Жанр: Драма
Дом и корабль
...ищ капитан третьего ранга.
Горбунов засмеялся, довольный.
- А вы как полагаете, штурман, - неожиданно спросил он.
Туровцев встревожился. Устройство навигационных приборов он когда-то
знал отлично. Но одно - знать, другое - чинить. Рассудив, что если Савин
говорит "сделаем", то лейтенанту Туровцеву и вовсе невместно пасовать перед
трудностями, он ответил с не совсем искренней лихостью:
- Что ж, не боги горшки обжигают!
Кондратьев фыркнул:
- То-то, что не боги, а гончары. Мастера. А ты небось и горшка обжечь
не умеешь.
Но тут неожиданно пришел на помощь Горбунов:
- А ты проверь, вдруг умеет.
Посмеиваясь, как будто играя в "викторину", комдив и Горбунов стали
задавать вопросы. Сначала простые, потом более каверзные. Задетый за живое,
Митя не поддавался. Неизвестно, сколько времени продолжалась бы эта игра, но
с мостика передали, что капитана третьего ранга вызывает комбриг. Кондратьев
заторопился.
- Значит? - спросил его при прощании Горбунов.
- Я - пожалуйста. - Кондратьев пожал могучими плечами.
- Три-пять-три-три-четыре? - неожиданно выпалил Горбунов. Глаза его
смеялись. - А, механик?
- Два-пять-три-три-четыре, - сказал Ждановский без улыбки, с ударением
на первой цифре.
- Это вернее, - изрек комдив, берясь рукой за перекладину трапа. - Что
ж, я - пожалуйста. В четырнадцать.
С уходом Кондратьева осмотр кончился, и все вернулись во второй отсек.
- Так вот, - сказал Горбунов, протиснувшись за стол и садясь на свой
диванчик. Лицо его приняло землистый оттенок и как будто постарело -
сказывалась накопившаяся в походе усталость. - Я вас беру. Вы все продумали?
- Да.
- Тогда не будем терять драгоценного времени. В четырнадцать часов
зайдите к комдиву, он даст указание Ходунову. У вас есть целый день на
устройство своих дел, а завтра к подъему флага прошу быть на корабле. Если
вы и на этот раз опоздаете...
- То можете не приходить, - принужденно улыбаясь, закончил Митя.
- Э, нет. Получите первое взыскание. Сразу же заведите себе блокнот и
все мои поручения - их будет много - записывайте. Имейте в виду, я человек
настырный и мелочный. Поначалу это будет вас раздражать, а потом вы поймете,
что в нашем деле иначе нельзя, и станете таким же, как я. Если не хуже.
- Понимаю, - сказал Митя без особого восторга.
- Присмотритесь к команде. Есть интересные люди. А точнее сказать:
неинтересных нет, только одни попроще, а другие незамысловатее. Да, вот еще
что, - Горбунов щелкнул пальцами и оживился, - проведите-ка завтра
политинформацию.
- Я?
- Ну конечно, вы, кто же еще? - На лице Горбунова промелькнула тень
раздражения. - У меня комиссара нет, привыкайте к тому, что вы не только
строевой начальник. Вы должны провести беседу гораздо лучше, чем я или Федор
Михайлович.
- Почему вы так думаете? - спросил Митя, ожидая комплимента.
- Потому что мы были в походе, а вы сидели на базе.
- Могу сказать, что будут спрашивать, - сказал Ждановский. - Положение
под Ленинградом - раз. Битва за Москву - два. Положение на Черном море -
три. Промышленность и резервы - четыре. И - второй фронт.
Для механика это была целая речь.
- Решено. - Горбунов слегка пристукнул ребром ладони. - Восемь
пятьдесят в кубрике команды. До свидания.
