Жанр: Драма
Дом и корабль
...опа, не знает толком
ни бюджета, ни международной ситуации. Кто смотрит в глазок - тот видит,
остальные слушают и репетуют. Голубчик, - он даже привстал, - наше время не
терпит оттенков: либо ты доверяешь и подчиняешься, либо при любом повороте
вылетаешь из тележки. Я - доверяю. Если каждый солдат начнет задавать
вопросы - толку не будет. Я и не задаю. Принесите мне сейчас бумагу и
скажите: "Это ваша статья, ваша декларация, ваше заявление, так надо, текст
согласован", - и я подпишу не читая. Скажите мне: "Этот симпатичный товарищ
вреден нашему обществу", - и я его не пощажу. Я солдат и не имею никаких
точек зрения, кроме официальной, все высокие материи я передоверил моему
государству и нисколько не стыжусь, что я только исполнитель. Поверьте,
хорошие исполнители стоят дороже и встречаются реже, чем таланты, новаторы и
энтузиасты.
Перед этим неожиданным напором Митя чуточку растерялся. Но сдаваться
ему не хотелось.
- А о низких материях вы тоже не думаете? - спросил он сердито. - Тоже
передоверяете?
- Что вы называете низкими материями?
- Да вот хотя бы харчи. Паек вы тоже любите солдатский? Или
предпочитаете генеральский?
Селянин захохотал.
- Зло сказано! Что ж, плох тот солдат, который не умеет о себе
позаботиться. Наше общество - армия на марше - награждает и наказывает, все
полной мерой, но сделанного не переделывает и отстающих не подбирает, так
что поспевай к раздаче и следи сам, чтоб не выпасть из тележки.
- Да, уж вы из тележки не выпадете...
- Что вы этим хотите сказать? - спросил Селянин с неожиданной
строгостью.
Митя удивился.
- Ничего особенного. Что у вас, как видно, слово с делом не
расходится...
О тележке он в самом деле сболтнул без всякой задней мысли. Но, увидев
строгие - а за строгостью испуг - глаза Селянина, он ощутил легкий толчок,
вроде слабого электрического разряда. От этого толчка заработало дремавшее
воображение, которое сразу же повело себя крайне разнузданно. Оно без всяких
видимых оснований, но в хорошей реалистической манере нарисовало Семена
Владимировича Селянина в кузове грузовика. Картина получилась настолько
яркой, что Митя перепугался. Боясь, что Селянин прочтет его мысли, он
нарочно занялся едой. Икру он мазал таким тончайшим слоем, что Селянин
прыснул:
- Вы что, всегда такой деликатный? Икра существует, чтоб ее ели. Мажьте
как следует. И прислушайтесь к дружескому совету - поменьше вылезайте со
своим мнением и никогда не оставайтесь в меньшинстве. А когда начальство
спрашивает - подумайте и постарайтесь угадать, что именно от вас хотят
услышать.
- Это что же - из жизненного опыта?
- Конечно. Мне, например, было бы очень неприятно узнать, что тот же
Соколов слушается меня только потому, что мои слова облечены в форму
приказа, а в душе критикует и осуждает.
- Значит, он должен быть с вами всегда и во всем согласен?
- Нет. Я в это просто не вхожу. Заботясь о согласии, вы тем самым уже
допускаете возможность несогласия. Чтоб преодолеть несогласие, нужно
убеждать и разъяснять, а на это не всегда есть время и охота. Вот почему я
предпочитаю людей сообразительных и не обремененных собственными взглядами.
Он опять захохотал, довольный, что сказал парадокс.
- А от меня командир требует совсем другого, - сказал Митя.
- Ваш командир гораздо хитрее, чем выглядит. Игра в самостоятельность и
независимость - это чаще всего только способ набивать себе цену.
Митя рассердился:
- Вы всё говорите: "знает цену, не знает цены, набивает цену"...
