Жанр: Драма
Дом и корабль
...не отвечали
текущему моменту. Впрочем, этого следовало ожидать. Поскольку социальная
ограниченность старика не позволяла ему видеть выхода из противоречий, то
тем менее он мог предвидеть такое явление, как германский фашизм.
Потратив на ознакомление с творчеством Островского полных двадцать
минут, Туровцев вышел на верхнюю палубу в сознании выполненного долга. И
сразу же обнаружил скопление черных бушлатов в районе главного трапа.
Краснофлотцы стояли вытянув шеи и смотрели на набережную. Туровцев подошел и
тоже стал смотреть.
К кораблю подвигалась гуськом странная процессия - двое мужчин и четыре
женщины. Видом они напоминали интеллигентных беженцев, каких немало
перебывало на "Онеге" в дни исхода из Таллина. У всех были чемоданы, а
замыкавшая шествие высокая старуха в генеральских башмаках с резинками несла
на плече мешок из полосатого тика, вроде тех, что когда-то носили
старьевщики.
Рослый кочегар с "Онеги" оглянулся, и, узнав Туровцева, радостно
подмигнул:
- Артисты...
Приблизившись к шатким мосткам, соединявшим гранитную ограду с нижней
площадкой трапа, процессия остановилась. Митя удивился: кроме одной
худенькой девушки в белой вязаной шапочке, все остальные артисты были старые
люди. Но остановка была недолгой, девушка в шапочке взобралась на парапет и,
ставши на колени, рывком втащила грузного старика в распахнутой шубе с
куньими хвостиками. Туровцев уже хотел вмешаться, но в этот момент кто-то
оглушительно свистнул, и матросы ринулись вниз, чемоданы всплыли над
поручнями трапа, через минуту старик в шубе ступил на палубу, а еще через
две палуба опустела.
Митя продолжал стоять, невесело разглядывая почерневшие от дождей голые
ветви Летнего сада. Прежде чем повернуться и уйти, он в последний раз
взглянул на набережную и увидел у самой решетки тоненькую фигурку. Фигурка
стояла вытянувшись и, приложив руку козырьком, вглядывалась в корабль.
Не размышляя, как по свистку, он сбежал вниз, неловко соскочил с
парапета и, прихрамывая, подбежал к Тамаре. Они не решились обняться на виду
у целого корабля и только сцепили вытянутые руки. Несколько секунд Тамара
молча тискала ладонь Туровцева своими тонкими пальцами: то ли хотела
удостовериться в его реальности, то ли сделать больно в отместку за свои
тревоги и сомнения. Затем заплакала злыми слезами. Всхлипывая и продолжая
царапать Митины руки, она повторяла:
- Нет, ты мог, мог, мог...
Митя и не пытался оправдываться. Вдруг он понял: да, действительно мог.
Не прийти, так прислать записку. Он молчал, подавленный стыдом и нежностью.
Всматриваясь в лицо Тамары, увидел: похудела, кожа серая, лиловый оттенок
губ. Тамара почувствовала изучающий взгляд, сердито замотала головой, и Митя
понял: не столько сердится, сколько прячет опухшее лицо. Это его тронуло,
ему захотелось сказать: "Дурочка, ты хочешь быть хорошенькой? Опоздала, я
уже знаю, что ты прекрасна. Я знаю, как светлеют и разгораются твои
заплаканные глаза, помню запах твоего тела - так пахнет яблочное семечко,
если его раскусить: нежно и чуть-чуть горько..." Он нагнулся и поцеловал ей
руку. Ладонь была влажная, а тыльная сторона суха и слегка шелушилась.
Но уже в следующую минуту вспомнил: смотрят. Часовой внизу, дежурный на
верхней площадке, сигнальщик с мостика. Иллюминаторы только отсюда кажутся
непрозрачными. Весьма возможно, у одного из них стоит Горбунов. Завтра он
спросит...