Вернувшись на "Онегу", Туровцев вспомнил, что он еще служит на плавбазе
и Ходунов даже не подозревает, как скоро они расстанутся. В мечтах Митя уже
много раз являлся к Ходунову и с леденящей официальностью докладывал ему о
новом назначении. Теперь была полная возможность отвести душу, но - странное
дело - вместо торжества он испытывал смущение, как будто в уходе с "Онеги"
был какой-то оттенок предательства. Всю первую половину дня он с необычайным
рвением занимался делами плавбазы, стараясь не попадаться на глаза
командиру, а после обеда отправился к себе в каюту и лег: ему хотелось
разобраться в своих впечатлениях.
"Лодка хорошая, - думал он. - Конечно, это не подводный крейсер, как
лодка Стремянного, но зато и я не второй штурман, а первый, и к тому же
помощник командира корабля. Но дело даже не в положении. Корабль - это люди,
а люди мне нравятся. Для первого знакомства лучше бы вам было не опаздывать,
уважаемый Дмитрий Дмитрич! И упаси вас боже сейчас задремать - в
четырнадцать ноль-ноль вам надлежит явиться к комдиву. Теперь мне ясно, что
значит: "Я - пожалуйста". В переводе сие означает: "Дело ваше, если вам
нравится этот телок, берите, за мной дело не станет". Вообще - это были
смотрины, самый настоящий экзамен. А что такое "2-5-3-3-4"? Дурак, это
отметки, и механик с комдивом, попросту говоря, залепили мне по двойке. Кабы
знать, за что... Пятерка - это за приборы. Ах, черт возьми мои калоши..."
Туровцев вскочил и, как был босиком, бросился искать карандаш: ему не
терпелось вывести средний балл. В худшем варианте получалась тройка с
плюсом, в лучшем - четверка с минусом.
"Ну что ж, большего я и не стою, - смиренно решил Митя, забираясь
обратно на койку. - На данном, так сказать, отрезке".
Ровно в четырнадцать Туровцев постучал к комдиву. Кондратьев занимал
теперь просторную двухотсечную каюту в надстройке. Никто не ответил, тогда
Митя осторожно приоткрыл дверь и вновь постучал. Из-за бархатной портьеры,
отделявшей кабинет от спальни, высунулся Кондратьев, он был без кителя и
прижимал к лицу мохнатое полотенце.
- А, лейтенант, заходи, - сказал комдив голосом хорошо выспавшегося
человека и скрылся. Через две минуты взвизгнули кольца портьеры, и он
появился в новой драповой шинели со свежими нарукавными нашивками.
Надраенная медь пуговиц сияла, как целый духовой оркестр. Широким жестом
протянул руку:
- Поздравляю. И - до видзенья.
Митя посмотрел оторопело. Кондратьев захохотал, очень довольный.
- Что смотришь? Не хотел расставаться, ан приходится. Еду в штаб флота,
так неудобно, понимаешь. Еще спросят: откуда этакий ферт голландский...
Наконец Митя понял: комдив сбрил свою пиратскую бороду.
- Значит, у нас с тобой все в порядке. Ходунову я уже сказал. Иди
оформляйся и начинай служить. Пьешь?
- В меру.
- Что и главное. Мера, брат, во всем нужна. А впрочем, у Витьки
Горбунова не очень разгуляешься, он мужчина твердой нравственности. Ты как
насчет тровандер?
Митя вытаращил глаза, чем опять доставил комдиву живейшее удовольствие.
- Не знаешь? Чему вас учат, спрашивается? "Тровандер" - значит
"волочиться за женщинами".
- Это по-каковски же?
- По-гуронски.
- А вы знаете гуронский язык?
- Обязательно, - сказал Кондратьев, сразу становясь серьезным. - У нас
на двести второй все знают. Тайя хочешь? - Он вытащил из кармана большой
кожаный портсигар, взглянул на часы, испуганно охнул и, оставив Туровцева с
незажженной папиросой во рту, выскочил из каюты. Через несколько секунд
дежурный у трапа прокричал: "Смирно!"
Следующий визит был к Ходунову. Командир "Онеги" принял Туровцева,
сидя, как всегда, на койке. У командира был Ивлев, военком плавбазы. Ивлева
на бригаде звали "Агрономом", он это знал и не сердился. На "Онегу" он попал
с сухопутного фронта, после ранения. Ивлев и в самом деле смахивал на
агронома, хотя агрономом не был, а работал до войны в политотделе МТС.
