Жанр: Драма
Дом и корабль
...м, и ничем иным".
Приняв это решение, он немедленно заснул.
При утреннем докладе командиру Туровцев без всякого труда получил
разрешение послать Соловцова в разведку. Подписывая командировочное
удостоверение (всякий выход краснофлотца за пределы расположения части
считался командировкой), Горбунов даже не спросил помощника, почему он
посылает Соловцова именно на этот завод, а не на какой-нибудь другой.
На случай, если такой вопрос был бы задан, Митя приготовился в самой
сдержанной форме объяснить командиру, что вчера он, лейтенант Туровцев,
лично был на этом заводе, причем для пользы дела ему пришлось выпить с одним
малосимпатичным тыловиком. Но Горбунов ничего не спросил. Покончив с
графиком, он сказал:
- Теперь о вас. По зрелом размышлении я решил арестовать вас на десять
суток. Но я не для того вызволял вас вчера, чтоб сегодня остаться без
помощника. Поэтому примите десять суток с исполнением служебных
обязанностей. Практически это будет выглядеть так: вы сдадите доктору
оружие, а затем в течение всего срока ареста можете находиться только в двух
точках - на лодке или здесь, в кубрике. Проверять вас, конечно, никто не
будет. Вполне полагаюсь на вашу порядочность.
Принимая от Туровцева пистолет, Гриша ухмыльнулся, но ничего не
спросил. Поскольку оба не знали, как арестованные сдают оружие - с кобурой
или без, - Митя решил оставить кобуру - и просчитался: опустевшая кобура
шлепала по ноге и вообще всячески о себе напоминала. Соловцов, вызванный для
последнего напутствия, глядел как-то странно - одним глазом "ел начальство",
а другим ощупывал кобуру. Митя нарочно ничего не сказал Соловцову о
Селянине, он все рассчитал и ждал, когда их курсы пересекутся. Однако случай
и тут показал свой капризный нрав: вернувшийся к обеду Соловцов доложил,
что, проникнув по льду на заводскую территорию, он вошел в тайные сношения с
неким кладовщиком. Звать его Прокофьич, и он очень любит папиросы
"Беломорканал". По словам Прокофьича, на складах имеется многое из того, в
чем нуждается лодка, но в данный момент идет переучет, и для получения любых
материальных ценностей нужна виза председателя комиссии по переучету,
какового на месте обнаружить не удалось.
Итак, в этот день Соловцов и Селянин не встретились. Зато произошла
другая встреча - с Тамарой. Митя поднимался по лестнице, Тамара спускалась -
вероятно, шла от Ивана Константиновича. У Мити даже не было времени
подумать - хочет ли он уклониться от встречи.
На лестнице было почти светло. Мартовское солнце поджаривало тончайшую
сверкающую корочку на выпавшем за ночь снегу, и это холодное сверкание
пробивалось сквозь покрытые грязными потеками стекла лестничного окна. У
Тамары был здоровый вид, без синевы и отеков, двигалась она легко, и в то же
время она разительно переменилась. Легче всего сказать - это была не Тамара,
не та Тамара, другая, неузнаваемая Тамара, но нет - это была именно Тамара,
та самая и мгновенно узнаваемая, только как будто нарисованная другим
художником. Все то же - и время и модель, - а живописец другой, со своей
более темной и теплой палитрой, со своим особенным мрачноватым и задушевным
видением. Первый художник любовался аквамариновым блеском глаз, чистотой
линий шеи и подбородка, черным лаком гладких волос, гордым и легким поставом
головы - он был хороший художник несколько устаревшей школы, каких
полным-полно в залах Эрмитажа: они ловко писали своих красавиц с корзинами
плодов, это была добротная, звонкая, нарядная живопись. Второй художник был
человек суровый и нелегкой жизни. Вероятно, он не столько любовался, сколько
мучился, пытаясь сделать зримым скрытое и подчеркнуть то, что казалось ему
значительным: сухость темных губ, пересеченных поперечными морщинками,
напряженную жизнь мускулов лица и затаенный отсвет зреющих решений в
спокойном, почти лишенном блеска взгляде. В своем черном пальто и черном
шерстяном платке она напоминала молодую вдову, с достоинством переносящую
свое горе. Второй художник решительно не видел в своей модели ничего жалкого
или виноватого, и это больше всего сразило Митю.
- Здравствуй, Тамара, - произнес он хрипло.
- Здравствуй, Дима. - Голос Тамары звучал свободно. - Как живешь?
