Жанр: Драма
Житейские истории
...е.
Больнично-кухонные запахи неслись из его распахнутых дверей. Я спросил у
какого-то парня:
- Что это?
Парень мне ответил:
- Пищеблок..
Через минуту я заметил в траве бурые рельсы узкоколейки. Прошел еще
метров тридцать. И тут я увидел моих однокурсников - Зайченко с Лебедевым.
Они шли в толпе работяг, предводительствуемые бригадиром. Заметив меня,
начали кричать:
- Вот он! Вот он!
Бригадир вяло поинтересовался:
- Где ты пропадал?
- Искал, - говорю, - четвертый холодильник.
- Нашел?
- Пока нет.
- Тогда пошли с нами. - А как же накладные?
- Какие накладные?
- Которые я должен был забрать у Мищука.
В этот момент бригадира остановила какая-то женщина с портфелем: -
Товарищ Мищук?
- Да, - ответил бригадир.
Я подумал - бред какой-то...
Женщина между тем вытащила из портфеля бюст Чайковского. Протянула
бригадиру голубоватую ведомость:
- Распишитесь. Это за второй квартал.
Бригадир расписался, взял Чайковского за шею, и мы направились дальше.
Около высокой платформы темнел железнодорожный состав. Платформа вела к
распахнутым дверям огромного склада. Около дверей прогуливался человек в
зеленой кепке с наушниками. Галифе его были заправлены в узкие и блестящие
яловые сапоги. Он резко повернулся к нам. Его нейлоновый плащ издал шелест
газетной страницы. Бригадир спросил его:
- Ты сопровождающий?
Вместо ответа человек пробормотал, хватаясь за голову:
- Бедный я, несчастный... Бедный я, несчастный...
Бригадир довольно резко прервал его:
- Сколько всего?
- По накладным - сто девяносто четыре тонны... Вай, горе мне...
- А сколько не хватает?
Восточный человек ответил:
- Совсем немного. Четыре тонны не хватает. Вернее, десять. Самое большее
- шестнадцать тонн не хватает.
Бригадир покачал головой:
- Артист ты, батя! Шестнадцать тонн глюкозы двинул! Когда же ты успел?
Гость объяснил:
- На всех станциях люди подходят. Наши советские люди. Уступи, говорят,
дорогой Бала, немного винограда. А у меня сердце доброе. Бери, говорю.
- Ну да, - кивнул бригадир, - и втюхиваешь им, значит, шестнадцать тонн
государственной собственности. И, как говорится, отнюдь не по безналичному
расчету.
Восточный человек опять схватился за голову:
- Знаю, что рыск! Знаю, что турма! Сэрдце доброе - отказать не могу.
Затем он наклонил голову и скорбно произнес:
- Слушай, бригадир! Нарисуй мне эти шестнадцать тонн. Век не забуду.
Щедро отблагодару тебя, джигит!
Бригадир неторопливо отозвался:
- Это в наших силах.
Последовал вопрос:
- Сколько?
Бригадир отвел человека в сторону. Потом они спорили из-за денег.
Бригадир рубил ладонью воздух. Так, будто делал из кавказца воображаемый
салат. Тот хватался за голову и бегал вдоль платформы.
Наконец бригадир вернулся и говорит:
- Этому аксакалу не хватает шестнадцать тонн. Придется их нарисовать,
ребятки. Мужик пока что жмется, хотя фактически он на крючке. Шестнадцать
тонн - это вилы...
Мой однокурсник Зайченко спросил:
- Что значит - нарисовать?
Бригадир ответил:
- Нарисовать - это сделать фокус.
- А что значит - вилы? - поинтересовался Лебедев.
- Вилы, - сказал бригадир, - это тюрьма.
И добавил:
- Чему только их в университете обучают?!
- Не тюрьма, - радостно поправил его грузчик с бородой, - а вышка. И
затем добавил, почти ликуя:
- У него же там государственное хищение в особо крупных размерах!
Кто-то из грузчиков вставил:
- Скромнее надо быть. Расхищай, но знай меру...
