Жанр: Драма
Дом и корабль
.... То есть я виноват, конечно, в этой дурацкой истории, когда
меня занесло, и с легким сердцем приму положенное. Но ведь от меня требуют
не этого. Катерина Ивановна слышать не может о Борисе, она не понимает, что
Борис меня любит и по-своему хочет добра. И, между нами говоря, у него есть
один очень веский довод.
- Какой? (Голос Зайцева.)
- "Будешь упрямиться - снимут, отстранят от командования".
- Не так глупо, - проворчал Ждановский.
- То-то и оно. Вопрос не шкурный. Лодка - мое детище, и не грех
покривить душой, чтоб не оказаться вне игры. Борис говорит: необязательно
признавать все - признай что-нибудь...
- Ну, что ты решил? (Зайцев.)
- Он меня почти уговорил. А сейчас я думаю, что мне не выдержать этой
процедуры. Я боюсь вывихнуть в себе какой-то очень важный сустав, разболтать
какой-то шарнир, который потом уж не вправишь и не починишь. И тогда все
равно надо уходить. Я не смогу командовать.
Опять наступило молчание.
- Так что же ты решил? - спросил Ждановский.
- У меня еще есть время, - ответил Горбунов, зевая. - Вы сходили бы на
лодку, доктор...
Доктор долго возился, наконец ушел. Туровцеву подумалось, что командир
услал Гришу, чтоб сказать нечто, не предназначенное для ушей младших членов
кают-компании. Если это предположение было хотя бы наполовину верным,
дальнейшее притворство превращалось в самое вульгарное подслушивание. Вдруг
Горбунов скажет, как тогда на лодке: "Бросьте валять дурака, штурман, вы же
не спите"? Эта мысль до того перепугала Митю, что он рывком сбросил с головы
одеяло и сел. Почему-то он ожидал увидеть яркий свет и был удивлен - горела
коптилка. Бродившие по комнате сквознячки колебали пламя. Капитан первого
ранга Кречетов смотрел на лейтенанта Туровцева, как Жанна д'Арк на
французского короля: я есть, а тебя нет...
- Что вам приснилось, штурман? - услышал он голос Горбунова.
Митя не ответил. Он торопливо одевался. В передней было темно, только
под кухонной дверью лежала узенькая линеечка света. За дверью шел тихий
разговор - Митя узнал голоса художника и Кречетовой. Он не решился войти и,
потоптавшись в темноте, вернулся обратно в кабинет.
- Воды нет, - сказал Горбунов, не поднимая глаз от книги. - Чаю хотите?
Митя опять не ответил. В горле стоял комок.
- А не хотите - тогда ложитесь. Не разгуливайте сон. Завтра я подниму
вас в шесть ноль-ноль, как простого смертного.
- Виктор Иваныч, - сказал Митя, - можете вы мне уделить минуту? - Он
произнес эти слова, еще не придумав, что будет говорить дальше, а сказав,
понял, что ступил на путь, сворачивать с которого поздно и некуда. И
обрадовался этому.
Горбунов поднял глаза и слабо усмехнулся. Митю поразило выражение -
бесконечной усталости.
- Срочно, лично?
- Да.
- И, конечно, секретно?
- Да. А впрочем, нет. ("Пусть так, даже лучше", - подумал Митя.)
Ждановский сидел не шевелясь. Зайцев встал и начал застегиваться.
- Куда? - удивился Горбунов.
- Домой.
- С ума сошел, хромой черт. Сиди.
- Нет, мне надо. До завтра, ладно?
- Смотри сам, - сказал Горбунов и повернулся к Мите: - Я слушаю,
штурман.
- Виктор Иваныч, - произнес Митя, запинаясь. Не от нерешительности, а
оттого, что ему очень мешал Зайцев: было непонятно, уходит он или остается.
И чтобы больше не запинаться, выпалил: - Простите меня, Виктор Иваныч.
Стало совсем тихо. Даже Зайцев, взявшийся было за дверную ручку, не
трогался с места.
- За что? - мягко спросил Горбунов.