Положение становилось безвыходным, а Митя безвыходных положений не
любил и начинал сердиться. Сердиться на Горбунова было преждевременно, и он
сердился на Тамару: не могла найти другого места устраивать сцены. Эта мысль
потянула за собой вторую, еще более отравленную: как она вообще сюда попала?
"От кого она узнала, что я на "Онеге"? Не от меня".
- Ты давно здесь стоишь? - хмуро спросил он, стараясь не обнаружить
вновь вспыхнувшие сомнения. Это ему удалось. Тамара поняла вопрос как заботу
и не обиделась.
- Нет, недавно, минут пятнадцать, - сказала она жалобно.
- А кто тебе сказал, что я здесь?
На этот раз голос изменил ему. Тамара вскинула насторожившиеся глаза.
- Никто.
- Так почему же ты пришла к "Онеге"? На Неве кораблей много.
Он старался говорить шутливо, но Тамара чутьем угадала, что за шутливым
тоном прячется нечто оскорбительное.
- А я, Димочка, - сказала она очень тихо, не опуская сверкнувших
вызовом глаз, - у других кораблей тоже стояла.
Митя был сражен. У него был такой виноватый вид, что именно по нему
Тамара сразу все поняла, оттолкнула Митины руки, круто повернулась и пошла,
почти побежала в сторону своего дома. Только на горбатом мостике через
Фонтанку Туровцеву удалось ее догнать. Она долго отворачивалась и
вырывалась, но потом как-то сразу сдалась и, уткнувшись лицом в расстегнутую
на груди Митину шинель, горько заплакала.
Поднимаясь по трапу "Онеги", Туровцев с унынием думал, что пять минут
назад дал обещание, которое невозможно выполнить. Условлено было так: если в
ближайшие три дня Митя не появится в доме на Набережной, Тамара опять будет
ждать его на том же месте у решетки...
На верхней палубе его поразила тишина, корабль как будто вымер. Проходя
коридором правого борта, Митя услышал взрыв смеха, после которого вновь
установилась неправдоподобная тишина. Дверь в кают-компанию оказалась
открытой настежь, однако не только войти, но даже заглянуть внутрь было
невозможно: краснофлотцы не то что стояли, а висели в дверях, как на
подножке переполненного трамвая. Туровцев привстал на цыпочки, но, как
назло, стоявшие впереди были парни на подбор дюжие, их могучие спины плотно
запирали вход, а стриженые головы мало не доставали до притолоки.
Покачнувшись, Туровцев невольно толкнул одного из матросов, а когда тот
обернулся, не сразу узнал Митрохина, таким осмысленным и подобревшим было
лицо Палтуса.
- Товарищ лейтенант, - зашептал Митрохин, - идите лучше с левого борта
через артистов прямо в первый ряд. Там и комдив и все...
- Не пойду, - тоже шепотом сказал Митя.
- А здесь вам не видно будет.
- Да нет, не хочется...
- Желаете с нами, товарищ командир? - сказал другой матрос; Митя по
голосу узнал Филаретова. - А ну-ка, ребята...
Стоявшие и висевшие раздались в стороны, откуда-то сверху протянулись
длинные руки, кто-то ловко подсадил, и Митя, как на блоке, взвился под
подволок. Он очутился на высоком помосте, составленном из обеденных столов.
Это была галерка, где передние сидели, свесив ноги, а задние стояли
наподобие эрмитажных кариатид. Однако зрители не замечали неудобства, а
через минуту его перестал замечать и Туровцев.