Бригадир поднял руку. Затем обратился непосредственно ко мне:
- Техника простая. Наблюдай, как действуют старшие товарищи. Что
называется, бери с коммунистов пример.
Мы выстроились цепочкой. Кавказец с шумом раздвинул двери пульмановского
вагона. На платформу был откинут трап.
Двое залезли в пульман. Они подавали нам сбитые из реек ящики. В них были
плотно уложены темно-синие гроздья.
На складе загорелась лампочка. Появилась кладовщица тетя Зина. В руках
она держала пухлую тетрадь, заломленную карандашом. Голова ее была обмотана
в жару тяжелой серой шалью. Дужки очков были связаны на затылке шпагатом.
Мы шли цепочкой. Ставили ящики на весы. Сооружали из них высокий штабель.
Затем кладовщица фиксировала вес и говорила: "Можно уносить".
А дальше происходило вот что. Мы брали ящики с весов. Огибали
подслеповатую тетю Зину. И затем снова клали ящики на весы. И снова обходили
вокруг кладовщицы. Проделав это раза три или четыре, мы уносили ящики в
дальний угол склада.
Не прошло и двадцати минут, как бригадир сказал:
- Две тонны есть...
Кавказец изредка заглядывал в дверной проем. Широко улыбаясь, он наблюдал
за происходящим. Затем опять прогуливался вдоль стены, напевая:
Я подару вам хризантему
И мою пэрвую любов...
Час спустя бригадир объявил:
- Кончай работу!
Мы вышли из холодильника. Бала раскрыл пачку "Казбека". Бригадир сказал
ему:
- Восемь тонн нарисовано. А теперь поговорим о любви. Так сколько?
- Я же сказал - четыреста.
- Обижаешь, дорогой!
- Я сказал - четыреста.
- Ладно, - усмехнулся бригадир, - посмотрим. Там видно будет...
Затем он вдруг подошел ко мне. Посмотрел на меня и спрашивает:
- Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины?
- Что такое? - не понял я.
- Сделай мне, - говорит, - такую любезность. Напомни содержание "Войны и
мира". Буквально в двух словах.
Тут я вконец растерялся. Все кругом сумасшедшие. Какой-то
непрекращающийся странный бред...
- В чем дело? - спрашиваю уже более резко. - Что такое?
Бригадир вдруг понизил голос:
- Доцент Мануйлов Виктор Андроникович жив еще?
- Жив, - отвечаю, - а что?
- А Макогоненко Георгий Пантелеймонович жив?
- Естественно.
- И Вялый Григорий Абрамович?
- Надеюсь.
- И профессор Серман?
- Да, а что?
- Я у него диплом защищал в шестьдесят первом году.
Я удивился:
- Вы что, университет кончали?
- Имею диплом с отличием.
- Так почему же вы здесь?
- А где же мне быть? Где же мне работать, по-твоему? В школе? Что я там
буду воровать, промокашки?! Устраиваясь на работу, ты должен прежде всего
задуматься: что, где и как? Что я смогу украсть? Где я смогу украсть? И как
я смогу украсть?.. Ты понял? Вот и хорошо. Все будет нормально. К вечеру
бабки появятся.
Я вздрогнул при слове "бабки". Бригадир пояснил;
- В смысле - деньги...
Затем он громко крикнул:
- Пошли молотить!
Мы приступили к работе. Теперь в холодильнике происходило нечто еще более
странное. Грузчики шли цепочкой от вагона. Один из четверых спешил к весам.
Остальные за спиной кладовщицы проносили ящики, не взвешивая.
Бала забеспокоился. Теперь он напевал другую, менее веселую песню:
Я несчастный Измаил,
На копейку бэдный,
Редко кушал, мало пил,
Оттого стал блэдный...
Его благосостояние таяло на глазах. Нарисованные восемь тонн стремительно
убывали.
Прошло минут тридцать. Бригадир сказал:
- Двух тонн как не бывало.
Через полчаса объявил:
- Еще две с половиной тонны возвращены социалистическому государству...
Бала не выдержал. Он пригласил бригадира на совещание. Но бригадир сказал:
- Говори открыто, при свидетелях.
