Жанр: Драма
Дом и корабль
...улыбкой, которая разрывала
Мите сердце.
- Не знаю. Он последнее время совсем перестал бояться. В убежище не
ходил, а меня гнал и сердился, если я не шла. И когда все это, - она
поежилась, как от холода, - когда все это случилось, мы были здесь. Он даже
не спросил ни о чем, как будто не слышал. Димка, я видела, что он угасает, и
ничего не могла поделать, он даже есть не хотел - это он-то!.. Он ведь и не
от голода умер, я вбивала в него все, что только у меня было. - Она слегка
запнулась, но тут же взяла себя в руки и повторила с некоторым даже
вызовом: - А у меня было... Только он не ел. А с тех пор, как норму
прибавили, прятать стал.
- Что прятать? - не понял Митя.
- Хлеб. Боялся, что опять хуже будет. А то начнет готовить себе еду из
какой-то своей химии... Я издрожалась вся - вдруг отравится? А перед тем как
слечь, весь день был совсем как бешеный, обложился справочниками, целую
тетрадку исписал закорючками, ночью стучит, будит: "Тамура, я сделал
открытие, которое всех спасет, - я знаю, как изготовлять из сырой нефти
пищевые жиры..." - "Колечка, говорю, а где же мы возьмем сырую нефть?"
Митя усмехнулся. Усмешка показалась Тамаре недостаточно почтительной, и
она вспыхнула:
- Ты его совершенно не знаешь. Колька был удивительный. Молчи, -
остановила она Митю, - молчи, я сама скажу, а ты не смеешь. Да, он трус, он
жадный... Все равно он мой муж, родной человек. Я сама такая, как он. И он
меня любил, понимаешь ты это? Любил, все понимал и не судил строго. И когда
у меня было горе, я шла к нему. А ты знаешь, как это много - близкий
человек? Я Колю не любила по-настоящему, никогда не любила, но когда человек
тебе нужен, и ты ему нужна, и твое горе - его горе, знаешь, Димка, может
быть, это больше любви. А может, никакой любви и не существует...
- Неужели не существует? - несмело переспросил Митя.
- Не знаю. Хоть тетя Юля и говорит, что я беспутная, я ведь мало что
видела. А от того, что видела, веры во мне не прибавилось. Одному человеку
только и верю.
- Кому?
- Командиру твоему, Виктору. Катька извелась с ним, ревет, а по-моему,
она счастливая. Хотя что ж это я? Нашла кому говорить. Ты же его ненавидишь.
- Я?
- Дима, только не ври, не надо. Так вот, радуйся, недолго тебе
страдать. Погонят его скоро.
- Откуда ты знаешь? - Митя встал, обошел стол.
- Говорю, - значит, знаю. Сядь на место, Дима... Пожалуйста.
- Скажи, я должен знать. От Селянина?
- О нем не будем говорить.
- Почему?
- Не хочу.
- А я хочу. Мне нужно знать.
- Мало ли что тебе нужно... Ну хорошо, чур - правду за правду.
Поклянись.
- Честное слово.
- Это правда, что ты на Горбунова заявление писал?
Митя не ответил. Тамара всплеснула руками.
- Неужели правда? Ох, только не оправдывайся, Дима, я ведь все
понимаю... Тут люди похитрее тебя.
- Кто?
- Да тот же Семка. Ты не знаешь, какой он.
- Страшный? - усмехнулся Митя.
- Если бояться, то, пожалуй, и страшный.
- Тебе же он нравился?
- Конечно, нравился. А ты что же думал, я просто так - за харчи? Он
ведь не глуп. И держаться умеет. Думаешь, вот сильный человек, никого не
боится, ни от кого не прячется...
Митя почувствовал укол и вспыхнул.
- Вор, - сказал он со злостью.
Ему не так хотелось обругать Селянина, как задеть Тамару. Но Тамара
только улыбнулась.
- Нет, не вор. Может быть, хуже вора, но не вор.
- Что может быть хуже?
- Холуй.
