ночи кофе.
- Они не брали.
- Ты о чем? - спросил Григорий Борисович. - Ах, да... - Они не знают, где
машина.
- Так. Куда же она могла подеваться?
Ариэль задумался, потом сказал:
- А вы под домом смотрели?
- Нет. - Наверное, она под домом.
Григорий Борисович тяжело опустился на колени. Припал к сыроватой земле.
Вдыхая болотный запах, протиснулся между двумя гнилыми столбами.
- Фонарик принести?
- Давай.
Под домом обнаружились лыжи, железная решетка, мяч и корпус гитары без
струн. Машины не было.
Писатель оглядел свои испачканные брюки.
- Что-то фантастическое, - сказал он.
- Не беспокойтесь, - утешил его Ариэль, - подумаешь. Мне дядя Леня новую
купит. У него знаете сколько долларов.
- Сколько? - вдруг заинтересовался Григорий Борисович.
- Очень много. Думаю, больше ста.
И затем:
- Вы под кроватью не смотрели?
- Я посмотрю, - сказал Григорий Борисович.
Писатель отодвинул кровать. Заглянул в кладовку. Порылся в ящиках стола.
- Я завтра приду, - сказал Ариэль.
С этого дня началась ежедневная пытка. Рано утром к нему заходил Ариэль:
- Я только хотел спросить насчет машины.
- Как сквозь землю провалилась, - жаловался писатель.
- Ничего, я вечером зайду.
В конце недели Григорий Борисович принял решение. Дневным автобусом
поехал в Монтиселло. Зашел в игрушечный магазин Плейленд. Выбрал машину за
сорок шесть долларов. Вернулся. Разыскал Ариэля и вручил ему большую,
довольно тяжелую коробку.
- Играй, - сказал он.
Мальчик смутился.
- Зачем? - говорил он, срывая пластиковую ленту. - Не беспокойтесь. Она
найдется...
А потом:
- К тому же это, в общем, другая машина. Капот не открывается.
- Капот? - переспросил Григорий Борисович. - А я и не заметил. Колеса,
думаю, на месте... Дверцы, руль...
- Это не та машина, - весело сказал Ариэль.
И положил ее в коробку. Поролоновые крепления вставил. Ленту приклеил на
старое место.
- Может, сойдет? - упавшим голосом выговорил писатель.
- Вы не беспокойтесь. Подумаешь, машина. У меня их штук двадцать пять.
Правда, у той был капот. И фары.
- У этой тоже фары.
- У той были никелированные... Она найдется. Вы на кухне смотрели?
- Смотрел.
- А за плитой?
- За плитой еще не смотрел.
- Может, она там?
Григорий Борисович вынул из стола рейсшину. Долго водил ею за газовой
плитой. Выкатил оттуда россыпь дряни, напоминавшей экскременты.
- Не густо, - сказал писатель.
- Найдется, - в который раз повторил Ариэль...
Короче, лето превратилось в ад. Ариэль появлялся, как тень отца в
"Гамлете". Ужасом веяло на писателя от его слов:
- Не беспокойтесь. Она найдется.
Писателю снились автомашины. Они съезжались к нему, беспомощному -черные,
громадные. Капоты их были угрожающе подняты. Никелированные фары сверкали.
Писатель обратился к Мишкевицеру. Тот сказал:
- Да бросьте. Подумаешь, машина. У него их целый автопарк. Найдется... Вы
на чердаке смотрели?
- Нет у меня чердака, - сказал писатель.
Он почувствовал, что близок к нервному срыву. Забросил все свои дела.
Позвонил в Нью-Йорк литературному агенту Гордону Брукмайеру. - Помнишь,
Горди, ты хотел отдать мне свой автомобиль? - Бери. Он только даром место
занимает.
- Какая марка?
- "Бьюик-ригал", восемьдесят первого года. Что называется, в рабочем
состоянии. Для новичка в самый раз.
- Фары никелированные?
- Вроде бы.
- Капот поднимается?
- Как это? Зачем ему подниматься?
- Не поднимается капот?
- Поднимается, когда надо.
- Ну, слава Богу...
- Радуйся, мизерабль, - сказал Ариэлю писатель, - ликуй. В четверг тебе
пригонят настоящую машину.
- Новую?
- Почти. "Бьюик" восемьдесят первого года.
- Знаю, - сказал Ариэль, - всего шесть цилиндров. К тому же я еще
маленький. А когда вырасту, дядя Леня подарит мне новенькую "Тойоту"...
Писатель удалился, сгорбившись, жестикулируя и беззвучно шевеля губами. А
потом все разъяснилось. Машину утащил хозяйский пес Дунай. Она поблескивала
в глубине его невзрачной будки, как сокровище. Когда хозяин вытащил машину,
на боках ее обнаружились глубокие следы зубов.
Теперь писатель часто видел Ариэля около собачьей конуры. Мальчик
приближался к Дунаю, беседовал с ним. Что-то внушал ему настойчиво и мягко.
Дунай виновато скулил и припадал к земле. Задние лапы его судорожно
вздрагивали.
- Ничего, - издали шептал Григорий Борисович, - потерпи. Лето все равно
уже кончается.
ВИНОГРАД
© Сергей Довлатов
Проверка и вычитка текста - Справочная Служба Русского Языка
Единственный в моей жизни сексуальный шок я пережил на овощном комбинате
имени Тельмана. Я был тогда студентом первого курса ЛГУ. И нас, значит,
командировали в распоряжение дирекции этой самой плодоовощной базы. Или,
может, овощехранилища, не помню.
Было нас в группе человек пятнадцать. Всех распределили по бригадам.
Человека по три в каждую.