- За то, что... - Митя опять запнулся, слова не шли. Он сделал усилие и
договорил: - За то, что я мог о вас плохо думать.
Горбунов усмехнулся. Усмешка говорила: "И только?"
- Нет, не только, - заторопился Митя. - Я... я плохо говорил о вас,
Виктор Иваныч. Комдиву. И не только комдиву. Я сам не понимаю, как это
случилось. Если бы в глаза - другое дело. А за глаза - это подлость, я знаю.
Подлость, - повторил он упавшим голосом, чувствуя, что не сказал и сотой
доли того, что хотел; ему хотелось рассказать Горбунову все, чем он жил
последнюю неделю: тоску, мучительные сомнения, зависть, ревность... Может
быть, с глазу на глаз, да еще приняв окрыляющую дозу какой-нибудь смеси, он
сумел бы сказать больше, и командир понял бы. Но настороженное молчание
механика и строителя сковывало, лишало языка.
- Всё? - глухо спросил Горбунов.
- Всё, - подтвердил Митя. Он знал, что это не все, но главное было
сказано, мосты сожжены. В ожидании приговора он не отрываясь смотрел на
колеблемое сквозняком коптящее пламя.
- Ну что ж, - сказал командир. - Я знал.
Это было так неожиданно, что Митя нашел в себе смелость оторваться от
коптилки и заглянуть в глаза Горбунову. И не увидел ни торжества, ни
насмешки. Только усталость.
- Знали? - переспросил он и тут же вспомнил, что Горбунов этого терпеть
не может.
- Так точно, знал.
- И не сказали?
- Зачем же? Я ждал, что вы сами скажете.
- Вы думали - скажу?
Горбунов слабо улыбнулся и сделал неопределенный жест.
- Спасибо, - прошептал Митя.
- Ну что ж, хорошо, - заключил Горбунов. - Инцидент исчерпан. Мир. Как,
коллегия?
Механик кивнул. Строитель не ответил и, нахлобучив на голову картуз,
вышел.
- Инцидент исчерпан, - повторил Горбунов. - Я рад. Сказать по совести,
я тоже кое в чем грешен перед вами. Об этом потом, в другой раз, - поспешно
добавил он, и щека его дернулась. - Подите покурите, и будем укладываться.
Митя кивнул, но не двинулся. Примирение произошло, но ему не хватало
заключительного разрешающего аккорда, например рукопожатия. Нет, к Горбунову
не могло быть никаких претензий, он принял Митину исповедь сдержанно, но без
всякого яда, с неожиданным, берущим за сердце выражением усталости и
доброты.
От первой затяжки на свежем воздухе у Мити сильно и сладко закружилась
голова. На дворе было непривычно светло и гуляла поземка, как на Набережной.
Проходя мимо развалин, Митя отвернулся, чтоб не видеть каминной трубы, это
зрелище вызывало у него содрогание. Под аркой светилась "летучая мышь", а
рядом с остывшим кипятильником приютился утлый плотницкий верстачок, Туляков
строгал, Серафим Васильевич Козюрин сколачивал доски, длинный тонкий гвоздь
входил в дерево с одного удара. Во рту у него тоже были гвозди, поэтому он
только кивнул Мите, но Туляков, завидя штурмана, отложил фуганок и вытер
рукавом бушлата потный лоб.
- Поглядите-ка, товарищ лейтенант.
Рядом с верстаком вплотную к стене стояло нечто черное,
зеркально-блестящее. Вглядевшись, Митя ахнул:
- Варвар вы, Лаврентий Ефимыч.
- Так точно, варвар, товарищ лейтенант, - сокрушенно сказал Туляков. -
Вандализм высшей марки. Мы с боцманом нонче лазили на этаж, смотрели: там,
видите ли, внутри корпуса имеется чугунная рама, на ее-то и крепятся эти
самые струны. Рама - в куски. По идее, конечно, раму можно сварить, и даже
она чистенько сварится, но сказать вам откровенно - музыки прежней уже не
будет. Я в таком разрезе доложил Ивану Константиновичу, и вышла от него
резолюция: пожертвовать это самое дело матросу на домовину. Ничего, товарищ
лейтенант, - добавил он, заметив, что Митя огорчен, - человек дороже стоит,
а вон сколько его зазря пропадает. Людей нестерпимо жалко...