- Значит, покидаете нас? - сказал Ходунов, пододвигая Мите кресло. -
Сожалею, но приказ есть приказ. Присаживайтесь, пожалуйста.
Необычная вежливость командира кольнула Митю. Она означала: я тебе не
тыкаю и не ворчу на тебя, потому что ты уже не наш. А с пассажирами я, слава
те господи, понимаю обращение.
Митя сел.
- Конечно, вам у нас неинтересно, - продолжал Ходунов почти галантно. -
Вы человек молодой, с военно-морским образованием, избрали, так сказать,
определенный профиль, и, поскольку имеется возможность оправдать свою
специальность, возражать, конечно, не приходится. Другой вопрос: "Онега"
хоть и у стенки стоит, но свое дело делает, а вот доведется ли вам в Балтике
погулять - это еще бабушка надвое сказала.
Ивлев нахмурился.
- Что ж, командир, по-твоему, лодки не пойдут?
- Сомневаюсь, чтоб, - отрезал Ходунов. - Балтика тесна, мелка. И в
мирное-то время надо ходить умеючи. Заминируют выходы - как пойдешь?
- Выходит, запрут нас в Маркизовой луже - и табак? Ну, а мы что? Ложись
на правый бок и припухай?
- В Маркизовой не в Маркизовой, а из Финского залива не выпустят.
- Не знаю, откуда у вас такие гнилые установки.
- Это не установки, а просто мое рассуждение.
- Ни хрена не стоит твое рассуждение. Моряк, а рассуждаешь хуже
агронома.
Они заспорили, и Митя был рад, что никто не пытается привлечь его на
свою сторону. Он прислушивался к доводам спорящих, и все они казались ему
равно убедительными.
Спор оборвался так же, как возник, - случайно. Вошел Митрохин и принес
нечто укрытое сверху салфеткой.
- Ладно, комиссар, - примирительно сказал Ходунов, снимая салфетку. -
Дай бог, чтоб ты был прав.
Под салфеткой скрывался маленький графинчик водки и более чем скромная
закуска: несколько тончайших лепестков соленой кеты, любовно украшенных
кружочками вялого лука и зеленого помидора. Митрохин знал вкусы своего
командира.
- Ну, лейтенант, пожелаю вам... - сказал Ходунов, разливая водку. Водки
оказалось ровно три стопки.
Туровцев не решился отказаться.
Уходя от командира вместе с Ивлевым, Митя вспомнил про завтрашнюю
политинформацию. Ивлев зазвал его к себе и отдал все, что имел, - несколько
брошюрок, пачку газет и свои личные записи. Он собирался дать в придачу
несколько добрых советов, но Митя поблагодарил и заторопился. В каюте
военкома стоял тяжелый запах, пахло нестираным бельем и еще чем-то
сладковатым. Митю замутило.
"Черт знает что, - подумал он. - Умный человек, а такой неряха".
К девятнадцати часам Туровцев был совершенно свободен. Он уже не служил
на "Онеге" и еще не начал служить на "двести второй". Оставалось
подготовиться к завтрашней беседе, подготовка могла взять час, от силы два,
и Митя решил заняться своим туалетом. Пока нагревался утюг, лейтенант
Туровцев не спеша прошелся бритвой по оставшимся с утра огрехам на шее и под
носом, затем выгладил брюки и китель, оторвал целлулоидный подворотничок и
пришил полотняный, предварительно выстирав его под краном. От прикосновения
чистого, еще пахнущего утюгом полотна родилось ощущение легкости и свежести,
напомнившее ему вечер, когда он, сопутствуемый Божко, взбежал по пляшущим
доскам на мокрый гранит набережной. Ощущение сразу же превратилось в решение
пойти в дом на Набережной и разыскать Тамару. Пойти, конечно, без Божко.
Извиниться за свое предосудительное поведение и скромно посидеть часок, с
тем чтоб не позднее двадцати двух ноль-ноль быть на корабле.