Послушать вас, так на каждого человека надо навесить ярлычок, как в
магазине.
- А что вас так удивляет? Божко - военврач, и Бурденко - военврач, но
цепа им разная. Мысль о равенстве людей - типичная буржуазная утопия.
- Буржуазная?
- Ну, идеалистическая. Все это выдумали разные там Фурье и Сен-Симоны.
Я как-то читал - забыл, как называлась книжонка, - про эти самые ихние
фаланстеры. Меня чуть не стошнило. Мне показывали одно место в "Капитале",
где Маркс здорово выдает за эти дурацкие фантазии.
Митю очень подмывало возразить, но, к стыду своему, он ничуть не лучше
Селянина помнил, как называлась книжонка про фаланстеры и о каком месте у
Маркса шла речь.
- Я лично представляю себе дело таким образом, - продолжал Селянин,
усевшись поглубже и расстегнув душивший его ворот кителя. - В различное
время ценность людей определяют различные факторы. Когда-то - сила,
позднее - деньги, а нынче - положение. Не перебивайте, положение в обществе,
каковое, в свою очередь, зависит от степени полезности или ответственности
выполняемой ими работы. Порядок этот представляется мне наиболее разумным,
ибо в нашем обществе положение не передается по наследству, и таким образом
человек всего добивается сам. Что вас тут не устраивает?
- Начнем с того, что ценность и цена - не одно и то же.
- Деньги - всеобщий эквивалент.
- Есть вещи, которые за деньги не купишь.
- Например?
- Мало ли. Любовь, дружбу, честь, свободу, человеческую жизнь. -
Обрадовавшись обилию подвернувшихся примеров, Митя решил перейти в
наступление. - Может быть, вы мне скажете, сколько стоит человеческая жизнь?
- Скажу. Недорого.
Селянин от души хохотал, и Митя, морщась, выжидал, когда он перестанет.
У Селянина была неприятная манера смеяться прямо в лицо собеседнику, он
скалился и подмигивал, как бы приглашая признать свое поражение и посмеяться
над собственной дуростью. Митю это все больше раздражало.
- Играете словами? А я серьезно...
- А если хотите серьезно, взыскующий истины юный лейтенант, то спросите
продовольственников. Они вам скажут, что существует эквивалент еще более
всеобщий, чем так называемый презренный металл. И скажут совершенно точно в
переводе на граммы и калории, сколько стоит в осажденном Ленинграде
человеческая жизнь. Если завтра вы схватите воспаление легких, аспирин и
липовый цвет вам вряд ли помогут, и цена вашей жизни будет предметом
серьезного обсуждения в Санупре, ибо двадцать доз импортного пенициллина
стоят энное количество золотых долларов. Спросите судью, на какую сумму надо
украсть, чтоб получить пулю, и он вам ответит. Не только война, любое
крупное строительство наряду с прочими тратами связано с расходом
человеческих жизней, и никому еще не приходило в голову прекратить уличное
движение только потому, что оно влечет за собой неизбежные жертвы.
- Все равно, деньги не могут ни воскресить, ни возместить...
- Воскресить - нет, а возместить могут. Вспомните древнее русское
право - за убийство платили виру. А в Америке безработные страхуют свою
жизнь в пользу семьи - и прыгают под колеса. Я преклоняюсь перед героями,
но, рискуя оскорбить ваше целомудрие, позволю себе напомнить вам, что за
героизм платят. Причем не только орденами, монументами и прочей
символистикой, но и самыми пошлыми деньгами - за каждый сбитый самолет, за
каждый утопленный транспорт. А наряду с этим имеются заградительные отряды,
полевые суды и тому подобное, так что многие герои - это люди, трезво
выбравшие между перспективой получить пулю от своих и возможностью поставить
на свое число и выиграть. При удаче можно выиграть больше, чем ты стоишь, а
это всегда соблазнительно. Героизм вообще дело чрезвычайно темное: то, что
по одну сторону фронта кажется героизмом, по другую выглядит совершенно
иначе. Вражеский разведчик - всегда шпион. Считается аксиомой, что свобода
дороже жизни, но еще никто мне не мог объяснить, почему же везде в качестве
высшей меры наказания принято лишение жизни, а не свободы. Вы - юноша,
жаждущий подвига, и боже меня сохрани от мысли охладить ваш пыл. Я только
хочу, чтобы вы трезвее смотрели на вещи, иначе вы пропадете ни за грош или
будете работать на дядю, который охотно распишется за вас в графе, где герои
пишут сумму прописью, а вы даже не будете подозревать, что такая графа
существует.