Ни рампа, ни падуги не отделяли артистов от публики. Комдив и командиры
лодок, занимавшие первый ряд, сидели поджав ноги, вытянуть их - значило
нарушить демаркационную линию и вторгнуться в квартиру вдовы Кругловой. В
квартире вдовы были круглые корабельные иллюминаторы, только пяльцы да
ситцевые чехлы на мебели отдаленно намекали, что действие происходит в
прошлом веке. Исполнителю роли жениха было, по всей вероятности, лет
шестьдесят, этого не могли скрыть ни румяна, ни светлый кудрявый паричок,
выдавала морщинистая шея. Но и это очень скоро перестало мешать. Все
артисты, в том числе и жених, играли очень хорошо. На них было интересно
смотреть и еще радостнее - слушать. Митя давно не получал от слов такого
полного, такого чувственного удовольствия. Оглянулся по сторонам: вытянутые
шеи, раздутые ноздри, сияющие благодарным смехом глаза. Затем оглядел первые
ряды. В середине первого ряда он увидел Кондратьева. Комдив сидел прямо и
держался чинно. Спина его выражала: неплохо, неплохо... В следующем ряду с
краю Митя увидел Тулякова. Старшина тоже сидел чинно, но это была чинность
обрядовая. Он не слушал, а внимал. Вдруг он поднял руки почти на уровень
лица, подержал на весу, беспомощно шевельнул полусогнутыми пальцами, как
будто хотел схватить и ощупать поразившую его фразу, но фраза выскользнула,
и Туляков, вздохнув, уронил руки.
"Командир прав, - думал Митя, глядя на сцену, - всякое дело требует
полной отдачи. Будь ты народный-разнародный, но, если ты зеваешь в лицо
зрителю, тебя переиграет вот такой молью траченный старикашка. Надо
намекнуть Ходунову, чтоб их как следует накормили, сам-то он не
догадается..."
Его уже не удивляло, что актеры играют хорошо. Гораздо удивительнее
было, что старая, сто лет назад сочиненная пьеса казалась написанной
сегодня. Каждую минуту он открывал в ней новый, ранее неведомый смысл.
Купеческого звания замоскворецкая вдова так гордо переносила лишения, с
таким несгибаемым достоинством противостояла грубой силе, что в ней
единодушно признавали ленинградку. В простенькой Агничке жило царственное
презрение к трусу, и когда на вопрос Ипполита "нешто вооружиться" молодая
актриса ответила "вооружайтесь!", матросы хлопали ей, как митинговому
оратору. Мите тоже хотелось хлопать, но он побоялся свалиться.
Незадолго до конца второго действия над "Онегой" просвистел снаряд.
Публика беспокойно зашевелилась. Все понимали: если будет тревога -
спектаклю конец. Вслед за первым снарядом вспорол воздух второй. Потом - не
сразу - донеслись глухие разрывы. Снаряды легли далеко, где-то на
Выборгской. Митя увидел: согнувшись и пряча голову, как в окопном ходе
сообщения, пробежал перед первым рядом Ивлев. Деликатно отодвинув стоявшего
на выходе купца Ахова, выглянул из-за портьеры помощник дежурного по
плавбазе мичман Куренков. На его смущенном лице было написано: что
поделаешь, служба...
Когда пронесся третий снаряд, купец Ахов истово перекрестился.
Полагалось ли это по роли, Митя не понял. До конца картины противник положил
еще с десяток, и Митя заметил: игравшая вдову красивая старуха каждый раз
делала легкое движение головой, как бы провожая летящий снаряд. Движение это
мог уловить только внимательный взгляд, в остальном она ни разу не вышла из
роли и не сбилась.
Действие окончилось под гром аплодисментов. Ивлев пошептался с
артисткой, игравшей Маланью, по пьесе это была личность малозначительная и
даже придурковатая, но в жизни держалась деловито и властно. Затем поднял
ладонь: внимание!
Зал притих.
- По данным штаба, - сказал военком своим спокойным тенорком, - снаряды
ложатся на Выборгской и в районе Охты. Приняты меры к обеспечению
нормального течения спектакля, арттревога будет объявлена лишь в случае
перенесения огня в наш квадрат. Главстаршине Шило и краснофлотцу Лещенко
явиться в дежурную рубку. Вниманию орудийных расчетов и аварийных партий -
при выходе давки не создавать. Пьеса по условиям военного времени пойдет без
антрактов, через одну-две минуты, необходимые для перемены декораций,
начнется третье действие. - Он уже согнул ноги, чтоб сесть на свое место, но
спохватился и вновь простер ладонь: - Действие происходит в доме богатого
купца...