- Почему холуй? - удивился Митя.
- Не знаю почему, но холуй. Важный, властный, но холуй.
- Злой?
- Скорее равнодушный. Но уж если кого невзлюбит - вот как Горбунова, -
ни перед чем не остановится.
- За что он его так ненавидит?
- Наверно, за то, что Горбунов не такой, как он.
- Разве за это можно ненавидеть?
- Значит, можно.
Митя задумался.
- Интересно, в чем его сила? На чем он держится?
Тамара засмеялась невесело.
- Это я тоже только недавно поняла. А на том, что у больших людей
бывают маленькие слабости.
- У каких людей?
- А вот представь себе, Дима, человека, который руководит, командует,
решает всякие вопросы, и, наверно, правильно решает - там он большой
человек. А есть у него уголок, где он человек маленький: повеличаться любит,
лишнее урвать, согрешить втихомолочку. Самому-то неловко, а этот готов к
услугам - и познакомит, и достанет, и свяжет, и прикроет, грех на себя
возьмет. Ты знаешь, - она тихонько засмеялась, - я у него книжечку видела
телефонную, ну точь-в-точь как твоя, только записаны в нее одни нужные люди.
И около каждой фамилии этак меленько: чем заведует, что может дать, в чем
сам нуждается.
- Нет, ты врешь, - сказал Митя с ужасом.
Тамара продолжала смеяться.
- Не беспокойся, тебя там нет, ты начальство небольшое, даже без
телефона. А впрочем, как знать, может, и тебя теперь записал, бывает, и
лейтенант на что-нибудь сгодится.
Это было жестоко.
- А ты поумнела, - сказал Митя, мстительно усмехаясь. - Это что же -
Семен Владимирович научил уму-разуму?
- Жизнь, - спокойно сказала Тамара. - Ну и он, конечно...
- А насчет покровителей - это все твои догадки?
- Нет, зачем же догадки. - Тамара нахмурилась. - На днях он привез ко
мне одного своего... Нестарый еще дядька, в штатском; простое такое лицо, но
видать, что умный. Только скованный очень, не знает, как держаться, - то ли
я дама, то ли шлюха. Потом решил, что дама... все-таки.
- А Селянин перед ним петушком?
- На равных. Еще задирает.
- Значит, не холуй?
- Холуи разные бывают. Есть, что дерзят.
- А тот что?
- Доволен. Он же демократ. Услышал, что у мен" день рождения, и
спрашивает: "Скажите, Тамара Александровна, есть что-нибудь такое, чего вам
очень хочется?" Я обозлилась и говорю: "Есть. Прорыв блокады". - "Вот
этого, - говорит он, - я вам к завтрему не обещаю, задайте пока что-нибудь
попроще". - "Ладно, говорю, хочу торт-пралине, как в довоенном "Норде". На
том разговор и кончился.
- Здорово ты его... Ну а дальше что?
- Дальше? - Тамара явно колебалась. - Ну ладно, иди сюда...
Она встала и взяла со стола коптилку. Митя тоже встал. В темном углу
рядом с дверью стоял знакомый низенький столик, накрытый газетой, газета
была старая, бумага просалилась и почернела. Тамара передала Мите коптилку,
а сама осторожно, двумя руками приподняла бумагу, и Митя увидел большой
квадратный торт, залитый шоколадной глазурью и украшенный завитушками и
розочками из масла. На блестящей, как полированный гранит, поверхности
чья-то умелая рука вывела Тамарин вензель. Он перевел глаза на Тамару. На ее
лице была мучительная гримаса.
- Что делать, Димка? - сказала Тамара шепотом. - Я не могу до него
дотронуться. А выбросить - рука не поднимается.
- Зачем же ты взяла?
- Я не брала, что ты... Приехал Соколов и привез. Мне вообще не до того
было... Уж потом-то я поняла.
- Что поняла?
- Господи, да ты совсем глупый. Поняла, что Семка меня продал.
- Что значит продал?
- Ну, уступил. Дошло?