Уже одетый по-уличному, он завернул в провизионку и получил у мичмана
Головни банку баклажанной икры и сто пятьдесят граммов весового печенья в
окончательный расчет по дополнительному пайку за октябрь. Хотел отнести к
себе в каюту, но раздумал и сунул в карман.
Всю дорогу от корабля до дома он ни в чем не сомневался и был очень
доволен своей затеей. Но, подойдя к связанным цепью кованым воротам, за
которыми зияла глубокая арка, чуть было не повернул обратно. По счастью, ни
строгой дамы в пенсне, ни веселой дворничихи он не встретил и, протиснувшись
в щель между створками, благополучно миновал двор, проскользнул в мышеловку,
спустился по выбитым ступеням в полуподвальный этаж, нащупал обитую колючим
войлоком дверь с дыркой вместо замка и, оставив слева царапающуюся рухлядь,
устремился туда, где брезжил слабый свет. Постояв с полминуты, чтобы утишить
волнение крови, он тихонько постучал.
- Войдите, - ответил мужской голос.
Отступать было поздно, Митя вошел и понял, что ошибся дверью. Комната
была меньше Тамариной и напоминала келью алхимика, роль горна играла
раскаленная докрасна печурка. Два стола были заставлены химической посудой
вперемежку с чашками и блюдцами. У печурки сидел неопределенного возраста
мужчина с седоватой щетиной на помятых щеках, одетый в фантастические
лохмотья и подпоясанный бельевой веревкой. В руках он держал стеклянную
палочку.
- Чему обязан? - спросил человек вежливо, но, как показалось Туровцеву,
неприязненно.
- Скажите, пожалуйста... - Митя замялся: он не помнил отчества
Тамары. - Могу я видеть Тамару...
- Тамару Александровну? Тамара Александровна - следующая дверь
направо, - отчеканил алхимик и помешал палочкой в стоявшей на огне
консервной банке. - Тамар! - вдруг закричал он и постучал в стенку. - Ее нет
дома.
- А вы не знаете, - начал было Митя, но алхимик не дал договорить.
- Нет, не знаю, - отрубил он уже с нескрываемым раздражением. - А если
б и знал, то не уполномочен. Не уполномочен, нет.
Митя извинился и поспешил прикрыть за собой дверь.
Он стоял посреди двора в растерянности, когда его окликнула дворничиха.
- Вы к Тамарочке? - И сочувственно посоветовала: - А вы пройдите к
Катюше, в третью. Пойдемте, покажу.
Они поднялись по черной лестнице в бельэтаж главного строения. Митя
тихонько постучал в обитую клеенкой дверь. Дворничиха засмеялась.
- Стучите шибче, - сказала она.
Митя забарабанил кулаками, выждал немного, после чего с новыми силами
несколько раз лягнул дверь ногой. Наконец послышались шаги.
- Сам идет, - сказала дворничиха и стала спускаться, унося с собой
мерцающий огонек "летучей мыши". Туровцев не имел никакого представления о
Катюше, но еще меньше был подготовлен к встрече с "самим". Он уже подумывал
о бегстве, но в это время загрохотал крюк, и дверь открыл человек, способный
поразить своим видом любое воображение. Это был высокий красивый старик с
бородатой головой пророка. В руке он держал крохотную лампочку-коптилку. При
ее колеблющемся свете он оглядывал пришельца дружелюбно и бесстрашно, не
торопясь задавать вопросы.
- Скажите, пожалуйста, - начал Туровцев смущенно, он опять не знал
отчества. - Здесь живет Екатерина... э-э...
- Катерина Ивановна! - крикнул старик куда-то в глубь квартиры низким и
звучным голосом. Затем с покоряющей любезностью обратился к Мите: - Входите,
только, пожалуйста, не споткнитесь, здесь где-то рядом мусорное ведро.
Он ввел Митю в темную, давно не топленную кухню. Скрипнула дверь, и
вошла высокая девушка в шубе, накинутой поверх длинного, до пят, суконного
халата.