В зале сочувственно грохнули.
Перемена состояла в том, что были убраны пяльцы. Артистка, игравшая
ключницу, заменила ситцевые чехлы дорожками из синего бархата, вышел
Ипполит, и действие перенеслось в дом богатого купца.
Третий акт также закончился благополучно. Противник вел методический
огонь, снаряды ложились через правильные промежутки. И актеры и зрители
перестали обращать на них внимание; только старая актриса, игравшая вдову,
всякий раз делала еле заметное движение головой, а когда доносился гул
разрыва, на мгновение возводила глаза к подволоку.
В самом начале четвертого действия над "Онегой" коротко взвыл снаряд.
Разрыв последовал почти немедленно. Второй разорвался в воде - "Онегу"
слегка качнуло. Затрещали звонки, и галерка мгновенно опустела; сдержанно
поругиваясь, краснофлотцы скатывались вниз. Коридоры наполнились грохотом.
Перед тем, как спрыгнуть, Митя бросил прощальный взгляд на актеров. Они
застыли в тех позах, в которых их застала тревога, уйти со сцены они не
могли, надо было дать дорогу зрителям из первых рядов, однако грубо
разрушить сценическую иллюзию они не решались, и, пока кают-компания не
опустела, безмолвные, неподвижные, они еще продолжали играть.
Когда Туровцев вскарабкался на мостик "двести второй", Горбунов был уже
там и распоряжался. Увидев помощника, он нахмурился.
- Штурман, у вас есть карта Невского бассейна?
- Посмотрю.
- Я бы на вашем месте сделал это неделю назад. Дайте мне. Да не
сейчас, - сказал он досадливо, заметив движение помощника. - Вечером.
Был уже вечер, но Митя понял: вечером - это после тревоги. Ему хотелось
спросить, зачем командиру карта, но он воздержался от расспросов: командир
был настроен язвительно. "Черт знает что, - думал Митя, - мне уже двадцать
четвертый год, поручик Лермонтов и лейтенант Шмидт в мои годы уже готовились
отдать концы, почему же я до сих пор чувствую себя школьником, вызванным к
доске? Что он ко мне привязался? Допустим, я не знаю, есть ли у нас карта
Невского бассейна, но до сих пор она была мне не нужна и до весны вряд ли
понадобится. Видимо, я его раздражаю, а если так - повод для недовольства
всегда найдется. Нет, не об этом я мечтал, когда..."
Сильный разрыв прервал Митины рассуждения. Снаряд лег посредине реки и
поднял высокий столб воды, смешанной с илом.
- Как по нотам, - проворчал Горбунов. - Предсказываю, сейчас будет
второй, с правого борта.
Второй снаряд упал в Летнем саду. Взлетели сучья, черные комья земли.
- Все правильно. - Горбунов оглянулся на сигнальщика и еще понизил
голос: - Будет чудом, если кого-нибудь из нас не накроют.
Туровцев взглянул на командира. Командир не трусил, он бесился.
- Нет ничего гнуснее бездействия, - сказал он через минуту. -
Предпочитаю воздушный налет... Стоп! - прервал он себя. - Считайте до
десяти.
Через десять секунд донеслось еще два разрыва. Горбунов захохотал.
- Самое интересное - рассуждать за противника. Как раз за немцев это не
так трудно: немец - педант, он любит бефель и орднунг, у него все расписано
и разложено по полочкам. Стоит батарея, а в окопчике сидит лейтенантик:
планшетка, светящийся карандашик - я видел, очень хороши, нам бы такие.
Город расчерчен на квадраты, объекты занумерованы. Дано задание: залп двух
орудийный, интервал две минуты. И нельзя себе представить, чтоб он положил
три снаряда подряд. Два - значит, два.
Следующий снаряд разорвался у самого носа "Онеги". С отвратительным
визгом разлетелись осколки, кисловатый запах взрывчатки мгновенно впитался в
сырой воздух. Это было самое близкое попадание за весь день.