- Дошло, - сказал Митя растерянно. Он совсем не был убежден, что до
него действительно дошло. - Но я все-таки не понимаю, почему...
- Почему продал? Надоела. Много хлопот. А может быть, - Тамара понизила
голос, - чувствует, что сильная поддержка понадобится, вот он и пошел с
козыря. Может, он и не отдал бы меня так, да уж очень под ним земля горит.
- Почем ты знаешь?
- Кто тебе сказал, что знаю? Я чувствую. Хорохорится, а сам трусит
чего-то. Да ну тебя, я с тобой о деле советуюсь, а ты с глупостями. Что
делать, Димка? Ведь это крем - он прокиснет...
Митя нагнулся и понюхал. Сквозь полузабытые пленительные запахи какао и
ванили явственно пробивался кисловатый запах брожения. Он задумался. А
Тамара держала газету за уголки и ждала ответа.
- Хоть убей, не знаю, - пробормотал Митя, подавленный не столько
рассказом, сколько зрелищем: в центре осажденного Ленинграда сверкал
глазурью и благоухал ванилью настоящий довоенный торт.
- Как видно, толку от тебя немного, - сказала Тамара с грустной
насмешкой. Она прикрыла торт. Вдруг глаза ее вспыхнули: - Хочешь кусочек?
- Что ты, что ты, - забормотал Митя, не на шутку испугавшись.
Тамара беззвучно смеялась.
- А я знаю, что с ним сделаю, - сказала она с несколько наигранной
беспечностью. - Снесу тете Юле. Она распорядится.
- А что ты ей объяснишь?
- Ничего не буду объяснять. Врать? Ей врать бесполезно.
- Хорошая она женщина. Только меня не любит.
- За что ей тебя любить?
- А ты рассказала ей, как я стоял вот тут под дверью, а ты в это время
(он поискал слово не слишком грубое) заперлась со своим?..
Старая обида наконец просочилась. Он уже раскаивался, что затронул
запретную тему, но, когда Тамара вместо ответа засмеялась, ему захотелось ее
ударить.
- Можешь не отвечать, - сказал он со злостью.
- Конечно, могу. Знаешь что, Дима, иди-ка домой. Ты же, наверно, ушел
без спроса, как бы тебя не хватились.
- Пожалуйста, не беспокойся.
- Иди, иди. Я устала. Скоро люди встанут за кипятком. Разговоры
пойдут. - Она сунула ему в руки фуражку и отобрала коптилку. - Спасибо, что
зашел.
- Больше не приходить?
- Нет, почему же, приходи, если хочешь. Только днем.
- А ты мне все-таки не ответила, - хмуро съязвил Митя уже на пороге.
Тамара опять тихонько засмеялась.
- Отвечу. - Она мягким усилием вытолкнула Митю в коридор. - Когда ты
царапался тут, под дверью, я действительно была не одна. У меня была тетя
Юля.
Дверь захлопнулась. Митя налег на ручку, но опоздал. Крючок упал.
Глава двадцать седьмая
Туровцев отсутствовал не больше получаса, через пять минут после своего
возвращения он уже крепко спал, а проснувшись, увидел: кабинет пуст, койки
прибраны, сквозь щели в заколоченных окнах пробивается дневной свет. Он
вскочил как по тревоге. И только надев шинель, заметил пришпиленный к одеялу
клочок бумаги. "Можешь дрыхнуть вволю, - писал Гриша. - Имеешь полный
выходной день, утвержденный В.И. Используй его для душеспасительных
размышлений. Чай в термосе, не разбей - чужой. 11.45 - перевязка. Тебя все
приветствуют и поздравляют..."
Записка успокоила Митю лишь наполовину. С одной стороны - приятно
знать, что твое безделье узаконено и, таким образом, ты не совершаешь
проступка. С другой - было что-то тревожное и даже оскорбительное в
легкости, с какой без него обходились.
В поисках воды для умывания он обошел жилище начальницы объекта.