Выйдя за ворота, Туровцев сразу же свернул вправо, там начиналась
знакомая, своя хоженая тропиночка, и можно было не торопясь, наедине с собой
обдумать события последних дней и подвести некоторые итоги.
- Во-первых, - сказал он вслух, еще не зная, будет ли "во-вторых". -
Братцы ленинградцы, что же во-первых? Во-первых, хорошо, что поговорил с
командиром. Конечно, это нельзя назвать разговором по душам, но самое
трудное сделано. Да, именно самое трудное, не помню ничего, что было
труднее. Интересно, что значит "я тоже кое в чем виноват"? В чем? В том, что
сам заставил меня лгать?
..."Во-вторых - я потерял Тамару. Даже страшно подумать, что это
навсегда. Неужели навсегда? Неужели все, что было, - стерто, перечеркнуто?
Неужели поздно и теперь уже ничего не изменишь? Какое ужасное слово
"поздно". Прав художник, что это самое страшное слово, даже более страшное,
чем "никогда"...
..."А в-третьих, лейтенант Туровцев, вы неплохо усвоили уроки вашего
нового друга. О чем вы сейчас думаете? О ваших отношениях с командиром
корабля, о ваших отношениях с бывшей любовницей, вы беспокоитесь только о
своем душевном покое и ни чуточки не думаете о них самих, а о них, ей-же-ей,
стоит подумать, потому что, если отбросить зуд в тех клеточках организма,
где у вас помещается совесть, им гораздо хуже, чем вам. А вы вместо того,
чтобы помочь им в беде, как это делают художник, Юлия, Туляков, механик и
другие настоящие люди, ждете, чтоб они помогли вам обрести внутреннее
равновесие..."
Со стороны Ладоги подул резкий ветер, и Митя повернул назад.
..."Ну, хорошо. Что я могу?"
..."То есть как это - что? Ты обязан пойти и сказать..."
..."Хорошо, я пойду. Куда? К кому? Не к Однорукову же? К комдиву? Или,
может быть, - к комиссару?"
Митя вспомнил спокойные серые глаза Агронома, его глуховатый тенорок и
крепкое пожатие изувеченных пальцев.
"Как я мог о нем забыть?"
Он убыстрил шаги и, только миновав Литейный, вспомнил, что ушел не
спросившись. Возвращаться не хотелось, да и времени оставалось в обрез -
близился комендантский час.
"Онега" показалась Туровцеву странно притихшей. Коридоры пусты,
линолеум влажен, как после утренней приборки, у всех несущих корабельный
наряд блестят не только пряжки и пуговицы, но даже носы. В надстройке та же
картина: сияние медных ручек и больничная тишина. Митя толкнулся в каюту
комиссара и увидел Митрохина. Вестовой был одет в первый срок, выбрит,
запудрен. При появлении лейтенанта он вытянулся.
- Где батальонный комиссар?
- Батальонный комиссар на Биржевой, отдыхает, - отрапортовал Митрохин
и, видя, что лейтенант недоумевает, пояснил: - После операции.
Митя хотел спросить, после какой операции, но тут же вспомнил разговор
Ивлева с Холщевниковым, и досада сменилась восхищением: "Вот чертов Агроном,
сказал, будто невзначай, что пойдет с нами в море, - и ведь пойдет".
Следующая мысль была: "Он-то пойдет, а вот пойдет ли Виктор Иваныч? Неужели
его могут отстранить только потому, что он назвал подлеца подлецом и увез
без оформления полтонны ржавевшего на складе металлического лома?"
- А где комдив?
- Наверно, во флагманской, - сказал Митрохин, почему-то шепотом.
Дверь во флагманскую была слегка приоткрыта. Митя постучал. Не получив
ответа, постучал еще раз, сильнее.