Митя угрюмо молчал. Все, что говорил Селянин, вызывало у него глухой
протест, но он не умел облечь свое неприятие в четкие уничтожающие формулы,
селянинский апломб его подавлял.
- Вы скажете: любовь, - продолжал, посмеиваясь, Селянин. Он угадал,
Митя думал о Тамаре. - Откинем сразу любовь продажную. Не думайте только,
что от любви законной, чистой и даже возвышенной ее отделяет такая уж
непроницаемая переборка. Это ведь только в театрах красивая девица любит
бедного студента, а нужда гонит к пожилому и состоятельному. Пустяки. В
восьмидесяти случаях из ста девица вообще не любит бедного студента, субъект
в обтрепанных штаниках ее попросту не волнует. Женщины очень чувствительны к
власти и успеху, и не надо их так уж осуждать за это. Будьте объективны и
признайте, что девица ничем не хуже бедного студента; он ведь тоже себе на
уме, хочет, чтоб его полюбила первая красавица, причем исключительно за его
душевные качества. Вот взял бы да и полюбил некрасивую за эти самые
качества - так нет, красоту ему подавай! - Он ткнул пальцем в Митю, как
будто Митя и был тот бедный студент. - Конечно, ни красоты, ни ума в лавочке
не купишь, но коль скоро они могут являться достоянием, то имеют и
соответствующую цену.
- Если продолжать в вашем духе, то можно договориться до того, что
родина тоже имеет цену.
- Не обязательно все додумывать до конца. Додумывают до конца только
гении и психопаты. И вот еще что, лейтенант, - Селянин вновь построжел, и
Мите опять показалось, что за строгим взором и скандирующей речью гнездится
испуг, - если я разговариваю с вами как со взрослым, это еще не значит, что
вы можете заниматься моим патриотическим воспитанием. Запомните, я человек
бесконечно, беспредельно преданный нашей Родине, нашей партии и ее
испытанному Центральному Комитету. - Он слегка повысил голос и обвел
сверкающим взглядом все углы и стены комнаты, как если бы она была полна
слушателями.
Зафиксировав таким образом свою позицию, он снова подобрел, разлил по
чашкам остатки пива и стал рассказывать случаи из жизни. Память у него была
превосходная, и истории сыпались из него, как из мешка. У Мити не было
никаких оснований сомневаться в их подлинности, Селянин называл города и
даты, должности и фамилии, некоторым событиям он был свидетелем сам, о
других знал из первых рук. В каждой из новелл этого своеобразного Декамерона
обязательно складывалась причудливая ситуация, определявшая судьбы людей: в
одном случае, происходившем еще во времена гражданской войны, пришлось для
примера расстрелять честного коммуниста, в другом - во имя престижа с
почетом похоронить мерзавца, в третьем - из дипломатических соображений
отречься от человека, самоотверженно выполнившего опасное поручение, в
четвертом, рассказанном с большим юмором, - информированный дурак
торжествовал над не разобравшимися в сложной конъюнктуре умниками. Митя
отлично понимал, что все эти байки рассказываются не без умысла, но для
того, чтоб разобраться и извлечь из них некую объединяющую идею, нужна была
ясная голова. Он знал, что не может оспорить каждый факт в отдельности, но
все его существо восставало против мира, в который тащил его рассказчик. И,
пожалуй, еще больше - против бесстрастного селянинского тона. В передаче
Селянина люди становились знаками, а отношения между ними - уравнениями, и
поскольку нельзя восхищаться или негодовать по поводу того, что функция
величины эм или эн при определенных условиях становится равной нулю, то
Селянин не сочувствовал и не возмущался, а только демонстрировал механизм.