Квартирка оказалась крохотной - кабинет, спальня, кухня. Тесная спаленка
заставлена вынутыми из рам холстами, кухонный пол завален корнями и
луковицами. В старинном умывальнике с мраморной доской нашлось несколько
капель воды. Митя намочил платок и протер лицо, платок сразу стал
коричневым. Затем вернулся в кабинет и пил чай в обществе капитана первого
ранга Кречетова. Выборный командир гидрографического судна "Нарва" был
совсем не красив и не представителен, но взгляд его притягивал. Митя
вспомнил: "Я есть, а тебя нет".
"В отличие от меня, этот человек был очень уверен в себе, - подумал
Митя. - Не самоуверен, а именно уверен в себе. В чем разница? Самоуверенный
человек уверен, что он очень хорош. Уверенный в себе... уверен только в том,
что в любой решающий момент поступит как надо..."
Вот тут бы и предаться душеспасительным размышлениям, но ничего не
вышло - не успел Туровцев допить свой первый стакан, как заглянул боцман,
следом за ним явился Савин, затем две старушки из соседней квартиры.
Старушки его насмешили. Они были толстовки - вегетарианки и непротивленки. С
вегетарианством было покончено еще в прошлом году, после введения карточек.
Теперь они с горящими глазами благодарили Митю за то, что он отправил на тот
свет летчика. Словом, силы материализма торжествовали.
Наслушавшись поздравлений, Митя почувствовал к себе некоторое почтение.
Случайность оставалась случайностью, но за ней вырисовывались некоторые
закономерности. То, что бомба попала в дом, вернее всего, было
случайностью - летчик метил в корабль. Но это обстоятельство ни в какой
степени не оправдывало господ фашистов и не снимало вопроса о возмездии. При
взрыве оказалось не много пострадавших - это также можно назвать
случайностью, и даже счастливой случайностью, но, несомненно, будь у
начальницы объекта характер попокладистее, жертв было бы гораздо больше.
Пользуясь этими несложными аналогиями, он пришел к благоприятному для себя
выводу: даже случайное попадание в самолет было бы полностью невозможно,
если б лейтенант Туровцев не унаследовал от своего учителя Васи Каюрова
некоторого умения управлять зенитным огнем.
Часов около одиннадцати пришел, волоча тяжелый этюдник, Иван
Константинович, Митя бросился помогать. Они не успели сказать ни слова -
ворвался Петрович. Вбежав в кабинет, он посмотрел на Митю безумным
неузнающим взглядом и, сорвав со стены рамку с застекленной грамотой,
метнулся к выходу. Митя побежал за ним. С помощью Ивана Константиновича он
оттеснил старика в кухню и силой усадил на плиту. У старого матроса был вид
помешанного, на все вопросы он отвечал горестным мычанием и совал в руки
рамку с грамотой. Наконец выдохнул:
- Барышню Юлечку... взяли.
- Воды! - скомандовал художник.
За то время, что Митя бегал по соседям в поисках воды, Иван
Константинович сумел успокоить Петровича и добиться от него почти связного
рассказа. В десятом часу утра Юлию Антоновну срочно вызвали в районное
карточное бюро. Петрович увязался следом и своими глазами видел, как ее
уводил человек в форме.
- Нельзя терять ни минуты, - сказал Иван Константинович. Митю поразило
его спокойствие, сам он был растерян гораздо больше. Он уже догадывался, что
вызов в карточное бюро был лишь предлогом, тут было что-то политическое, а
на сей счет Мите с ранних лет были внушены очень твердые понятия - надо
ждать и не вмешиваться. После ареста майора Славина два Митиных однокурсника
ходили к его жене, писали какие-то письма, и кончилось это плохо - обоих
исключили из комсомола. Курсант Туровцев тоже голосовал за исключение.
- Что вы собираетесь делать? - осторожно спросил он художника.
- Собираюсь пойти в райком. И был бы вам бесконечно благодарен, если б
вы взялись меня проводить.
- Почему в райком? - удивился Митя.
- Потому, что это единственное место, где у меня, кажется, есть связи.