До этого мы получили инструкции. Представитель месткома сказал:
- Есть можете сколько угодно.
Мой однокурсник Лебедев поинтересовался:
- А выносить?
Нам пояснили:
- Выносить можно лишь то, что уже съедено...
Мы разошлись по бригадам. Я тут же получил задание. Бригадир сказал мне:
- Пойди в четвертый холодильник. Запомни фамилию - Мищук. Забери оттуда
копии вчерашних накладных.
Я спросил:
- А где это - четвертый холодильник?
- За эстакадой.
- А где эстакада?
- Между пищеблоком и узкоколейкой.
Я хотел спросить: "А где узкоколейка?" - но передумал. Торопиться мне
было некуда. Найду.
Выяснилось, что комбинат занимает огромную территорию. К югу он тянулся
до станции Пискаревка. Северная его граница проходила вдоль безымянной реки.
Короче, я довольно быстро заблудился. Среди одинаковых кирпичных
пакгаузов бродили люди. Я спрашивал у некоторых - где четвертый холодильник?
Ответы звучали невнятно и рассеянно. Позднее я узнал, что на этой базе царит
тотальное государственное хищение в особо крупных размерах. Крали все. Все
без исключения. И потому у всех были такие отрешенные, задумчивые лица.
Фрукты уносили в карманах и за пазухой. В подвязанных снизу шароварах.
В футлярах от музыкальных инструментов. Набивали ими вместительные
учрежденческие портфели.
Более решительно действовали шоферы грузовиков. Порожняя машина заезжала
на базу. Ее загоняли на специальную платформу и взвешивали. На обратном пути
груженую машину взвешивали снова. Разницу заносили в накладные.
Что делали шоферы? Заезжали на комбинат. Взвешивались. Отгоняли машину в
сторону. Доставали из-под сиденья металлический брусок килограммов на
шестьдесят. Прятали его в овраге. И увозили с овощехранилища шестьдесят
килограммов лишнего груза.
Но и это все были мелочи. Основное хищение происходило на бумаге. В
тишине административно-хозяйственных помещений. В толще приходо-расходных
книг.
Все это я узнал позднее. А пока что бродил среди каких-то некрашеных
вагончиков.
День был облачный и влажный. Над горизонтом розовела широкая дымчатая
полоса. На траве около пожарного стенда лежали, как ветошь, четыре
беспризорные собаки.
Вдруг я услышал женский голос:
- Эй, раздолбай с Покровки! Помоги-ка!
"Раздолбай" явно относилось ко мне. Я хотел было пройти, не оглядываясь.
Вечно я реагирую на самые фантастические оклики. Причем с какой-то особенной
готовностью.
Тем не менее я огляделся. Увидел приоткрытую дверь сарая. Оттуда
выглядывала накрашенная девица.
- Ты, ты, - я услышал.
И затем:
- Помоги достать ящики с верхнего ряда.
Я зашел в сарай. Там было душно и полутемно. В тесном проходе между
нагромождениями ящиков с капустой работали женщины. Их было человек
двенадцать. И все они были голые. Вернее, полуголые, что еще страшнее.
Их голубые вигоневые штаны были наполнены огромными подвижными ягодицами.
Розовые лифчики с четкими швами являли напоказ овощное великолепие форм. Тем
более что некоторые из женщин предпочли обвязать лифчиками свои шальные
головы. Так что их плодово-ягодные украшения сверкали в душном мраке, как
ночные звезды.
Я почувствовал одновременно легкость и удушье. Парение и тяжесть. Как
будто плаваю в жидком свинце.
Я громко спросил: "В чем дело, товарищи?" И после этого лишился чувств.
Очнулся я на мягком ложе из гнилой капусты. Женщины поливали меня водой
из консервной банки с надписью "Тресковое филе". Мне захотелось провалиться
сквозь землю. То есть буквально сию же минуту, не вставая.
Женщины склонились надо мной. С полу их нагота выглядела еще более
устрашающе. Розовые лямки были натянуты до звона в ушах. Голубые штаны
топорщились внизу, как наволочки, полные сена. Одна из них с досадой
выговорила:
- Что это за фенькин номер? Масть пошла, а деньги кончились?
- Недолго музыка играла, - подхватила вторая, - недолго фрайер танцевал.
А третья нагнулась, выпрямилась и сообщила подругам:
- Девки, гляньте, бруки-то на молнии, как ридикюль...
Тут я понял, что надо бежать. Это были явные уголовницы. Может,
осужденные на пятнадцать суток за хулиганство. Или по указу от 14 декабря за
спекуляцию. Не знаю.
Я медленно встал на четвереньки. Поднялся, хватаясь за дверной косяк.
Сказал: "Мне что-то нехорошо", - и вышел.
Женщины высыпали из сарая. Одна кричала:
- Студент, не гони порожняк, возвращайся!
Другая:
- Оставь болтунчик Зоиньке на холодец!
Третья подавала голос:
- Уж лучше мне, с возвратом. Почтой вышлю. До востребования!
И лишь старуха в грязной белой юбке укоризненно произнесла:
- Бесстыжие вы девки, как я погляжу!
И затем, обращаясь ко мне:
- А ты не смущайся. Не будь чем кисель разливают. Будь чем кирзу
раздают!..
Я шел и повторял: "О, как жить дальше? Как жить дальше?.. Нельзя быть
девственником в мои годы! Где достать цианистого калия?!.."
На обратном пути я снова заблудился. Причем теперь уже окончательно.
Я миновал водонапорную башню. Спустился к берегу пруда. Оттуда вела
тропинка к эстакаде. Потом я обогнул двухэтажное серое здани
...Закладка в соц.сетях