- Спасибо, ничего.
Посередине этой короткой фразы, именно там, где помещается запятая,
Митя старательно усмехнулся - это должно было означать очень многое, и будь
Тамара потоньше, она бы поняла. Но, по-видимому, она ничего не поняла,
потому что спросила:
- Что не заходишь?
Всякая наглость имеет то преимущество, что на нее редко бывает готов
ответ. Митя нашелся не сразу, но Тамара почему-то отлично поняла, что он
хотел сказать.
- А почему бы и нет? Ты же сам говорил, что, как бы ни сложились наши
отношения, мы останемся добрыми друзьями.
Митя смутился. Действительно, он это говорил.
- А ты хочешь, чтоб я пришел?
- Как когда, - сказала она так просто, что Митя позавидовал простоте. -
Иногда хочу, а иногда очень не хочу.
И пошла вниз по лестнице, оставив Митю раздумывать над сокровенным
смыслом сказанного. "Пойду, - решил он наконец, - только не сегодня, а
завтра. Или послезавтра. Держаться буду очень просто и корректно. Пойду без
всякой определенной цели, отчасти потому, что теперь уже неловко не пойти,
отчасти для того, чтоб разобраться в некоторых мучающих (или лучше сказать -
беспокоящих) меня вопросах. Никаких бурных объяснений. Спокойный,
дружелюбный разговор. Кажется, вчера я собирался ее застрелить? Типично
пододеяльная мысль. Этого еще не хватало, чтоб лейтенант Туровцев, не
застреливший ни одного фашиста, открыл свой счет мести убийством бывшей
любовницы. Когда до сих пор не отомщен Каюров, не отомщен Безымянный..."
Рука потянулась к кобуре и вместо волнующей шероховатости рукоятки
ощутила пустоту. Только тогда он вспомнил, что арестован на десять суток и
ни завтра, ни послезавтра никуда не сможет пойти. О том, чтоб пойти тайком,
и думать нечего, командир непременно узнает, но если даже не узнает, идти
тайком - это значит признать за Горбуновым сладостное право презирать
помощника как человека мелкого и лишенного элементарных признаков
порядочности.
..."Интересно, знает ли Горбунов о Тамаре? Нет, конечно, не знает. А я
знаю одно: когда идет война, самое тяжелое оскорбление для мужчины - лишить
его оружия и доверия. Горбунов поступил со мной именно так. Он сделал это в
полном соответствии со своим правом начальника, и я не собираюсь на него
жаловаться. Но между нами все кончено".
За обедом Митя глядел в тарелку и не вымолвил ни слова.
Глава двадцать вторая
Хотя арест, которому подвергся штурман "двести второй", был типичной
горбуновской "вводной", Митя переживал его столь же драматически, как если б
сидел под замком. Жизнь шла по-заведенному, и раньше случалось по неделям не
попадать на "Онегу", но одно дело - некогда, и другое - нельзя; как назло,
на плавбазе каждый день что-нибудь происходило - то кино, то концерт, то
баня. Единственный способ отвести душу и попутно досадить Горбунову
заключался в щепетильнейшем соблюдении всех условностей. Митя полностью
исключил из своего обихода все пусть даже отдаленно напоминавшее прогулку
или развлечение: с лодки на койку и с койки на лодку, ни одной лишней минуты
на воздухе, ни одной партии в домино. Если топилась печка или камин, он
подходил погреть руки, но к огню не присаживался, и это тоже была
демонстрация.
Отгородившись от Горбунова, Митя тем самым возвел барьер между собой и
остальными обитателями каминной. Они относились к штурману по-прежнему, но
не осуждали Горбунова - этого было достаточно, чтоб Митя надулся и замолчал.
Притворяясь равнодушным, он следил за каждым движением командира и сложно
истолковывал всякое сказанное им слово. Наедине с собой он много раз пытался
разобраться в своем отношении к Горбунову и безуспешно - для этого нужен был
покой, а Митя кипел, как оскорбленный любовник. Катерина Ивановна не
появлялась, но по почтительному вниманию, которым Горбунов окружал
художника, по выражению счастья, с каким он слушал любую сводку, если ее
читала Катерина Ивановна, Митя все больше убеждался, что между ними
существуют близкие отношения. Тут Селянин как в воду глядел, а будучи прав в
этом весьма существенном пункте, он вполне мог оказаться прав и еще в
чем-нибудь.