Бала с трагической гримасой произнес:
- Ты говорил шестьсот? Рэж меня, я согласен!
- Ладно, - сказал бригадир, - пошли работать. Там видно будет...
Теперь мы снова действовали, как в начале. Ставили ящики на весы. Огибали
кладовщицу. Снова клали ящики на весы. Проделывали это три-четыре раза. И
лишь затем уносили ящики в склад.
Кавказец наш снова повеселел. С платформы опять доносилось:
Я подару вам хризантему
И мою пэрвую любов...
Прошло еще минут сорок. Бригадир остановил работу. Кладовщица вытащила
термос из-за пазухи. Мы вышли на платформу. Бала раскрыл еще одну пачку
"Казбека". Бригадир говорит:
- Десять тонн нарисовали.
И затем, обращаясь к восточному человеку
- Ты сказал - шестьсот?
- Я не сказал - шестьсот. Ты сказал - шестьсот. Ты взял меня за горло...
- Неважно, - сказал бригадир, - я передумал. Теперь я говорю -восемьсот.
Это тебе, батя, штраф за несговорчивость.
Глаза бригадира зло и угрожающе сузились. Восточный человек побагровел: -
Слушай, нет таких денег!
- Есть, - сказал бригадир.
И добавил:
- Пошли работать.
И мы снова проносили ящики, не взвешивая. Снова Бала мрачно напевал,
гуляя вдоль платформы:
Я несчастный Измаил,
На копейку бэдный...
Затем он не выдержал и сказал бригадиру:
- Рэж меня - я согласен: плачу восемьсот!
И опять мы по три раза клали ящики на весы. Снова бегали вокруг
кладовщицы. Снова Бала напевал:
Я подару вам хризантему...
И опять бригадир Мищук сказал ему:
- Я передумал, мы хотим тысячу.
И Бала хватался за голову. И шестнадцать тонн опять превращались в
девять. А потом - в четырнадцать. А после этого - в две с четвертью. А потом
опять наконец - в шестнадцать тонн.
И с платформы доносилось знакомое:
Я подару вам хризантему...
А еще через пять минут звучали уже другие и тоже надоевшие слова:
Я несчастный Измаил...
Начинало темнеть, когда бригадир сказал в последний раз:
- Мое окончательное слово - тысяча шестьсот. Причем сейчас, вот здесь,
наличными... Отвечай, чингисхан, только сразу - годится?
Гортанно выкрикнув: "Зарэзали, убили!" - Бала решительно сел на край
платформы. Далее - ухватившись за подошву ялового сапога, начал разуваться.
Тесная восточная обувь сходила наподобие змеиной кожи. Бала стонал, извлекая
рывками жилистые голубоватые ноги, туго обложенные денежными купюрами.
Отделив небольшую пачку сторублевок, восточный человек шепнул:
- Бери!
Затем он вновь укутал щиколотки банкнотами. Закрепил их двумя кусками
розового пластыря. Опять натянул сапоги.
- Где твой "Казбек"? - нахально спросил бригадир.
Восточный человек с неожиданной готовностью достал третью пачку.
Обращаясь к бригадиру, вдруг сказал.
- Приезжай ко мне в Дзауджикау. Гостем будешь. Барана зарэжу. С девушкой
хорошей тебя познакомлю...
Мищук передразнил его:
- С бараном познакомлю, девушку зарежу... Какие там девушки, батя? У меня
старшая дочь - твоя ровесница...
Он подозвал тетю Зину. Дал ей сто рублей, которые она положила в термос.
Затем дал каждому из нас по сотне.
Бала хотел обнять его.
- Погоди, - сказал бригадир.
Затем порылся в груде брошенной одежды. Достал оттуда бюст Чайковского.
Протянул его восточному человеку.
- Это тебе на память.
- Сталин, - благоговейно произнес восточный человек.
Он приподнял зеленую кепку с наушниками. Хотел подарить ее бригадиру.
Потом заколебался и смущенно выговорил:
- Не могу. Голова зябнет...
В результате бригадиру досталась еще одна пачка "Казбека".
Бала шагнул с платформы в темноту. Из мрака в последний раз донеслось
знакомое:
Я подару вам хризантему...