- Ну и что же вы там скажете?
- Скажу, что знаю Юлию Антоновну Кречетову тридцать лет и попрошу
отдать ее мне на поруки.
Митя с трудом сдержал улыбку. На поруки по политическому делу? Типичный
девятнадцатый век.
- Я вижу, вы колеблетесь, - холодно сказал художник. - В таком случае я
обращусь к кому-нибудь другому.
Митя смутился:
- Я готов. Если Виктор Иванович разрешит...
Они вышли. Во дворе их догнал Петрович и все-таки всучил рамку. Сквозь
давно не мытое стекло Митя прочел датированное восемнадцатым годом письмо
жильцов дома на Набережной, удостоверявших, что Ю.А.Толкачева-Кречетова
фактически не является домовладелицей, и ходатайствовавших перед районным
Советом РКК и КД о закреплении за означенной Толкачевой-Кречетовой и ее
мужем, находящимся на действующем Флоте, фактически занимаемой ими площади.
Все это было в достаточной степени наивно, но Иван Константинович сказал,
что это не письмо, а охранная грамота, и велел непременно взять. Митя извлек
письмо, а рамку бросил в снег.
Горбунов стоял под репродуктором. Выслушав помощника, он слегка
нахмурился.
- Хорошо, идите.
Райком помещался в старинном особняке, на одной из примыкающих к
Литейному проспекту улиц, сравнительно недалеко от Набережной. Шли легко,
трудности возникли в бюро пропусков. Митя мог пройти по комсомольскому
билету, но Ивану Константиновичу нужен был пропуск, а паспорта он, конечно,
не захватил. К счастью, выписывавший пропуска веселый инвалид оказался не
таким строгим ревнителем формы, как Селянин, и нашел выход: пропуск был
выписан на фамилию Туровцева, а в скобках поставлено - 2 чел. Предъявив
милиционеру пропуск, они поднялись по широкой и отлогой ампирной лестнице на
второй этаж. Здание выглядело пустым и напомнило Мите рассказы о гражданской
войне: "Райком закрыт, все ушли на фронт". Но в предбанничке перед кабинетом
секретаря обнаружилось большое скопление самых разнообразных людей, одни
сидели на расставленных у стен стульях, другие стояли в очереди к
техническому секретарю райкома - девице лет восемнадцати, охранявшей похожую
на шкаф дверь, за которой скрывался первый секретарь. Очередь подвигалась
медленно, все внимание девицы было поглощено стоявшими на забрызганном
чернилами столе телефонными аппаратами, она отвечала на звонки и названивала
сама, добиваясь каких-то неведомых Давидюка и Юрочкина. По-видимому, они
были очень нужны, и в пронзительном голосе секретарши слышались слезы.
- Горком каэсэм? - кричала она истошным голосом, зажимая ладонью
отмороженное ухо. - Не бросайте трубку: Суворова. Где Давидюк? Ну и что ж,
что спрашивала, - еще раз спрашиваю. Где же он шалается? Как явится, чтоб
сразу ноги в руки - и к Северцеву. Под вашу ответственность. Что? А мне все
равно, кто вы есть, - мне чтоб он был, ясно? - Она уставилась на художника,
но тут же отмахнулась от него, как от мухи, и схватила трубку
задребезжавшего телефона: - Кто говорит? Ничего не слышу, тише говори.
Юрочкин, ты? Куда же ты пропал? Вот безобразие... Ну что ж, что на
объекте, - должен след оставлять. Срочно к Северцеву! Ноги в руки, обижаться
после будешь...
Видя, что она обдумывает, куда бы еще позвонить, Иван Константинович
громко кашлянул.
- Вам что? - отрывисто спросила Суворова и, не дожидаясь ответа,
закричала: - Побойчее говорите, мне некогда.
Художник посмотрел на нее с любопытством.
- Милая девушка, - сказал он, улыбаясь, но очень серьезно, - почему вы
на меня кричите?
Теперь удивилась Суворова.