Примерно в девятнадцать часов дали отбой. Ужин сильно задержался - коки
были расписаны по аварийным партиям. За ужином доктор сказал Мите, что на
плавбазе есть раненые - двое легко, а один сигнальщик серьезно, в голову, и
Божко хочет отправить его в госпиталь - боится оперировать.
- Я бы и то взялся, - с презрением сказал Гриша, однако развивать эту
тему не стал, чтобы не связываться с Каюровым.
Команде откуда-то стало известно, что лейтенант Туровцев знает, чем
кончилась пьеса, и после ужина к нему началось самое настоящее
паломничество. Первым подошел Туляков. В осторожных выражениях, застенчиво
улыбаясь, он осведомился, не слыхал ли товарищ лейтенант о дальнейшей судьбе
Ипполита и Агнии. Митя успокоил Тулякова насчет будущего влюбленных и в
самых ярких красках расписал, как был посрамлен купец Ахов. К концу рассказа
подошли Конобеев и Граница, за ними боцман. Пришлось начать сначала. Боцман
слушал внимательно и изредка кивал головой с важным и загадочным видом.
Затем спросил, откуда автор родом и не родственник ли он Николаю
Островскому. Савин крутился около, но вопросов не задавал, делал вид, что
ему все это неинтересно. В конце концов набежала вся команда, боцман
догадался послать Границу за ключом от ленкаюты, и Митя прочел вслух
четвертый акт. Читал он хорошо и имел такой успех, как будто сам его
написал.
За разговорами он совсем позабыл о карте. Горбунов выждал, а затем
позвонил и напомнил в такой изысканно-вежливой форме, что это стоило
выговора. Митя сбегал на лодку и принес карту. Горбунов разложил карту на
столе и нырнул в нее, как обычно - навалившись локтями и зажав уши ладонями.
Через минуту он вынырнул очень довольный, скрутил карту в трубочку и, бросив
на ходу: "Я у комдива", - исчез.
Перед отбоем Митя заглянул к нему с суточным расписанием. Горбунов даже
не посмотрел:
- Отставить. Завтра с утра погрузка. Примете соляр, воду, продукты.
Харчи берите с разбором, не все, что вам будут совать. Как стемнеет -
перейдем.
Он был весел, значит, кого-то переупрямил.
- Есть, - сказал Митя без всякого энтузиазма. - А куда, товарищ
командир?
- Именно этот вопрос я хотел бы с вами обсудить.
Митя метнул на Горбунова быстрый взгляд: шутить изволите? Но командир с
серьезным видом потирал руки.
- Приступим? - Он включил верхний свет и подвел Митю к разложенной на
столе карте. Легким прикосновением остро отточенного карандаша обозначил
дислокацию дивизиона: эллипс побольше - "Онега", поменьше и поуже - лодки. -
Прошу!
Митя взял карандаш и почесал им за ухом. Наступила пауза.
- Куда идти и где швартоваться - это не один, а два вопроса, - сказал
Горбунов тоном опытного и терпеливого репетитора, - идти можно...
- Вверх или вниз по течению.
- Правильно. А швартоваться?
- У правого или левого берега.
- Превосходно. Действуйте...
- Хотел бы я знать, чем вы занимаетесь, - спросил Горбунов через
минуту. Тон был шутливый, но уже с оттенком раздражения.
- Думаю, куда поставить лодку.
- Куда же?
- Еще не знаю. Думаю.
- А мне кажется - нет.
- Что же, по-вашему, я делаю?
- Гадаете. Убеждены, что у меня есть готовое, согласованное с комдивом
решение, и пытаетесь его угадать. Но угадать результат, минуя весь ход
рассуждения, можно только случайно. Скажите лучше, зачем вообще нужен этот
переход?
- Как зачем?
- Вот так - зачем?
- Чтоб рассредоточить корабли.
- Справедливо. Зачем?
- Я не понимаю...