- До завтра, - сказал нам бригадир...
А закончился день самым неожиданным образом. Я подъехал к дому на такси.
Зашел в телефонную будку. Позвонил экстравагантной замужней женщине Регине
Бриттерман и говорю:
- Поедем в "Асторию".
Регина отвечает:
- С удовольствием. Только я не могу. Я свои единственные целые колготки
постирала. Лучше приходите вы ко мне с шампанским... Лялик в Рыбинске,
-добавила она.
Ее пожилого тридцатилетнего мужа звали детским именем Лялик. Он был
кандидатом физико-математических наук...
В тот день я стал мужчиной. Сначала вором, а потом мужчиной. По-моему,
это как-то связано. Тут есть, мне кажется, над чем подумать.
А утром я занес в свой юношеский дневник изречение Хемингуэя:
"Если женщина отдается радостно и без трагедий, это величайший дар
судьбы. И расплатиться по этому счету можно только любовью..."
Что-то в этом роде.
Откровенно говоря, это не Хемингуэй придумал. Это было мое собственное
торжествующее умозаключение. С этой фразы началось мое злосчастное
писательство. Короче, за день я проделал чудодейственный маршрут: от
воровства - к литературе. Не считая прелюбодеяния...
В общем, с юностью было покончено. Одинокая, нелепая, безрадостная
молодость стояла у порога.
© Сергей Довлатов Проверка и вычитка
текста - Справочная Служба Русского Языка rusyaz.lib.ru Все считали его неудачником. Даже фамилия у него была какая-то
легкомысленная - Головкер. Такая фамилия полагается невзрачному близорукому
человеку, склонному к рефлексии. Головкер был именно таким человеком.
В школе его умудрились просто не заметить. Учителя на родительских
собраниях говорили только про отличников и двоечников. Среднему школьнику,
вроде Головкера, уделялось не больше минуты.
В самодеятельности Головкер не участвовал. Рисовать и стихи писать не
умел. Даже читал стихи, как говорится, без выражения.
Уроков физкультуры не посещал. Был освобожден из-за плоскостопия. Что
такое плоскостопие - загадка. Я думаю - всего лишь повод не заниматься
физкультурой.
Учитель пения говорил ему:
- Голоса у тебя нет. И души вроде бы тоже нет.
Учитель скорбно приподнимал брови и заканчивал:
- Чем ты поешь, Головкер?..
Общественной работой Головкер не занимался. В театр ходить не любил. На
пионерских собраниях Головкера спрашивали:
- Чем ты увлекаешься? Чему уделяешь свободное время? Может, ты что-нибудь
коллекционируешь, Головкер?
- Да, - вяло отвечал Головкер.
- Что?
- Да так.
- Что именно?
- Деньги.
- Ты копишь деньги?
- Ну.
- Зачем?
- То есть как зачем? Хочу купить.
- Что?
- Так, одну вещь.
- Какую? Ответь. Коллектив тебя спрашивает.
- Зимнее пальто, - отвечал Головкер...
Закончив школу, Головкер поступил в институт. Тогда считалось, что это -
единственная дорога в жизни. Конкурс почти везде был огромный. Головкер
поступил осмотрительно. Подал документы туда, где конкурса фактически не
было. Конкретно - в санитарно-гигиенический институт.
Там он проучился шесть лет. Причем так же, как в школе, остался
незамеченным. В самодеятельности не участвовал. Провокационных вопросов
лекторам не задавал. Девушек избегал. Вина не пил. К спорту был равнодушен.
Когда Головкер женился, все были поражены. Уж очень мало выделялся
Головкер, чтобы стать для кого-то единственным и незаменимым. Казалось,
Головкер не может быть предметом выбора. Не может стать объектом
предпочтения. У Головкера совершенно не было индивидуальных качеств.
И все-таки он женился. Лиза Маковская была его абсолютной
противоположностью. Она была рыжая, дерзкая и привлекательная. Она курила,
сквернословила и пела в факультетском джазе. Вокруг нее постоянно толпились
спортивные, хорошо одетые молодые люди.