Поначалу Митя проявил себя благодарным слушателем, он подавал реплики и
переспрашивал, затем притих и в конце концов совсем замолчал. Селянин это
заметил.
- Я, кажется, испортил вам настроение? В таком случае - прошу прощения:
не входило в мои намерения. Я хочу только одного, - он потянулся через стол
и похлопал Митю по руке, - я хочу, чтоб вы себя не продешевили. Дослушайте
меня, - добавил он нетерпеливо, заметив, что Митя собирается его перебить. -
Я хочу, чтобы вы заняли в жизни твердое положение и не давали себя
эксплуатировать.
- Кому?
- Кому бы то ни было.
- А нельзя ли точнее?
- А это уж вы сами уточняйте, вы способный, вам разжевывать не надо.
Точнее? - Селянин вдруг захохотал. - Хитер! Такому дай палец - пожалуй, всю
руку отхватит...
В другое время Туровцев, может быть, и принял этот упрек за похвалу, но
его рассердил таившийся в словах Селянина темный намек.
- Я, наверное, очень глуп, - сказал он со злым смирением. - Так что со
мной надо разговаривать попроще. Я ведь не так давно снял пионерский галстук
и до сих пор помню слова присяги. Сын я, верно, невнимательный - это вы
здорово угадали, - но стариков своих люблю и не забыл, чему они меня
учили...
- А именно?
- Жить по совести.
- Очень благородно с их стороны. Может быть, они заодно объяснили вам,
с чем это кушают?
- Вы что же, отрицаете совесть?
- Ни на одну минуту. Просто хочу понять, что вы под сим словом
разумеете.
- Для чего?
- Хотя бы для того, чтобы быть уверенным, что мы говорим об одном и том
же.
- Совесть - это... - Митя начал очень уверенно, рассчитывая, что
определение придет само собой, но сразу же запнулся и, поглядев на Селянина,
понял: пощады не будет. Тот торжествовал и скалился:
- Итак?
- Совесть - это... - повторил Митя. Он уже догадывался, какого цвета у
него уши. - Совесть, - это когда, например...
- Отставить, - сказал Селянин, сияя. - Так дело не пойдет. Получается,
как в армянском анекдоте: "Ашот, что такое химия?" - "Химия, гаспадин
учитэл, это когда, например, ти спичка зажгинал..."
- Неостроумный анекдот, - сказал Митя. - И армяне так не говорят.
- А вы не обижайтесь за великий армянский народ, он как-нибудь сам за
себя постоит. Лучше объясните, что такое совесть.
- По-моему, порядочным людям этого объяснять не надо, - огрызнулся
Митя. Получилось грубо, но Селянин и ухом не повел.
- Вы только осложняете свою задачу. Теперь вам придется объяснять мне,
что такое порядочный человек.
- Неужели и это не ясно?
- Нет, не ясно. Джентльмен? Джентльмен - понятие сословное. - Селянин
откровенно развлекался, и Митя, уже не в первый раз за этот вечер, вспомнил
своего учителя Славина. Тот тоже улыбался, слушая возражения, но его улыбка
была ласковой и почти стыдливой, словно ему было неловко, что он знает
больше.
- Так можно договориться до чего угодно, - сказал Митя сварливо.
- То есть?
- Что вообще нет ни добра, ни зла. Что это тоже сословные понятия.
- Во всяком случае, классовые. И исторически обусловленные. Как,
по-вашему, Иван Грозный был хороший человек?
- Так себе, - засмеялся Митя.