- Смотри, Катюша, к тебе пришел настоящий моряк, - сказал старик
весело.
Девушка, улыбаясь и щуря близорукие глаза, рассматривала Митю.
Вероятно, ей подумалось, что это кто-то из знакомых, надевший военную форму
и ставший непохожим на себя, прежнего.
- Не узнаю, - сказала она наконец, продолжая улыбаться и оглядываясь на
старика.
Несомненно, они были близкими родственниками, вероятнее всего - отец и
дочь. Старик повыше, а Катерина Ивановна почти одного роста с Туровцевым,
широколицая и скуластая. Руки и ноги были великоваты, но девушка двигалась
так непринужденно-легко, так женственно-мягко, что совсем не казалась
громоздкой. Бессмысленно было бы описывать большие, но узко, по-азиатски
прорезанные глаза, густые, смелого рисунка брови, грубоватый, неопределенной
формы нос - порознь они не имели цены, а вместе составляли лицо, прелесть
которого ощущалась мгновенно и неотвратимо. Когда вошедшая заговорила,
Туровцева поразил ее голос - сильный и низкий, окутанный, как ворсом,
какими-то одной ей присущими призвуками. Митя понимал, что все, кроме
голоса, не было красиво в строгом смысле слова, но было в Катерине Ивановне
нечто более пленительное, чем красота, - та драгоценная способность
излучения, обычно именуемая обаянием, что позволяет угадывать скрытые
богатства натуры: сильный характер, изящную простоту и целомудренную
горячность.
Оправившись от смущения, Митя назвал себя и спросил о Тамаре. При этом
он очень ловко козырнул и щелкнул бы каблуками, если б не боялся опрокинуть
ведро.
- Тамара? У меня. Сейчас я ее позову. - Катерина Ивановна пошла к
двери, но вернулась. Спросила негромко: - Что-нибудь случилось?
- Нет, нет. Просто мы немножко знакомы...
Сказавши это, Митя похолодел - вдруг Тамара его не узнает.
- Катюша, - сказал старик, - пригласи товарища лейтенанта в диванную.
Здесь очень неуютно разговаривать.
По удивленному и радостному взгляду, который метнула Катерина Ивановна,
Туровцев догадался, что приглашение было не совсем обычным делом. Теперь он
уже не сомневался - это были отец и дочь, и Митю тронула утонченная
деликатность отца, окликнувшего дочь по имени-отчеству, чтоб не поставить
его, постороннего человека, в неловкое положение.
- Ради бога, извините, - обратилась Катерина Ивановна к Туровцеву. - Я
просто не сообразила, со мной это бывает. Пойдемте. - Она взяла его за руку
смело и непринужденно, как старого знакомого. - Придется взять вас на
буксир. Тут есть комната, где нельзя ходить с огнем, не сделана маскировка.
Из темного извилистого коридорчика Митя попал в комнату, просторную
даже по питерским масштабам, с высоким потолком и выходящими на Неву
большими окнами. При лунном свете он увидел стены, плотно увешанные
картинами и рисунками, концертный рояль с поднятой крышкой и саженную пасть
камина.
"Занятно", - подумал Митя.
Они прошли комнату насквозь, вошли в тесный и темный тамбур, где
потеряли старика, и свернули в маленькую комнату, вся меблировка которой
состояла из трех узких диванов, составленных покоем. В углу на стыке
полулежала женская фигура.
- Тамара, принимай гостя, - сказала Катерина Ивановна.
Женщина приподнялась на локте и хмуро, явно не узнавая, взглянула на
Туровцева. Митя тоже не сразу узнал Тамару - таким маленьким и некрасивым
показалось ее лицо. Наконец она узнала и мгновенно преобразилась, как будто
внутри ее зажглась маленькая лампочка. Блеснули в улыбке глаза и зубы, и она
протянула Туровцеву руку.
- Здрасте, - сказала Тамара. - Я уж думала, вы никогда не придете. Как
это у вас хватило смелости?