Все ухаживали за Лизой. Замуж она так и не вышла. А на пятом курсе родила
ребенка. Девочка была походка на маму. А также на заместителя комсорга по
идеологии.
Короче, Лиза превратилась в женщину трудной судьбы. Высказывалась цинично
и раздраженно. К двадцати пяти годам успела разочароваться в жизни.
И тут появился Головкер. Молчаливый, застенчивый. Приносил ей не цветы, а
овощи и фрукты для ребенка. Влечения своего не проявлял. Мелкие домашние
поручения выполнял безукоризненно.
Как-то они пили чай с мармеладом. Девочка спала за ширмой. Головкер
встал. Лиза говорит:
- Интродукция затянулась. Мы должны переспать или расстаться.
- С удовольствием, - ответил Головкер, - только в другой раз. Я могу
остаться в пятницу. Или в субботу.
- Нет, сегодня, - раздражительно выговорила Лиза, - я этого хочу.
- Я тоже, - просто ответил Головкер.
И затем:
- Останусь, если вы добавите мне рубль на такси. С возвратом,
разумеется...
Так они стали мужем и женой. Муж был инспектором-гигиенистом в управлении
столовых. Жена, отдав ребенка в детский сад, поступила на фабрику. Работала
там в местной амбулатории.
А потом начались скандалы. Причем без всяких оснований. Просто Головкер
был доволен жизнью, а Лиза нет.
Головкер приобрел в рассрочку цветной телевизор и шкаф. Купил в
зоомагазине аквариум. Стал задумываться о кооперативе. Лиза в ответ на это
говорила:
- Зачем? Что это меняет?
И дальше:
- Неужели это все? Ведь годы-то идут...
Лиза, что называется, задумывалась о жизни. Прерывая стирку или
откладывая шитье, говорила:
- Ради чего все это? Ну, хорошо, съем я еще две тысячи пирожных. Изношу
двенадцать пар сапог. Съезжу в Прибалтику раз десять...
Головкер не задумывался о таких серьезных вещах. Он спрашивал: "Чем тебя
не устраивает Прибалтика?" Он вообще не думал. Он просто жил и все.
Лишь однажды Головкер погрузился в раздумье. Это продолжалось больше
сорока минут. Затем он сказал:
- Лиза, послушай. Когда я был студентом первого курса, Дима Фогель
написал эпиграмму: "У Головкера Боба попа втрое шире лба!" Ты слышишь? Я
тогда обиделся, а сейчас подумал - все нормально. Попа и должна быть шире
лба. Причем как раз втрое, я специально измерял...
- И ты, - спросила Лиза, - пять лет об этом думал?
- Нет, это только сегодня пришло мне в голову...
Через год Лиза его презирала. Через три года - возненавидела.
Головкер это чувствовал. Старался не раздражать ее. Вечерами смотрел
телевизор. Или помогал соседу чинить "Жигули".
Спали они вместе редко. Каждый раз это была ее неожиданная причуда.
Заканчивалось все слезами.
А потом началась эмиграция. Сначала это касалось только посторонних.
Потом начали уезжать знакомые. Чуть позже - сослуживцы и друзья.
Евреи, что называется, подняли головы. Вполголоса беседовали между собой.
Шелестели листками папиросной бумаги.
В их среде циркулировали какие-то особые документы. Распространялась
какая-то внутренняя информация. У них возникли какие-то свои дела.
И тут Головкер неожиданно преобразился. Сначала он небрежно заявил:
- Давай уедем.
Потом заговорил на эту тему более серьезно. Приводил какие-то доводы.
Цитировал письма какого-то Габи.
Лиза сказала:
- Я не поеду. Здесь мама. В смысле - ее могила. Здесь все самое дорогое.
Здесь Эрмитаж...
- В котором ты не была лет десять.
- Да, но я могу пойти туда в ближайшую субботу... И наконец - я русская!
Ты понимаешь - русская!
- С этого бы и начинала, - реагировал Головкер и обиженно замолчал. Как
будто заставил жену сознаться в преступлении.
И вот Головкер уехал. Его отъезд, как это чаще всего бывает, слегка
напоминал развод.