- Вот видите, а нынешние историки утверждают, что очень хороший.
Собиратель Руси и борец с феодальной раздробленностью. Не руби он в свое
время боярских голов, мы бы с вами имели сегодня бледный вид. А загубленных
жен история давно списала, как мешкотару, про них интересно только
киношникам. Теперь скажите: как вы себе понимаете за Америку? Надо было ее
открывать или не надо?
- Не понимаю вопроса.
- Вопрос яснее ясного. Все эти открыватели, и испанцы и англичане, были
сволочь отпетая, что ни атаман, то кровопийца, а попы - еще хуже атаманов.
За полсотни лет они ограбили два материка и истребили туземцев, которые
тоже, конечно, не ангелы, но по крайности жили тихо, занимались своими
местными склоками и белых не трогали. А теперь Америка - великая страна, и
никого во всем мире не беспокоит, что небоскребы стоят на костях
исчезнувшего народа. И нас с вами тоже, поскольку индейцы нам второго фронта
не откроют. Так вот я вас спрашиваю: надо было открывать Америку или не
надо? Ладно, - сказал Селянин, насладившись смятением в стане противника, -
я вижу, над этим вопросом вы не думали, и коль скоро Америка уже открыта и
закрыть ее не в нашей власти, - это вопрос не первоочередной. Гораздо
своевременнее подумать о вашей собственной судьбе.
- Что она вас так беспокоит? - криво усмехнувшись, сказал Митя.
- Потому что мне жаль вас. Вы способный парень.
- Откуда вы знаете, какой я?
- Я никогда не говорю того, чего не знаю, - отрезал Селянин. - И я
глубочайшим образом убежден, что не будь вы по своей психологии обыкновенным
бобиком, ваше имя уже сегодня гремело бы на весь флот.
Это глубочайшее убеждение столь мало соответствовало тому, что думал о
себе сам Туровцев, что он сразу заподозрил издевку. Поэтому он вяло
отшутился, в том смысле, что Военный Совет никак не может решить - присвоить
ли имя лейтенанта Туровцева бригаде подводных лодок или назвать его именем
какой-нибудь новый крейсер.
- Можете шутить, я говорю серьезно. Я знаю совершенно точно, что идея
"письма Н-ского корабля" принадлежит вам. В наших условиях это значит найти
золотоносную жилу. Напади на эту жилу не такой лопух, как вы, он бы
превратил ее в Колорадо: "Весь флот должен подхватить почин лейтенанта
Туровцева"... Конечно, само собой это не делается. Как-то больше принято,
чтоб почин исходил от командира корабля или, наоборот, снизу, от
какого-нибудь чумазого моториста, этакого народного умельца...
- Вы не в курсе дела, - сказал Митя. - Почем вы знаете, кто придумал
письмо?
- Говорю, - значит, знаю. А впрочем, это не столь важно, кто фактически
его придумал - вы, командир корабля или старшина Тютькин, - это знают три
десятка людей, важна официальная версия, которая доступна тысячам и служит
для них путеводной звездой. Фамилия у вас хорошая, а впрочем, постойте:
"Туровцевское движение, туровцевцы"... - Он произнес это раздельно,
прислушиваясь к каждому слогу. - Одно "це" лишнее. "Горбуновцы" - лучше.
Короче говоря, вы оказали своему патрону крупнейшую услугу, и этого вполне
достаточно, чтоб он вас недолюбливал.
Митя рассмеялся.
- Это вы уж загнули, мастер.
- Ничуть. Все мы, грешные люди, недолюбливаем тех, кому чем-нибудь
обязаны. И еще пуще - тех, которым мы причинили зло.
- Которые нам, - мягко поправил Митя.
- Которым мы, - упрямо повторил Селянин. - Так или иначе - вы показали
себя нужным человеком на лодке. В этом ваша сила, но это же может стать
вашей слабостью, если вы не сумеете себя поставить. Никто не любит делить
авторитет и держать рядом с собой человека равного. Это могли себе позволить
только венценосцы. Ваш шеф еще котируется, но уже вышел из полосы везения...