- Да! - раздался из-за двери властный голос. - Да, да, войдите!
От нерешительности Митя промедлил, и гром разразился:
- Да входите же, черт подери!..
Мите почудился голос Холщевникова. Войдя, он обомлел. Прямо против
двери сидел в кресле грузный человек в расстегнутом кителе с
контр-адмиральскими нашивками на рукавах, но не Холщевников и даже нисколько
не похожий на Холщевникова. Человек был цыгански черен, в особенности черны
были брови, очень густые и широкие. Лицо у адмирала было полное, свежее, без
морщин, старила его только странная посадка головы - голова сидела на
короткой шее не прямо, а с некоторым креном вправо и слегка закидывалась
назад. Глаза адмирала сверкали. Митя невольно попятился.
- Нет уж, входите, коли пришли, - рыкнул адмирал. Он застегнул китель,
и Митя увидел старый, с облупившейся эмалью орден Красного Знамени. - Кто
таков? Зачем?
Митя промямлил свою фамилию.
- Бормочете, - сердито буркнул адмирал, и лицо его исказилось. - Как?!
Туровцев повторил - уже громче - и вытянулся, ожидая разноса. Но
разноса не последовало, напряженная гримаса на лице грозного начальника
разгладилась и сменилась выражением искреннейшего удовольствия.
- Туровцев?! - радостно закричал он, поднимаясь навстречу.
Митя ожидал чего угодно, только не этого. От удивления он совсем онемел
и только неопределенно шевелил губами.
- Ну вот, опять бормочешь, - недовольно сказал адмирал. - Штатская
привычка. Моряк должен говорить отчетливо. Хотел за тобой посылать, да мне
сказали, что ты ранен. Вот и верь людям. Раздевайся, будем чай пить. С
московскими сушками.
Раздеваясь - нарочно очень медленно, - Митя молниеносно решал
"торпедный треугольник". Сама судьба посылала ему адмирала. Несомненно, это
был тот самый контрадмирал, от которого зависело решение по делу Горбунова.
Столь же несомненным было доброе расположение адмирала к скромному
лейтенанту. Насчет причины этого расположения Мптя не обольщался - все тот
же нечаянно сбитый самолет, о котором, как видно, уже протрубили на весь
флот.
- Как здоровье молодецкое? - спросил адмирал, когда Митя, повесив
шинель на крюк и кое-как пригладив волосы, подошел поближе.
- Спасибо.
- А? - рявкнул адмирал с исказившимся лицом.
- Благодарю, здоров, товарищ контр-адмирал, - испуганно крикнул Митя.
- Ну вот так-то, - довольным голосом сказал адмирал. - На других я ору,
но тебе, так и быть, открою секрет: гаркать не надо, говори отчетливо и не
заходи слева. Понял? Садись. - И, видя, что Туровцев медлит, прикрикнул: -
Ну что стоишь как деревянный? Адмирала никогда не видел?
Митя действительно видел в своей жизни не много адмиралов, но в эту
минуту он меньше всего думал о субординации. Его сковывало безотчетное
убеждение, что если он сейчас на правах гостя сядет в мягкое кресло, то это
будет очередной ложью, из которой будет мучительно трудно выпутываться.
- Товарищ контр-адмирал, - сказал он громко, - разрешите обратиться?
Адмирал нахмурился.
- Служебное?
- Так точно.
- Ну вот чаю попьем, и расскажешь.
- Товарищ контр-адмирал... - взмолился Митя.
Адмирал смотрел на него, склонив набок голову и зажмурив один глаз.
- Сию минуту?
- Так точно.
- Почему такая спешка?
- А потому что, когда я доложу... вы, может быть, не захотите со мной
чай пить.
Адмирал нахмурился.
- Ты, кажется, с Горбуновым служишь?
- Помощник.
- Так. Жаловаться пришел?
Митя уловил в тоне адмирала пренебрежительную нотку и обрадовался ей.
- Никак нет. Я пришел сказать, что Виктор Иванович Горбунов
замечательный командир и что я... - Митя запнулся, но, угадав по лицу
адмирала, что он сейчас рявкнет: "Бормочешь!", громко закончил: - И что я
очень виноват перед ним.