В течение первых трех дней Митя пережил все этапы, через которые
проходит всякий заправский узник. Сначала мысли узника витают вне стен
тюрьмы, его преследуют образы утраченной свободы, затем круг суживается, и
внимание на короткое время сосредоточивается на тех, кто стоит между ним и
внешним миром, наконец круг замыкается, зрение становится ближним, образы
внешнего мира тускнеют и расплываются, а все близлежащее приобретает
небывалую отчетливость: узник впервые замечает полустертую надпись на
оштукатуренной стене своей камеры, заводит дружбу с мышью и с трепетным
вниманием следит за хилой былинкой, проросшей из занесенного ветром семечка.
Нечто подобное случилось и с Митей, вскоре он целиком погрузился в мир
корабельных мелочей - и не без пользы для себя: за неделю он узнал о
подчиненных ему краснофлотцах много нового. С переводом лодки во второй
эшелон людей стало меньше, зато каждый был на виду. В непосредственном
подчинении у Туровцева остались пятеро: боцман Халецкий, Соловцов, Джулая,
Граница и гидроакустик Олешкевич, выполнявший по совместительству
обязанности радиста. На этих людей можно было положиться во всем.
Единственный, кто вызывал тревожное чувство, был Соловцов.
Никаких формальных претензий к Соловцову быть не могло, службу он нес
образцово. Но с приходом Соловцова на лодке установился какой-то более
резкий стиль отношений, все друг друга поддразнивали, иногда довольно грубо.
Кроткий Граница стал носить на поясе большой матросский нож и без всякой
нужды матерился.
Шла подспудная борьба за влияние. Туляков держался в стороне, но
властный и ревнивый боцман, почуяв угрозу своему авторитету, ощетинился. По
службе у них с Соловцовым недоразумений не было - боцман был выше
придирок, - отношения обострялись в те немногие часы, когда команда отдыхала
и завязывался общий разговор. В этих беседах у камелька безраздельно
первенствовал Соловцов. У него было что порассказать, и он умел поражать
воображение. Вероятно, для красоты он кое-что и привирал, но ему охотно
верили. Только боцман слушал все эти россказни со скептической улыбкой,
задавал ехидные вопросы, а получив ответ, говорил "Вот как?" или:
"Ин-тэ-рес-но!" с бесившей Соловцова интонацией. Когда рассказывал Халецкий,
Соловцов, в свою очередь, слушал его вполуха, со скучающим брюзгливым
выражением и всячески давал понять, что все эти довоенные одесские байки
порядком пообветшали и боцману не мешало бы обновить репертуар. Издали все
это выглядело вполне невинным соперничеством, но при ближайшем рассмотрении
Митя почуял, что в воздухе скапливается электричество, и решил осторожно
расспросить Олешкевича. Олешкевич, сменивший на посту комсорга Митиного
любимца Филаретова, сразу догадался, о чем его спрашивают, и с озабоченным
видом почесал под пилоткой.
- Поганое дело. Это у них на национальной почве.
Туровцев даже не сразу понял. Над национальностью боцмана он как-то не
задумывался.
- Путаете, Олешкевич. Где же у нас почва...
- Это точно, что почвы нет. А факты есть. Вы думаете, Пашка только
евреев не любит? Он и грузинов не хвалит. А насчет братьев-прибалтов он
такое несет, что уж я ему замечание делал.
- Ну, например?
- То-то и дело, товарищ лейтенант, что он - Пашка этот - скользкий, как
угорь. Он такого определенного, чтоб можно было вопрос поставить, никогда
вам не скажет. Все больше намеками, ужимками. Заведет разговор, что воюют-то
больше русские, вот Мирон Осипович и свирепеет, ну и Котька Джулай глазами
играет. Из ребят, кто посерьезнее, те не клюют, а есть молодые, еще глупые -
те и рады, хихикают...
- Безобразие, - сказал Митя. - Надо принимать меры.
Однако мер не принял - промедлил. И оказался на грани "чепе". Однажды
утром, вызвав к себе рулевых для инструктажа, он заметил, что между боцманом
и Соловцовым произошло какое-то серьезное столкновение. И тот и другой
держались с такой холодной изысканностью, как будущие дуэлянты после
вручения картеля. Присмотревшись, Митя заподозрил, что дуэль уже состоялась:
под глазом у Соловцова чернел фонарь, у боцмана при отсутствии видимых
повреждений вид был тоже помятый. На прямой вопрос о происхождении фонаря
Соловцов ответил коротко: ударился о поручень. Боцман промолчал.