- Бросьте. Никаких таких полос в природе не существует.
- В природе - нет. А на службе действует закон маятника. Мне не хочется
вас огорчать, но ваш друг и начальник уже прошел через высшую отметку и
теперь катится на убыль.
- Да ну вас! - закричал Митя. Ему показалось, что он отчасти проник в
смысл туманных пророчеств Селянина, и он вновь обрел боевой задор. - Вы
напрасно стараетесь научить меня уму-разуму. Не в коня корм. И запомните:
лавировать я буду в море. А на берегу предпочитаю прямые пути. Они короче.
- Не всегда. Прямые линии хорошо чертить на бумаге, в жизни они почти
не встречаются. Хотите ходить только прямыми путями? Тогда будьте
безупречны. Вы, случайно, не святой?
- Нет, конечно.
- То-то что нет. А раз так - вы уязвимы. Послушайте меня, мальчик, - в
голосе Селянина прозвучала настоящая сердечность, - не поддавайтесь на
звонкие фразы. Лавировать необходимо. Никто не знает этого так, как мы -
хозяйственники. Хозяйственник должен быть всегда на коне, он должен держать
всех - начальников и подчиненных - в убеждении, что никто на его месте не
даст больше. За это ему прощается многое: произвол, обход законов...
- Почему их надо обходить?
- Потому что закон все упрощает, а жизнь сложней. Я совсем не хочу,
чтоб вы стали интриганом. Это у вас и не получится. Но не будьте
неудачником. К неудачникам легче всего подобрать ключи. Граница между добром
и злом не так непроходима, как это кажется прекраснодушным молодым людям,
любое явление может быть подвергнуто рассмотрению в различных ракурсах.
Допустим, вы бережно храните кавалерийскую шашку, доставшуюся вам в
наследство от дядюшки - героя гражданской войны. В зависимости от освещения
этот факт можно расценивать и как верность героическим традициям, и как
незаконное хранение оружия. Некоторые вполне безобидные обстоятельства вашей
личной жизни, в зависимости от ваших успехов, могут быть трактованы и как
прихоть героя, и как бытовое разложение... Да вы не волнуйтесь, - добавил
он, усмехнувшись.
Митя нисколько не волновался, но в том, что Селянин счел нужным его
успокаивать, он почуял угрозу.
- Мне беспокоиться нечего, - сказал он грубо. - Кажется, я вам уже
докладывал, что со мной надо разговаривать попроще. Вы, наверно, умнее и
опытнее меня, но, что бы вы ни говорили, я продолжаю думать, что, помимо
обстоятельств, существуют еще честь и дружба. Вы, конечно, сразу же спросите
меня, с чем это едят, и я не сумею дать подходящего определения. Послушать
вас, так дружба - это отношения между людьми, которые в равной степени могут
быть полезны один другому...
- Не так плохо, - спокойно сказал Селянин. - Делаете успехи.
- А как же тогда быть с дружеской поддержкой?
- Надо учитывать закон маятника. Сегодня я поддержу тебя, завтра ты
поддержишь меня. Поддерживать друзей надо, но, конечно, до разумного
предела. Если человек себе враг и увлекает вас в пропасть, надо иметь
мужество от него вовремя отказаться.
- Как же вы потом посмотрите ему в глаза? - Этим вопросом Митя очень
рассчитывал смутить Селянина, но тот только усмехнулся и ничего не ответил.
Усмешка значила: "На дурацкие вопросы не отвечаю", и Мите пришлось самому
угадать ответ.
- Разве я не прав? - невинным тоном осведомился Селянин. - Диалектика
как раз и учит...
- Подите вы с диалектикой, - свирепо сказал Митя, - у вас диалектика
вроде ухвата - удобно горшки переставлять.
Селянин приготовился хохотать, но раздумал.