- Что тут не понимать. Зачем их нужно рассредоточивать?
- Чтоб нести меньше потерь от обстрела.
- Договорились. Значит, нет смысла отойти от "Онеги" и стать рядом с
другим кораблем?
- Нет.
- Значит, надо идти туда, где кораблей меньше?
- Да.
- Следовательно?
- Вверх по течению.
- Великолепно. Итак, пошли вверх по течению. Где же мы будем искать
стоянку?
Митя молчал.
- Я знаю, вы любите ходить в город, - сказал ехидно Горбунов. - Неужели
вам никогда не попадалась надпись: "Эта сторона улицы наиболее опасна при
обстреле"?
- Попадалась, конечно.
- Так вот представьте себе, что Нева - улица...
В конце концов Митя облюбовал недурную стоянку у того же берега, повыше
Литейного. Старательно нарисовав на карте условный знак, он вытер пот с
верхней губы и улыбнулся.
- Ну, а теперь скажите по совести, Виктор Иванович, где мы станем?
- Как где? - Горбунов был искренне удивлен. Помолчав, он с интересом
взглянул на Митю: - Скажите, штурман, неужели, кроме меня, вам так-таки
никто не говорил, что вы лентяй?
Митя обиделся. Работать с утра до поздней ночи, отказываться ради дела
от всех жизненных радостей и чтоб тебе еще лепили лентяя - нет уж, слуга
покорный! Лучше терпеть воркотню дяди Васи, чем это изощренное
издевательство.
- Товарищ командир, - сказал Митя сипло. - Если я вам не подхожу,
скажите прямо. Какое ваше приказание я не выполнил?
Горбунов вяло отмахнулся.
- Еще бы вы не выполняли приказаний. Вы лентяй потому, что ленитесь
думать. А ведь вы неглупый парень, мыслительный аппарат у вас в исправности,
но утруждать себя вы не любите, вращаетесь в сфере положенного и все вопросы
потруднее предоставляете решать начальству. Вы твердо верите, что Кремль
выиграет войну, Смольный отстоит Ленинград, а Горбунов отремонтирует лодку и
весной выведет ее в Балтику. Такая вера делает вам честь, но, ей-же-ей, я
был бы спокойнее за вас, если б знал, что вам свойственны сомнения. Не
пугайтесь, - усмехнулся он, увидев Митины широко раскрытые глаза. -
Сомнение - признак самостоятельной работы мысли и неизбежный этап при
выработке убеждений. Взгляды, выработанные с некоторой затратой умственной
энергии, наиболее устойчивы при крутом изменении обстановки. Задумайтесь-ка
над следующим парадоксом. - Горбунов сел на койку и показал Мите на ковровый
табурет. - Что может быть недемократичнее по своей организации, чем
подводная лодка? Все слепы - вижу я один. Все глухи и немы - только я знаю
код. Я веду, я атакую, я командую - остальные слушают и репетуют. Но я
погубил бы лодку, если б монополизировал право думать. А вам не приходило в
голову, - он понизил голос, - что корабль может оказаться в условиях, когда
земные законы практически перестают воздействовать и лодка становится
похожей на снаряд, летящий в звездном пространстве? Когда смертельная
опасность близка, а трибунал далеко - где-то на другой планете? Что сдержит
тогда людей, чтоб они не превратились в обезумевшее стадо? Только сознание,
только мысль.
Митя молчал. Его внимание было поглощено двойным рядом заклепок над
головой Горбунова. Глядя на них, он вдруг ясно представил: лодка, подбитая,
смятая, лежит на грунте, заклепки слезятся, хлор разъедает глаза, в ушах
стучит от повысившегося давления, дышать трудно, а наверху, всего в
пятидесяти метрах, дует освежающий бриз, ходит небольшая волна, на волне
покачиваются вражеские "охотники"; они выключили моторы и ждут, слушают.
Спешить им некуда...
У Мити даже запершило в горле. Он тихонько покашлял и отвернулся.