- Я не на вас кричу, - сказала она сиплым шепотом. - Я вообще кричу. -
И как бы в доказательство того, что она не может говорить тихо, опять
закричала: - Что вам надо? Какие странные люди!..
- Я прошу доложить товарищу Северцеву, - сказал художник, по-видимому,
вполне удовлетворенный полученным объяснением, - что его хотят видеть
художник (он назвал себя) и лейтенант флота Туровцев. - Увидев сомнение на
лице Суворовой, он поспешно добавил: - Тот самый лейтенант Туровцев. Сбивший
вражеский самолет над территорией нашего района.
Это было неделикатно и совсем не в стиле художника, но, как видно, он
знал, что делал. - Суворова смягчилась.
- Ладно, попробую, - просипела она и скрылась за похожей на шкаф дверь.
Меньше чем через минуту она выкатилась обратно и, даже не взглянув на Митю,
кинулась к телефону.
Оставалось одно - ждать. Какая-то добрая душа уступила Ивану
Константиновичу стул. Митя стал рядом и, чтоб скоротать время, стал
присматриваться и прислушиваться. Вскоре он понял, что население
"предбанника" делится, на две категории: вызванные и пришедшие по своему
почину: первые имели преимущество, практически почти неощутимое, ибо все
время появлялись какие-то запыхавшиеся люди, которых Суворова вне всякой
очереди и даже слегка подталкивая в спину препровождала к секретарю, Митя
подсчитал, что за четверть часа в кабинет вошло одиннадцать человек, а
вышел - вернее, выскочил как ошпаренный - только один. Всякий раз, когда
Суворова отпирала своим ключом дверь кабинета, все сидевшие на стульях,
стоявшие в очереди и курившие в дверях замолкали и оборачивались, и тогда на
секунду становился слышен высокий, скандирующий слова голос секретаря.
Появился взмыленный Юрочкин и, провожаемый восторженными проклятиями
Суворовой, скрылся за дверью. По временам кто-нибудь из заждавшихся шумно
вздыхал и произносил "ах, черт!" или даже "о господи!", но никто не ворчал и
не жаловался, все понимали - решается вопрос первостепенной важности.
Сидевший рядом с художником пожилой человек в форме речного флота шепотом
объяснил суть дела: в районной хлебопекарне лопнули трубы и прекратилась
подача воды, во многих булочных вместо хлеба пришлось выдать зерно, на
ремонт потребуется несколько дней, а пока Анатолий Петрович (Северцев -
догадался Митя) вместе с райкомом комсомола организует подачу воды по
ручному конвейеру.
- Откуда же? - спросил Митя.
- А из проруби. Ведрами по цепочке.
Наконец дверь кабинета широко распахнулась, и оттуда, весело
переругиваясь, вывалила целая толпа - десятка два парней и девушек.
Последним вышел высокий и очень стройный человек в гимнастерке без петлиц и
меховой безрукавке. Окинув "предбанник" быстрым и все еще смеющимся
взглядом, он безошибочно угадал художника и направился к нему так
стремительно, что тот не успел подняться ему навстречу.
- Здравствуйте, - звонко сказал секретарь, протягивая обе руки, - левую
он положил художнику на плечо, чтоб помешать ему встать. - Так сказать, гора
с горой не сходится... Теперь практическая сторона: если у вас что-то
стряслось и дело безотлагательно срочное - я вас слушаю. Если же, будем
надеяться, ничего не случилось и вы пришли просто так, поговорить по душам,
то - прошу прощения - придется подождать, пока несколько разрядится
обстановка.
- Тогда положение безвыходное, - сказал художник со своей серьезной
улыбкой.
- Почему же?
- Потому что дело срочное, а говорить надо по душам.
Северцев посмотрел на художника, художник на Северцева, и Митя, очень
беспокоившийся, как бы Иван Константинович по простоте душевной не ляпнул
чего-нибудь не к месту, с удовольствием отметил, что художник и секретарь
друг другу понравились.