- Это вы что же - сами придумали?
- По-вашему, я только чужими словами и говорю?
- Не сердитесь. Вы мальчик из интеллигентной семьи. Где вы могли видеть
ухват?
- Я мальчик из предместья. Из фабричного села.
- Вот как? Быстро же вас теперь полируют.
- Слушайте, Семен Владимирович, - вдруг сказал Митя, - вы в коммунизм
верите?
Селянин посмотрел удивленно: "Что за вопрос?"
- А вот теперь вы не обижайтесь. Ну, скажите - верите?
- Верю, разумеется.
- Почему "разумеется"? А точнее? Как вы себе это представляете?
- Так же, как Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Каждому по потребностям.
- Короче говоря, много харчей и шмуток. А люди? Останутся такими, как
были?
- Нет, зачем же. Люди тоже изменятся. Сытому человеку незачем красть и
убивать. Наступит золотой век, до которого вы, может быть, и доживете, а я
нет.
- Ну, а если в этом золотом веке начнутся перебои с харчами - что же,
люди опять вцепятся друг дружке в глотки?
- Откуда взяться перебоям?
- Почем я знаю? Налетят марсиане или комета отклонит земную ось. Так
как, по-вашему, вцепятся?
Селянин опять внимательно посмотрел на Митю и усмехнулся.
- Скажите, лейтенант, - спросил он вместо ответа, - на заре туманной
юности, в те идиллические времена, когда вы еще носили пионерский галстук,
вам никогда не хотелось быть султаном? Представьте себе на минуту: вы -
фараон Тутанхамон или граф Монте-Кристо, десятки слуг угадывают ваши
желания, хоровод гурий ублажает вас плясками, ну и все прочее в
ассортименте... Неужели никогда?
Митя задумался.
- Фараоном - определенно нет. Графом Монте-Кристо - хотел. Султаном -
не помню, а впрочем, боюсь соврать, кажется, тоже хотел. А что?
- А не приходит ли вам в голову, что мечты-то ваши с душком, ибо при
коммунизме султанские замашки надо бросать и переходить на самообслуживание?
И что гуриям не будет никакого расчета изгиляться для вашего личного
самоуслаждения и придется вам, как и всем гражданам, глядеть на них
откуда-нибудь из тридцатого ряда?
- Переживу, - сказал Митя. - Гурии для меня вопрос не первоочередной.
- А для меня - первостепенный. Не скрою от вас - люблю женщин и скучаю,
когда их нет. Мне на жизнь одной женщины мало.
- Догадываюсь. Только при чем тут коммунизм?
- А вот при чем: не соскучится ли человек оттого, что в светлом будущем
он будет обречен на единобрачие самое суровое, охраняемое не законом, а
беспощадной житейской логикой: на кой леший какой-нибудь двадцатилетней
красотке старый хрен вроде меня, если кругом полно молодых красавцев вроде
вас? Если от каждого по способности, а? Выходит, я горю, а?
Он продолжал улыбаться, но глаза смотрели пьяно и недобро.
- Ну и что же? - нетерпеливо сказал Митя, еще не отдавая себе отчета во
внезапно нахлынувшем чувстве отвращения. - Ну и что же?
- А то, что человек жаден. Не к деньгам. Деньги - средство. А к самой
жизни. Тут его не переделаешь. Вообразите, что биологическая наука откроет
способ прожить две жизни, свою и чью-нибудь еще? Кто устоит? Непонятно
говорю?
- Очень понятно, - сказал Митя. - Вас беспокоит, что при коммунизме
нельзя будет покупать женщин. А вот насчет второй жизни - это, извините,
выше моего понимания. Я ведь мальчик из предместья. Воспитывался в отряде...
- Наша милая каррртошка-тошка-тошка, - запел Селянин, - пионеров
идеал...
- Прекратите, - неожиданно для самого себя рявкну
...Закладка в соц.сетях