- Знакомьтесь, - продолжала она. - Это Катя, моя лучшая, вернее
сказать - единственная подруга. Нет, именно лучшая, потому что она гораздо
лучше меня. Вы удивительно легки на помине. Я не вспоминала о вас ни разу за
всю неделю, и вот сегодня только что рассказывала Кате...
- Тамара, - тихонько предупредила Катя. Ей показалось, что лейтенант
смутился.
Митя неясно пробормотал, что он пришел единственно для того, чтоб
извиниться за свое тогдашнее поведение. Тамара взглянула на него
внимательно.
- Дурак, - сказала она, пожав плечами.
- Тамарка! - закричала возмущенная Катя.
- Не ужасайся, Катерина. Он сам прекрасно знает, что дурак. Или врун,
что еще хуже. Я только что говорила Кате, что вы вели себя прекрасно. За
исключением некоторых подробностей, о которых мы умолчим. - Тут они
засмеялись обе, и Митя с ужасом понял, что было рассказано все, вплоть до
путешествия в холодную ванную. - Если вы будете вести себя не хуже и если
вас одобрит Катя, можете считать себя моим знакомым. Впрочем, я до сих пор
не знаю, как вас зовут.
- Уж не сознавалась бы, - сказала Катя. - Я и то знаю - лейтенант
Туровцев. Лейтенант - это больше капитана? Для меня все моряки - капитаны...
- Нет, я знаю, - перебила ее Тамара. - Вас зовут Дмитрий, Дима. Дима
или Митя? Мне больше нравится Дима.
- Если будет ток, то будет и чай, - сказала Катя, избавляя Митю от
необходимости признать, что лейтенант гораздо меньше капитана. - Не думайте,
что вы долго останетесь наедине, - я сейчас приду.
Катя вышла, и Тамара быстро протянула Мите руку. Он молча, чтоб не
выдать волнения, пожал ее тонкие пальцы. Но взволновало его не
прикосновение, а установившаяся между ними еще в первую встречу способность
мгновенного понимания. Жест Тамары означал: первое рукопожатие не в счет,
то - как со всеми. А это - только наше.
Митя показал глазами на дверь - ему хотелось спросить: кто эти люди и
удобно ли, что он сюда пришел. Тамара поняла.
- Молодец, что пришли. Катерины не бойтесь - она прелесть, умная и
талантливая, не то что я. - Оглянувшись на дверь, она зашептала: - Катька
кончила консерваторию перед самой войной, собиралась держать конкурс в
Мариинку и, наверно, выдержала бы - чудный голос, меццо, почти контральто,
мне говорили, такой тембр, как у Кати, встречается раз в десять лет. А Иван
Константинович - художник. Вы, конечно, знаете... - Тамара назвала очень
распространенную русскую фамилию, но в соединении со словом "художник" она
заставила Митю ахнуть:
- Как? Разве...
Он запнулся. Тамара улыбнулась.
- Уж договаривайте. Вы хотели спросить: разве он жив?
Митя кивнул. До сих пор он никогда не задавался вопросом, жив ли автор
"Тумана на Неве" и петербургских пейзажей, памятных с детства по
репродукциям, а недавно, перед самой войной, вновь покоривших его в Русском
музее. Для Мити эти пейзажи были классикой, а мы с трудом представляем себе
классика живущим рядом с нами. Лучше всего мы понимаем человека, когда он
умер.
- Иван Константинович очень болен, - пояснила Тамара, по-прежнему
шепотом. - Врачи не разрешают ему много работать, и в последние годы он
ничего не выставлял.
- А что с ним? - так же шепотом спросил Митя.
- Этого никто точно не знает. Что-то с сердцем. И с легкими, кажется,
тоже.
Они вовремя прекратили шептаться; вошла Катя. За ней шел художник.
- Чай все-таки будет, - торжественно объявила Катя. - Сейчас мы затопим
печку.
- Не мы, а я, - сказал художник. - Никто не умеет так растапливать
печки, как я. Сидите и разговаривайте.
- Я не хочу, чтоб ты шел в бедламчик. Там пыль висит клочьями...