- Нет ничего выше и могущественнее, чем человеческий коллектив, -
услышал он голос Горбунова, - и нет ничего гнуснее, чем человеческое стадо.
Коллектив умнее и нравственнее отдельного человека, стадо глупее и подлее. У
коллектива есть прошлое и будущее, у стада - только настоящее. В коллективе
даже умерший человек продолжает жить, стадо способно затоптать живого. Стадо
может притвориться коллективом, но не надолго, в нем нет взаимного
притяжения частиц, оно как бочка, стянутая обручами. Если сцепления нет, а
есть только обручи - привычка к подчинению, страх перед трибуналом,
вызубренные, но не ставшие плотью и кровью истины, в критический момент все
это может полететь к дьяволу под хвост, и стадо покажет себя стадом. Вы
знали Кузьминых?
- Каких Кузьминых? - встрепенулся Митя.
- Не каких, а какого. Командира Р-2.
- Это который погиб?
- С ним вместе погиб Володя Попов, штурманец из моего выпуска. Мы с
Борисом Петровичем зашли к нему на лодку за сутки до выхода. Кузьминых нас
встретил по-княжески, угощал и все такое. Я ушел с тяжелым чувством. Будь я
комдивом - не выпустил бы лодку.
- А что вам тогда не понравилось?
- Теперь уж не могу объяснить. В том-то и дело, что все недоказуемо. Не
понравилось нам, как люди ходят по лодке, как у них чай заваривают, как
улыбаются. Больше всего - как улыбаются. Нет дружбы, нет уюта, нет
уверенности в соседе, все смотрят в рот командиру, а это ведь не всегда
признак авторитета. Кузьминых был не глуп и не трус, но чересчур самонадеян.
Вы знаете, как погибла Р-2?
- Нет, - сказал Митя виновато.
- Ну как же вы не лентяй? Кузьминых подорвался на антенной мине, не
выходя из залива. Дело было ночью, лодка шла в надводном положении. Командир
стоял на мостике, взрывом его сбросило в воду. Повреждения были
незначительны, лодка полностью сохранила плавучесть и ход. Но, потеряв
командира, экипаж сразу рассыпался, на минуту возникла растерянность. Этого
оказалось достаточно, чтоб нарваться на вторую мину. И представьте себе:
после этого лодка - огромная, многоотсечная - еще жила. Только третья мина
ее доконала.
- Значит, это было минное поле?
- Воевать на Балтике и ходить по минным полям - это одно и то же.
Финский залив напичкан этим добром - контактными, акустическими, антенными,
магнитными, сетевыми... Ходить можно, но, конечно, умеючи. Нужно иметь
терпение и фантазию.
- Фантазию?
- Да, надо уметь поставить себя на место противника, понять его логику.
Именно в тот момент, когда противник приходит к убеждению, что пролив
непроходим, у вас появляются серьезные шансы на то, чтоб пройти. Вот
смотрите...
Горбунов вытащил из-под подушки тетрадку и раскрыл ее на странице,
заложенной полоской цветного целлулоида. Тетрадка была самая обыкновенная, в
клеточку.
- Вот, - сказал Горбунов с хитрым видом, - сюда по вечерам я заношу
все, что мне удается узнать о минной обстановке. Мне это заменяет пасьянс.
Вот, например. Вертикальная схема минного поля, которое мы форсировали в
районе Гогланда. Здесь несколько вариантов, или, точнее сказать, версий.
Верна какая-нибудь одна, но я обязан учитывать все.
Митя с интересом взглянул на аккуратно вычерченную схему. Расположенные
в несколько ярусов мины изображались кружочками, минрепы - пунктирными
линиями.
- Мы прошли это поле на большой глубине, самым малым ходом, чтоб сразу
отработать назад при касании корпуса о минреп. Скажу вам откровенно, скрежет
минрепа - один из самых мерзких звуков в мире, он леденит душу. У нас было
восемь касаний. У Бориса Петровича редкая выдержка. И звериный нюх. В
...Закладка в соц.сетях