Адмирал стоял по-прежнему и хмурился:
- Сознавайся: он тебя послал?
Это предположение так ошеломило Митю, что адмирал заметил и смягчился.
- Можешь не отвечать, - сказал он. - А ты знаешь, что против твоего
Горбунова выдвинуты серьезные обвинения?
- Так точно, знаю.
- Откуда?
Митя промолчал. При этом он старался не шевелить губами, чтоб адмирал
не подумал, что он бормочет. Адмирал тоже молчал и хмурился. Затем сказал:
- А ну садись.
Это уже было приказание, и Митя присел к круглому чайному столу.
Адмирал подошел к письменному и, разбросав толстую кипу бумаг, извлек из нее
две тоненькие, одинаковые по виду сшивки. Одну из них он перебросил Мите.
- Читай!
Митя сразу узнал машинку Люлько. А прочитав первую страницу, угадал и
автора. Он нарочно заставлял себя читать медленно, то и дело возвращаясь
назад, перечитывая отдельные фразы так, как если б они были написаны на
малознакомом иностранном языке, холодея от бешенства и ощущения полной
беззащитности.
В том, что писал Одноруков, не было ни слова прямой лжи, а в то же
время это была самая злая неправда. Единственный бесспорный проступок
Горбунова был, к удивлению Мити, заметно смягчен. Виктор Иванович оскорбил
военинженера Селянина при исполнении служебных обязанностей - это был тяжкий
проступок, которого не отрицал и сам Горбунов. В заключении почему-то об
этом не было ни слова, таким образом инцидент сводился к самовольному вывозу
материалов без соответствующего оформления, что, на Митин взгляд,
значительно облегчало дело. Но при этом к основному обвинению был подверстан
такой гарнир, что у Мити потемнело в глазах. Одноруков из кожи лез, чтобы
доказать глубинную связь между проступком Горбунова и его мировоззрением,
поэтому тут было все: и потеря бдительности (Соловцов! Зайцев!), и
отсутствие воспитательной работы (драка! хищение продуктов!), и недостойная
самореклама (радио!), и разложение командного состава. Даже невинной игре в
гуронов был придан какой-то опасный оттенок.
Особое место в заключении занимало изложение взглядов
капитан-лейтенанта Горбунова, в коих зловещим образом соединялось неверие в
близкую победу и бесплодное прожектерство, преувеличение минной опасности с
ее недооценкой, неумеренное восхваление традиций старого русского флота с
отсутствием патриотической гордости.
Наиболее искусно был составлен третий раздел, посвященный
морально-бытовому облику командира "двести второй". Не располагая никакими
фактическими данными, составитель тем не менее сумел путем намеков и
коварных недомолвок изобразить Виктора Ивановича Горбунова порядочным
кутилой и донжуаном. Сначала глухо и в сравнительно мягких тонах говорилось
об отдельных фактах распития на лодке алкогольных напитков, затем следовал
резкий демарш в сферу интимную. Здесь составитель, придерживавшийся вначале
суховатой ведомственной терминологии, обнаружил пыл и даже поэтический
пафос. Выходило, что сразу после трагической гибели жены командир на глазах
у всей команды завел на берегу сомнительную в своей этической основе
интрижку, приведшую к нездоровому сращиванию экипажа с гражданским
населением. И хотя нигде не было сказано, что Горбунов нарочно привел
корабль под окна своей милой, а это, в свою очередь, повлекло тяжкие
последствия и смерть лейтенанта Каюрова, обстоятельства перехода "двести
второй" на отдельную стоянку были изложены с таким дьявольским уменьем, что
при беглом чтении (самый распространенный способ!) могло показаться, будто
дело и впрямь нечисто. А при этом - ни слова о Горбунове как об инициаторе
"обращения", ни слова о самом ремонте, о преодоленных трудностях и
достигнутых успехах. По всей вероятности, составитель считал, что указывать
на это было бы проявлением буржуазного объективизма и потерей той остроты,
боевитости и здоровой тенденциозности, которых требовала обстановка.