Эмиграция выявила странную особенность. А может быть, закономерность.
Развестись люди почему-то не могли. Разъехаться по двум квартирам было
трудно. А вот по разным странам - легче.
Поэтому в эмиграции так много одиноких. Причем как мужчин, так и женщин.
В зависимости от того, кто был инициатором развода.
Три месяца Головкер жил в Италии. Затем переехал в Соединенные Штаты.
В Америке он неожиданно пришелся ко двору. На родине особенно ценились
полоумные герои и беспутные таланты. В Америке - добросовестные
налогоплательщики и честные трудящиеся. Головкер пошел на курсы английского
языка. Научился водить машину. Работал массажистом, курьером, сторожем. Год
прослужил в кар-сервисе. Ухаживал за кроликами на ферме. Подметал на
специальной машине территорию аэропорта.
Сначала Головкер купил медальон на такси. Потом участок земли на реке
Делавер. Еще через год - по внутренней цене - собственную квартиру на
Леффертс-бульваре.
Такси он сдал в аренду. Землю перепродал. Часть денег положил на срочный
вклад. На оставшиеся четырнадцать тысяч купил долю в ресторане "Али-баба".
Жил он в хорошем районе. Костюмы покупал у Блюмингдейла. Ездил в
"Олдсмобиле-ридженси".
По отношению к женщинам Головкер вел себя любезно. Приглашал их в
хорошие, недорогие рестораны. Дарил им галантерею и косметику. Причем
событий не форсировал.
Американок Головкер уважал и стеснялся. Предпочитал соотечественниц без
детей. О женитьбе не думал.
Три раза он побывал в Европе. Один раз в Израиле. Дважды в Канаде.
Он продавал дома, квартиры, земельные участки. Дела у него шли
замечательно. Он был прирожденным торговым агентом. Представителем чужих
интересов. То есть человеком без индивидуальности. Недаром существует такой
короткий анекдот. Некто звонит торговому агенту и спрашивает: "Вы любите
Брамса?"...
При этом Головкер был одновременно услужлив и наделен чувством
собственного достоинства. Сочетание редкое.
С Лизой он не переписывался. Слишком уж трудно было писать из одного мира
- в другой. С одной планеты - на другую.
Но он помогал ей и дочке. Сначала отправлял посылки. Впоследствии
ограничивался денежными переводами.
Это было нормально. Ведь они развелись. А дочка, та вообще была приемная.
Хотя ее как раз Головкер вспоминал. Например, как он зашнуровывает крошечные
ботинки. Или застегивает ускользающие пуговицы на лифчике. И еще -как он
легонько встряхивает девочку, поправляя рейтузы.
Лизу он не вспоминал. Она превратилась в какую-то невидимую инстанцию. Во
что-то существенное, но безликое. В своего рода налоговое управление.
А потом неожиданно все изменилось. У Головкера возникла прямо-таки
навязчивая идея. Причем не исподволь, а сразу. В один прекрасный день.
Головкер даже помнил, когда именно это случилось. Между часом и двумя
семнадцатого августа восемьдесят шестого года.
Головкер ехал на машине в офис. Только что завершилась выгодная операция.
Комиссионные составили двенадцать тысяч.
Автомобиль легко скользил по гудронированному шоссе. Головкер был в
светло-зеленом фланелевом костюме. В левой руке его дымилась сигарета
"Кент".
И вдруг он увидел себя чужими глазами. Это бывает. А именно: глазами
своей бывшей жены. Вот мчится за рулем собственного автомобиля процветающий
бизнесмен Головкер. Совесть его чиста, бумажник набит деньгами. В уютной
конторе его ждет миловидная секретарша. Здоровье у него великолепное.
Гемоглобин? Он даже не знает, что это такое. У него все хорошо. Гладкая от
лосьона кожа. Дорогие ботинки не жмут. И вот Лиза смотрит на этого человека.
И думает: какое сокровище я потеряла!
Так и появилась у Головкера навязчивая идея. А именно: он должен
встретиться с женой. Она поймет и убедится. А он только спросит: "Ну, как?"