По-видимому, дело происходило без свидетелей. Тут Митя встревожился - и не
на шутку. Кто бы кого ни избил - начальник подчиненного или наоборот, - дело
было подсудное. Даже если допустить, что произошло нечто среднее, долг
повелевал помощнику разобраться и покарать виновных. Он приказал Соловцову
задержаться и, убедившись, что разговор происходит без свидетелей, решил
пойти ва-банк.
- Слушайте, Соловцов, - сказал он, стараясь многозначительностью тона
возместить недостаток фактических данных, - вы помните, на каких условиях
вас взяли обратно на лодку?
- Так точно, помню.
- Так вот, если не хотите в два счета вылететь - бросьте эти штуки.
- Какие штуки, товарищ лейтенант? - Глаза Соловцова излучали такую
полнейшую невинность, что уверенность Туровцева поколебалась.
- Шовинизм разводить. У нас этого не было и не будет.
- В каком смысле, товарищ лейтенант?
- Вы знаете, в каком...
- Никак нет, не знаю.
Разговор зашел в тупик.
- Ну хорошо, Соловцов, - сказал Митя, - формально вы неуязвимы. Я вас
предупредил. Думать вы можете что угодно, но, если до меня еще раз дойдет
что-нибудь в таком же роде, я спишу вас на плавбазу, а когда вы придете
объясняться, сделаю такое же невинное лицо, как вот сейчас у вас. Имейте в
виду: ключи можно подобрать к каждому человеку...
В этот момент в отсек вошел Горбунов. Узнав, о чем шел разговор, он
нахмурился.
- Этого нам только недоставало, - пробурчал он, садясь на свое место.
Соловцов хотел что-то сказать, но командир остановил его движением руки. -
Послушайте меня, Соловцов, - произнес он вполголоса. - Не сомневаюсь, что
помощник уже сказал вам все, что надо было сказать, но хочу, чтоб вы знали и
мое отношение. - Он сделал паузу. - Я русский человек, как и вы. Этим можно
гордиться, но нельзя чваниться. На нашем корабле есть люди разного ранга, но
нет и не может быть людей разного сорта. И побеждать и погибать будем все
вместе, и я хочу, чтоб боцман, который во время атаки управляет
горизонтальными рулями, был твердо уверен...
В этот момент Туровцева срочно вызвали в центральный пост, и чем
кончился разговор командира с Соловцовым, он не слышал. Минут через десять
Соловцов выскользнул из люка и с преувеличенно беззаботным видом отправился
на корму.
Митя искренне считал, что во всей этой истории ему не в чем себя
упрекнуть, и был очень удивлен, когда при очередном докладе командир сказал:
- Случаю придаю большое значение. Сознайтесь, вы были не на высоте. Это
правда, что вы сказали Соловцову: "Можете думать что угодно, но чтоб я этого
больше не слышал"?..
Митя подтвердил. Командир покачал головой.
- А правда, что вы?.. (Он довольно точно передал Митину угрозу
подобрать под Соловцова ключи.)
- Правда, - угрюмо сказал Митя.
Горбунов посмотрел на него с нескрываемым интересом. Усмехнулся:
- Это что-то новое, штурман. Откуда это у вас?
Второе "чепе" произошло почти одновременно с первым: кто-то украл на
камбузе дневную норму хлеба - пятьсот граммов. Граница был в отчаянии.
Туровцев понимал, что искать пропажу бессмысленно, хлеб крадут не для того,
чтобы хранить. Способов найти виновного существовало только два - выяснить
или догадаться. Следствие или наитие.
"Чтоб ему подавиться, - думал Митя, сидя за штурманским столиком и в
десятый раз проглядывая список личного состава, который знал наизусть. - Кто
из наших мог сделать такую подлость? Стыд и срам, прямо хоть в угрозыск
обращайся... - Он представил, как ищейку на блоке спускают в центральный
пост, и хмуро посмеялся. - Самое скверное, что не на кого и подумать.
Соловцов? Этот при случае не задумается, но у товарищей не возьмет. И вообще
для него это не масштаб. Сам Граница? Ну, тогда он величайший актер в мире.
Поговорить, что ли, с Олешкевичем?"
Олешкевич оказался в корме, и, чтоб не вызывать его в центральный пост,
где все время кто-нибудь толчется, Митя пошел к нему сам. Проходя через
моторный отсек, Митя увидел Тулякова. Старшина сидел на разножке перед
деревянными козлами, на которых покоилась цилиндровая втулка, и "выводил
эллипс". При других обстоятельствах втулку можно было просто сменить, но по
блокадным временам это было роскошью непозволительной, и эллиптичность
выводилась вручную при помощи стеклянной шкурки и шлифовальных порошков.