Поначалу Митя был просто ошарашен, затем ему захотелось вскочить и
закричать, но постепенно он успокоился и даже начал постигать секреты
одноруковского творчества: к сложнейшим явлениям, требующим всестороннего и
гибкого анализа, Одноруков подходил с жестким инструментом формальной
логики, там же, где этот инструмент был действительно применим, привлекались
на помощь все богатство и вся необузданность диалектики. Выражаясь
фигурально, товарищ старший политрук измерял звездное пространство складным
аршином и умножал два на два при помощи высшей математики.
Адмирал тоже читал. По временам Митя поглядывал на его низко склоненную
над столом крупную голову - очень не хотелось, чтоб адмирал кончил читать
раньше. Но тот читал еще медленнее Мити, водя по строчкам толстым пальцем и
недовольно посапывая, - Митя дорого бы дал, чтоб узнать, к кому относится
его недовольство. Дочитав до конца, адмирал перевернул последнюю страницу,
вероятно, для того, чтоб поглядеть, нет ли там еще чего-нибудь, снял очки и
вместе с креслом повернулся к Мите.
- Нечего сказать, хорош командир! Если мы будем поощрять партизанщину и
разваливать дисциплину именно теперь, когда для нас гибельна всякая
расхлябанность, мы дойдем черт знает до чего и в конце концов будем за это
жестоко расплачиваться. У нас на Руси испокон веку так: куча добрых людей,
которые видят, что творится безобразие, но у всех одна забота - выгораживать
голубчиков вроде твоего Горбунова. Так вот, зарубите себе на носу - нам на
флоте махновцы без надобности, мы будем создавать командира культурного,
мыслящего, офицера, а не атамана. А за эти штуки, - он ткнул пальцем в
разбросанные по столу бумаги, - будем бить, и больно бить, чтоб другим не
повадно было...
Такие слова всегда имели над Туровцевым магическую власть. В
особенности когда их произносили люди, наделенные почти неограниченными
правами. Еще вчера он счел бы игру проигранной. Теперь он знал: тот, кто
идет напролом, не обязательно выигрывает, но тот, кто пасует, - проигрывает
наверняка. Он решил стоять насмерть. Пусть выгонит, отправит под арест...
Стоять насмерть сидя показалось ему неудобным, и он встал:
- Это все неправда, товарищ контр-адмирал.
Адмирал сердито отмахнулся:
- Не заступайся. Ты бы так не поступил.
Митя до сих пор и не пытался представить себе, как бы он поступил на
месте Горбунова. Но представив, похолодел от бешенства.
- Я? Я бы этого подлеца...
- Осторожнее, молодой человек, - загремел адмирал, приподнимаясь в
кресле. - Военинженер третьего ранга Селянин - советский офицер. Его нельзя
оскорблять безнаказанно!
- А Виктор Иваныч оскорбил! В глаза подлецом назвал! Почему же здесь об
этом ничего не сказано?!
Митя уже не сознавал, то ли он говорит, что надо. Внешне это выглядело
как донос. Оказалось - прямое попадание. Адмирал дрогнул:
- Ты это точно знаешь?
Митя кивнул.
- Странно, - сказал адмирал. - Очень странная история.
У адмирала был озадаченный вид, и Туровцев понял, что ему удалось
главное - заронить сомнение в безупречности одноруковских построений.
- Товарищ контр-адмирал, - взмолился он. - У меня к вам единственная
просьба...
- Ну?
- Вызовите командира. Вызовите и поговорите.
Адмирал не ответил. Он знаком усадил Митю на прежнее место, повернулся
вместе с креслом к столу и вновь погрузился в чтение. Прочитав во второй раз
заключение, он потянул к себе всю кипу, тяжело вздохнул и стал читать.
Время шло. Митя сидел, стараясь, чтоб адмирал на время забыл о его
присутствии. Он слышал шум льющейся воды, шуршание страниц под пальцами
адмирала и мечтал только об одном - чтоб кто-нибудь не вошел и не помешал.