- и все. И больше ни единого слова... "Ну, как?.."
Головкер представлял себе момент возвращения. Вот он прилетает. Едет в
гостиницу. Берет напрокат машину. Меняет по курсу тысячу долларов. А может
быть - две. Или три.
Потом звонит ей: "Лиза? Это я... Что значит - кто? Теперь узнала?.. Да,
проездом. Я, откровенно говоря, довольно-таки бизи... Хотя сегодня, в общем,
фри... Извини, что перехожу на английский..."
Они сидят в хорошем ресторане. Головкер заказывает. Лизе - дичь. Себе
что-нибудь легкое. Немного спаржи, мусс... Коньяк? Предпочитаю "Кордон бле".
Армянский? Ну, давайте...
Головкер провожает Лизу домой. Выходит из машины. Распахивает дверцу.
"Ну, прощай". И затем: "Ах да, тут сувениры".
Головкер протягивает Лизе сапфировое ожерелье. "Ведь это твой камень".
Затем - пластиковый мешок с голубой канадской дубленкой. Учебный компьютер
для Оли. Пакет с шерстяными вещами. Две пары сапог.
Затем он мягко спрашивает:
- Могу я оставить тебе немного денег? Буквально - полторы-две тысячи.
Чисто символически...
Он мягко и настойчиво протягивает ей конверт.
Она:
- Зайдешь?
- Прости, у меня завтра утром деловое свидание. Подумываю о скромной
концессии. Что-нибудь типа хлопка. А может, займусь электроникой. Меня
интересует рынок.
Лиза:
- Рынок? Некрасовский или Кузнечный?
Головкер улыбается:
- Я говорю о рынке сбыта...
Вечером Лиза сидит у него в гостинице. Головкер снимает трубку:
- Шампанского.
Затем:
- Ты полистай журналы, я должен сделать несколько звонков. Хэлло, мистер
Беляефф! Головкер спикинг. Представитель "Дорал эдженси"...
Шампанское выпито. Лиза спрашивает:
- Мне остаться?
Он - мягко:
- Не стоит. В этой пуританской стране...
Лиза перебивает его:
- Ты меня больше не любишь?
Головкер:
- Не спрашивай меня об этом. Слишком поздно...
Вот они идут по набережной. Заходят в Эрмитаж. Разглядывают полотна
итальянцев. Головкер произносит:
- Я бы купил этого зеленоватого Тинторетто. Надо спросить - может, у
большевиков есть что-то для продажи?..
Мысли о встрече с женой не покидали Головкера. Это было странно. Все
должно быть иначе. Первые годы человек тоскует о близких. Потом начинает
медленно их забывать. И наконец остаются лишь контуры воспоминаний.
Расплывчатые контуры на горизонте памяти, и все.
У Головкера все было по-другому. Сначала он не вспоминал про Лизу. Затем
стал изредка подумывать о ней. И наконец стал мать бывшей жене постоянно. С
волнением, которое его удивляло. Которое пугало его самого.
Причем не о любви задумывался Головкер. И не о раскаянии бывшей жены
своей. Головкер думал о торжестве справедливости, логики и порядка.
Вот он идет по Невскому. Заходит в кооперативный ресторан. Оглядывается.
Пробегает глазами меню. Затем негромко произносит:
- Пошли отсюда!
И все. "Пошли отсюда". И больше ни единого слова...
Мысль о России становилась неотступной. Воображаемые картины следовали
одна за другой. Целая череда эмоций представлялась Головкеру: удивление,
раздражение, снисходительность. Ему четко слышались отдельные фразы на
каждом этапе. Например - у фасада какого-то случайного здания:
- Пардон, что означает - "Гипровторчермет"?
Или - в случае какого-то бытового неудобства:
- Большевики меня поистине умиляют.
Или - за чтением меню:
- Цены, я так полагаю, указаны в рублях?
Или - когда речь зайдет о нынешнем правительстве:
- Надеюсь, Горбачев хотя бы циник. Идеалист у власти - это катастрофа.
Или - если разговор пойдет об Америке:
- Америка не рай. Но если это ад, то самый лучший в
...Закладка в соц.сетях