- Пустяки, Катюша, - сказал художник ворчливо. - Без меня там никто
ничего ни понять, ни найти не сможет.
Катя засмеялась.
- Ну хорошо, - сказал художник, сдаваясь, - пусть кто-нибудь пойдет со
мной, я покажу, что взять.
Вызвался Митя.
Бедламчик оказался темной комнатушкой, вроде чулана. Когда Митя взялся
за дверную ручку - дверь отворялась кнаружи, - раздался треск, и какое-то
расшатанное сооружение, похожее при свете коптилки на гигантского кузнечика,
рухнуло ему навстречу, царапнув пол железным когтем.
- Ага! - сказал художник, нагибаясь. - Его-то мне и нужно. Тридцать
лет, как я до него добираюсь.
Сооружение оказалось огромным хромым мольбертом из какого-то твердого и
тяжелого, как металл, дерева. Все винты и скрепы были массивные, бронзовые.
- Настоящее черное дерево, - пояснил художник. - Откуда-то с берегов
Сенегала. Дорогая штука. И зверски неудобная. Ее подарил мне один
просвещенный негоциант, у него была оптовая колониальная торговля, и он
очень любил живопись, вернее - думал, что любит. Черное дерево должно гореть
с яростью антрацита, но разжечь его будет трудно, так что прихватите с собой
какой-нибудь сосновый подрамничек на растопку.
Митя отважно углубился в бедламчик и сразу же расчихался.
- Давно бы следовало навести там порядок, - заметил художник,
покашливая не то от смущения, не то от пыли, - как-то не доходят руки.
Пощупайте-ка под полатями... Только осторожно, там есть одно безногое
павловское кресло, которое грозит обвалом.
В тамбуре между диванной и спальней художника стояла маленькая печка,
но не времянка, а изразцовая колонка. Затащить мольберт в тамбур оказалось
нелегким делом, его разболтанные в сочленениях голенастые ноги бились и
цеплялись за косяки. Разрубить его было еще труднее, Мите вспомнились
майн-ридовские дикари, запросто рубившие головы деревянными мечами: если эти
мечи делались из того же дерева, что мольберт, удивляться было решительно
нечему. Пока Митя воевал с мольбертом, художник потихоньку щепал лучину.
- Благодарю вас, достаточно, - сказал он, видя, что Митя изнемогает.
Сидя перед открытой дверцей печки, он аккуратно выкладывал каре из
лучинок. - Я заметил, что при растапливании не надо бояться потерять
несколько лишних минут. Это потом оправдывается. Существует много методов
растопки. Я предпочитаю метод святой инквизиции, она знала толк в этом деле.
Он поджег сложное сооружение из сухих лучинок и, приблизив лицо к устью
печи, внимательно следил за тягой. Маленькое, но деятельное пламя сразу
охватило костер.
- Скажите, вы храбрый человек?
Митя обернулся, удивленный. Могучая бородатая голова художника,
освещенная печным пламенем, выглядела внушительно. Светлые блики ложились на
высокий лоб с развитыми надбровными дугами, выпуклые скулы и крупный
пористый нос; в глубоких вертикальных морщинах между бровей и в углублениях
около крыльев носа лежали черные тени. Сомнения не было - вопрос относился к
нему, Мите, и был задан совершенно серьезно.
Митя не совсем понимал, зачем художнику знать, храбр ли лейтенант
Туровцев, но не решился отшутиться.
"В самом деле, - думал он, - храбр ли я? Чем это доказывается? Выбором
военной профессии? Но где уверенность, что я выбрал ее правильно? Был ли я
смелым с детства? Сейчас это трудно проверить, за все время, что я провел в
пионерлагерях, не помню, чтоб я хоть раз подвергался какому-нибудь риску.
Администрация и вожатые больше всего на свете боялись, чтоб кто-нибудь из
нас не утонул, не простудился, не потерял в весе. В училище я проходил
водолазные испытания в башне и разок прыгнул с парашютом; особого
удовольствия мне это не доставило, но я не боялся. Было бы гораздо страшнее,
если б ока
...Закладка в соц.сетях