Вдруг адмирал перестал шуршать и повернулся вместе с креслом:
- А это что?
Митя вздрогнул. В руке у адмирала был знакомый листок из одноруковского
блокнота, адмирал держал его за уголок двумя пальцами. Выдержать взгляд
адмирала было мучительно трудно. Митя выдержал. Адмирал усмехнулся:
- Что? Дорого бы дал, чтоб вернуть?
Митя кивнул.
- Вот видишь, - сказал адмирал задумчиво. - А этого даже я не могу.
Осторожно ступая, вошел Митрохин со скатертью и, расстелив ее на
круглом столе, вышел. Адмирал полистал еще бумаги, но вскоре это занятие ему
надоело, он снял очки, встал и крикнул во всю силу легких:
- Кудиныч!
Чего-чего, а этого Митя не ожидал. Он был потрясен еще больше, когда
звякнули кольца и из-за голубой бархатной драпировки выглянуло красное,
распаренное лицо строителя.
- Ты что орешь, - сказал Зайцев самым домашним тоном, но, заметив
Туровцева, поперхнулся.
- Сколько можно скрестись, - ворчливо сказал адмирал. - Иди сюда.
Знакомы?
- Виделись, - сухо сказал инженер. Он выглядел забавно в роскошном,
явно с адмиральского плеча, халате.
- Тоже заступник, - бросил адмирал, опять берясь за бумаги.
Зайцев промолчал.
- Ну и пишут же, - сказал адмирал сердито, - "Распространял
клеветнические факты о трудностях обстановки на Балтике". Разве бывают
клеветнические факты?
- Максим Ильич, - сказал Зайцев. - Вспомни, я тебя в жизни никогда ни о
чем не просил. А теперь прошу. Вызови его. Вызови и поговори сам.
- Да вы что, сговорились, что ли? - Адмирал отшвырнул бумаги. - И этот
тоже: вызови. Ну скажи, зачем мне его вызывать?
- А затем, - огрызнулся Зайцев, - что вы, господа большие начальники,
изволите все видеть, так сказать, в меркаторовой проекции...
- При чем тут меркаторова проекция? - рассердился адмирал. - Что ты о
ней знаешь? Ты знаешь вообще, что это такое?
- Не беспокойся, знаю.
- Скажи.
- Способ, при котором земной шар очень удобно раскладывается на листе
бумаги.
- Ну и дальше что?
- Ничего. А Земля - она круглая.
Адмирал сверкнул глазами и хотел что-то сказать, но Зайцев тоже
вспыхнул.
- А я тебе говорю: вызови! - закричал он. - Вызови и поговори. Вызови
обоих. И посмотри невооруженным глазом. Не верю, чтоб ты разучился отличать
человека от мерзавца.
Наступило молчание. Адмирал раздумывал.
- Ладно, вызову, - сказал он наконец. - Ничего больше не обещаю, а это
обещаю.
Митя взглянул на часы и пришел в ужас. Было без четверти одиннадцать.
Он вскочил.
- Куда? - удивился адмирал. - А чаю?
Но, вглядевшись в перекошенное лицо лейтенанта, решил не настаивать и
протянул руку.
Только величайшая организованность и быстрота действий в соединении с
мужеством и знанием дела обеспечивали успешное выполнение задачи. В один час
двадцать четыре минуты был отдраен лаз в кормовую балластную цистерну, и
туда спустились главные старшины Туляков и Халецкий. Они установили характер
повреждения и приступили к работе. Руководство аварийными работами и
сигнальной вахтой осуществлял помощник к-ра корабля Туровцев, в распоряжении
коего находились также сигнальщики ст. к/ф Соловцов и к/ф Граница. Вся
остальная команда находилась в готовности на своих боевых постах. В течение
восемнадцати минут на лодке соблюдалась абсолютная тишина, слышен был только
доносившийся из цистерны слабый металлический скрежет. В один час сорок
четыре минуты привод был опробован, штурмовая группа спустилась в ЦП, и
коман
Закладка в соц.сетях