Работа эта требовала высочайшего мастерства, осторожности и терпения. Все
эти качества у Тулякова были, но, кроме них, было еще одно: старшина
искренне считал свою уникальную работу пустяковиной и занимался ею, как
старуха вязаньем, только в свободное время. При появлении штурмана Туляков и
не подумал встать, больше того - он сделал гримасу, означавшую: прикрой за
собой дверь и подойди поближе. Митя, давно усвоивший разницу между условным
кораблем и ремонтирующейся лодкой, не усмотрел в этом нарушения
субординации, он уже знал, что можно дерзить, стоя навытяжку, и уважать
начальство "из положения сидя". Поэтому он осторожно прикрыл за собой
железную дверь с нарисованной на ней таблицей для перестукивания и опустился
на корточки рядом со старшиной.
- Товарищ лейтенант, - таинственно прошептал Туляков. - Можно вам
вопрос задать?
- Да, - сказал Митя совсем по-горбуновски.
- Неужто расследовать будете?
Митя удивился. Не вопросу - он отлично понял, о чем его спрашивают.
Удивила тревога, прозвучавшая в голосе Тулякова.
- А как же иначе, Лаврентий Ефимыч?
- А вот как: пусть Граница возьмет с меня эти граммы, и делу конец.
Сразу не могу, а в три дня - могу.
Митя был ошарашен. Неужели Туляков? Нет уж, легче подумать на себя, чем
на него.
- Но нельзя же поощрять воровство.
Туляков покачал головой.
- Это не воровство.
- А что же?
- Слабость. По-старому сказать: бес попутал. Не хотел, а взял. Бывает,
что и храбрый побежит, и верная жена налево отпустит. Потом трёхнутся, ан
поздно, уж ославили.
Митя кивнул. Он вспомнил, как, давясь, уминал краюху Безымянного, и
физически ощутил на языке вкус черного хлеба. "Интересно, - подумал он, -
мог бы я украсть по-настоящему? Наверно, нет, а впрочем, теперь я не так в
этом уверен. И еще - что чувствовал тот, кто спер эту проклятую пайку?
Только голод? Или еще что-нибудь? И что он думает сейчас, зная, что его
ищут? Я бы на его месте... А впрочем, откуда я знаю, как я поступил бы на
его месте... Нет ничего труднее, чем поставить себя на место другого
человека. И сколько людей, не обладающих даже в малой степени этим уменьем,
берутся судить и решать".
- Ох, старшина, - сказал Митя с несколько натянутой шутливостью, -
похоже, что вы знаете, кто это сделал.
- Знать не знаю, - сказал Туляков серьезно. - Догадываться могу.
- Так скажите.
- Зачем же? Кабы я определенно знал, ну тогда дело другое, моя
обязанность доложить. А гадать никому не заказано.
Митя подумал, и вдруг его осенило: Конобеев. (Крупный. Любит поесть. Не
очень твердого характера. И тоже моторист.)
- Добро, - сказал Митя, вставая. - Я подумаю.
Горбунов выслушал помощника с непроницаемым видом.
- Конкретно: что вы предлагаете?
- Туляков считает...
- Что думает Туляков, я знаю. Ваше мнение?
Митя замялся.
- Еще не сложилось? Десять минут на формирование собственной точки
зрения. До свидания.
Митя выскочил из отсека в ярости. Десяти минут едва хватило, не меньше
девяти он думал о том, почему Горбунов такая скотина. Затем постучал вновь.
- Ну?
- По-моему, Туляков прав.
Горбунов усмехнулся.
- По-моему, тоже.
На этом разговор и закончился. Митя прекратил расследование. Конобеев,
державшийся вначале бодро, к вечеру заметно скис. Весь следующий день он
ходил как потерянный, было замечено, что он копит хлеб. К вечеру второго дня
он пришел к Олешкевичу и молча положил перед ним нечто, завернутое в газету.
Олешкевич так же молча передал сверток Границе. Больше этот случай не
обсуждался.
"Черт знает что, - думал Митя, натягивая на голову одеяло, - почему
когда кто-нибудь украдет или набьет морду - это "чепе" и надо доносить по
начальству? А когда Туляков изо дня в день делает уникальную работу, это
почему-то не "чепе". Возмутительно". И тут же привычно перевернул: "А с
другой стороны - правильно. Ибо поведение Тулякова - норма, а "чепе" -
отклонение от таковой и, естественно, привлекает к себе внимание
руководства. Логично. Но тогда почему же в газетах сплошные подвиги и
никаких происшествий?"