- Попробуем все-таки поискать выход, - сказал секретарь и подмигнул.
После этого он принял еще троих. Круглые часы над дверью кабинета
пробили двенадцать, они могли и не бить, желудок напоминал про обеденный час
точнее хронометра. Десять минут первого Суворова юркнула в кабинет с
подносом. Вернувшись, она медленно обвела глазами всех ожидавших приема,
лицо ее приняло детски растерянное выражение, и Митя понял: забыла, зачем
пришла. Встретившись взглядом с Митей, она хлопнула себя по лбу и
скомандовала:
- Проходите!
В просторном кабинете секретаря не было ничего примечательного, кроме
больших и очень чистых окон, смотревших на тихую улицу. Северцев усадил
посетителей в глубокие кожаные кресла, стоявшие по обе стороны маленького,
накрытого зеленым сукном столика, а сам присел на край письменного стола, и
по непринужденности, с какой он это сделал, Митя понял, что секретарь часто
сидит там. Несколько секунд секретарь и художник молча изучали друг друга, и
Митя только теперь заметил, что у секретаря седая голова. Но седина его не
старила, скорее молодила.
- Никогда не видел настоящего секретаря райкома, - сказал Иван
Константинович, и Митя ужаснулся - что за начало для разговора.
- Никогда не видел настоящего художника, - сказал Северцев. - То есть
приходилось, конечно, встречаться во всякого рода кулуарах, но это же, сами
понимаете, не то.
- Не то, не то, - подтвердил художник. - Надо ходить в гости и
разговаривать. Без регламента и без этих девиц, которые строчат...
Попросту - чай пить.
- Золотые слова, - сказал секретарь, вставая. Он сдернул салфетку со
стоявшего на зеленом сукне подноса, и Митя увидел три чисто вымытых
тонкостенных стакана, блюдечко с тремя кусочками рафинада и блестящий
мельхиоровый чайник. Художник смутился.
- Это выглядело как намек...
- Я как намек и понял, - весело сказал секретарь. - Насчет сахара не
густо, но зато с лимоном.
Чай выпили молча, благоговейно.
- А теперь, - сказал секретарь, дожевывая лимонную корочку, - позвольте
узнать, по какому поводу...
- Повод печальный, - твердо сказал художник. - Сегодня утром арестована
женщина, которую я знаю тридцать лет...
- Минуточку, - перебил секретарь. Он соскользнул со стола и сел на свое
обычное место, между несгораемым шкафом и телефонными аппаратами. -
Минуточку. А почему, собственно, вы решили обратиться ко мне?
- Как это почему? - удивился художник.
- А вот так - почему? Райком не производит арестов.
"Всё", - подумал Митя.
- Насколько я понимаю, - сказал художник самым невозмутимым тоном, -
райком также не выпекает хлеба.
Секретарь с хмурым удивлением воззрился на Ивана Константиновича. И
вдруг захохотал.
- Ого! - сказал он, отсмеявшись. - С вами держи ухо востро... Ну
хорошо. - Он вздохнул. - Так что же все-таки вы от меня хотите?
- Я хотел бы знать, в чем ее обвиняют, - сказал Иван Константинович. -
Это наверняка недоразумение.
Секретарь промолчал.
- Во-вторых, я рассчитываю на ваше вмешательство. Вы знаете Юлию
Антоновну, знаете как честного работника, и ваш долг - воспрепятствовать
оговору.
- Вы что же, не доверяете следствию?
- Нет, я очень доверяю следствию и хотел бы помочь ему не совершать
ошибок. И последнее - я хочу, чтоб вы помогли мне взять Кречетову на поруки.
Вероятно, Северцева было нелегко озадачить. Ивану Константиновичу это
удалось.
- Что-то я ничего не слыхал о подобных случаях, - сказал Северцев,
помолчав. - А как вы себе это представляете?
- Что?
- А вот это самое: поруки. Денежный залог?
Художник замялся.
- То-то и оно. Денег у вас нет, а если б и были, их бы у вас
...Закладка в соц.сетях