Говорят, что первый признак тяжелых душевных переживаний - бессонница.
Переживания были, а бессонницы не было. Лейтенант Туровцев засыпал исправно,
не успевая додумать мысль до конца.
Главное "чепе" стряслось на шестой день Митиного ареста. На этот раз
местом происшествия оказался уже знакомый Мите завод, а виновником не больше
не меньше как сам Горбунов.
Поездку на завод за материалами Туровцев готовил так, как готовят выход
в море. Вторично был послан на разведку Соловцов, он проник на завод со
стороны Невы и, войдя в сношения с местными старожилами, установил, что на
складах имеются почти все необходимые материалы, а также подробнейшим
образом разузнал о формальной стороне дела. Самое трудное было раздобыть
грузовую машину. Рассчитывать на официальные каналы не приходилось, и Митя,
с помощью того же Соловцова, договорился с заведующим гаражом одного
почтенного учреждения о предоставлении машины на условиях, не
предусмотренных существующим законодательством. Суточное расписание было
построено так ловко, что даже отсутствие Тулякова не должно было отразиться
на выполнении графика.
В начале одиннадцатого к трапу подошла полуторка. Из кабины выпрыгнул
давно не бритый гражданский шофер и, с первых же слов перейдя на крик,
заявил, что он прибыл в распоряжение капитан-лейтенанта Горбунова на один
час времени, что из этого часа он уже и так простоял зря десять минут у
плавбазы и что, как только час пройдет, он, ни на что не глядя, бросит все и
уедет к чертовой матери, и что бензину у него всего ничего, и если ему сию
же минуту не зальют десять литров какого-никакого, но чтоб настоящего
бензину, то он опять-таки бросит все и уедет к той же матери, что рессора у
него слабая и не держит, а потому машину надо грузить с умом, если же будут
грузить без ума, то пусть тогда все горит огнем, а он поедет к себе в гараж,
потому как для него все одинаковы - военные и штатские, а рацион пропадать
не должен... Кое-как утихомирили расходившегося водителя и после недолгих
сборов укатили. Поехали Ждановский, Туляков, Соловцов и Граница. В последнюю
минуту к ним присоединились Зайцев и Горбунов. Павел Анкудиныч знал завод
как свои пять пальцев и действительно мог быть полезен, Горбунов же вполне
мог не ехать...
Все понимали, что через час машина не вернется. Но она не вернулась и
через два. Митя и доктор впервые обедали вдвоем, ели молча, обоих точила
тревога. Доктора тревожило, что командир поехал уж очень налегке, в фуражке
и реглане, что беспокоило Туровцева - он и сам толком не знал.
Прошло еще часа полтора. Митя был в центральном посту, когда
приоткрылся рубочный люк и стоявший на мостике Джулая гаркнул:
- Эй, внизу! Наши! Едут!
Индейский боевой клич и топот потрясли лодку. В центральном посту сразу
стало тесно. Митя хотел было прикрикнуть, но, увлеченный общим порывом, сам
полез наружу, ему хотелось посмотреть, с чем вернулись посланцы корабля. С
мостика он увидел стоящую у трапа машину - судя потому, как топорщился
прикрывавший кузов машины рваный брезент, улов был порядочный. Все - на
мостике и в кузове машины - кричали и махали руками. Откуда-то возникли
Петрович, Шурик Камалетдинов и прочие представители гражданского населения.
Командир ловко выпрыгнул из кабины, откинул задний борт и помог сойти
остальным. Шофер по-прежнему был угрюм и страховиден, но не торопил и не
ругался. На лице Горбунова Митя заметил знакомое выражение мрачноватого
вдохновения - впрочем, отблеск этого вдохновения лежал на всех лицах, даже у
механика, как показалось Мите, был возбужденный вид. "Что там могло
приключиться?" - подумал он. Ему очень хотелось расспросить командира, но
при существующих отношениях это было невозможно, поэтому он вернулся в
центральный пост и стал ждать Соловцова. Соловцов долго не шел - все
приехавшие, включая сердитого шофера, обедали в кухне, - а явившись для
доклада, повел себя странно, мялся, мямлил и на прямой вопрос о причинах
опоздания ответил уже совсем несуразно, что он "при этом
...Закладка в соц.сетях
