Жанр: Драма
Дом и корабль
...йся у камина
веселой суматохе. Через две минуты запах горячего кофе донесся до койки и,
забравшись под шинель, проник в ноздри штурмана "двести второй".
- Дима! - громко сказала Кречетова. - Вы встанете или прикажете подать
вам в постель?
- Он спит, - сказала Катя.
- Представляется.
- Как вам не стыдно, тетя Юля. Я поставлю к нему на тумбочку. - Катя
подошла и на секунду нагнулась, от ее меховой пелерины пахнуло нафталином и
какими-то хорошими духами. Кружку она поставила так близко, что Митя ощутил
не только запах, но и тепло. "Сам себе устроил пытку, - с яростью подумал
он, - теперь раньше, чем через четверть часа, проснуться просто неприлично".
Некоторое время до Мити доносились только хруст разгрызаемого сахара и
благоговейное хлюпанье. Затем заговорил художник:
- Не думайте обо мне плохо, у меня и в мыслях не было утаить от вас
такие сокровища. К этой шкатулке я не прикасался много лет, для меня она
была только реликвией. Но переменим тему, я хочу попытаться ответить на ваш
вопрос, Виктор Иванович. Итак, где проходит водораздел? Если принять за
водораздел древнейший и кардинальнейший вопрос о происхождении всего сущего,
то вас, вероятно, удивит, что я - человек, не разрешивший вам снять в этой
комнате иконы, - не верю в бога и не пользуюсь заменителями. Меня никак не
устраивает свирепый и невежественный Иалдабаоф и смешат попытки примирить
его с достижениями передовой науки. Не так давно меня чуть не силой
заставили прочитать отстуканный на ремингтоне труд некоего просвещенного
епископа под титлом "Бытие божие в свете квантовой механики". Поверьте мне,
это еще глупее, чем Ветхий завет. Уж если вседержителю для доказательства
своего существования понадобился Эйнштейн, дела его сильно пошатнулись.
Замечу, что мой атеизм основательнее вашего, ибо я происхожу из духовной
семьи, знаю службу и встречался со многими деятелями церкви, а среди них
попадаются сильные умы и опытные диалектики. Тем не менее мои претензии к
вам весьма существенны, а в чем - тому следуют пункты.
- Начнем прямо с первого.
- Пожалуйста. Начнем с того, что мне не нравится слово "надстройка".
Катя засмеялась. Горбунов спросил без улыбки:
- Речь пойдет о Духе?
- Угадали. Я не верю в бога, но преклоняюсь перед мощью человеческого
Духа. И для меня оскорбительна мысль, что все самые величественные его
создания только плесень на утесе, имя коему - Экономика. Пусть то, что я
называю Духом, не что иное, как осознавшая себя материя, но я знаю -
научившись мыслить, человек тем самым восстал против гнета своей
материальной природы и скорее пойдет на самоуничтожение, чем откажется от
открывшихся ему духовных ценностей. Стендаль, записавший в своем дневнике,
что самолюбие такая же сила, как голод и жажда, вне всякого сомнения, имел в
виду не мелкое чувство, разъедающее души мещан и карьеристов, а
могущественную силу, издревле толкающую людей на подвиг и на преступление.
Разве Яго боролся за должность с большим окладом? Или Сальери - неужели он
убирал конкурента? Гений Пушкина открыл нам бескорыстную идею даже в
презренном скупце. А герои, подвижники? Что, кроме чистой жажды знания,
двигало Галилеем? А Жанна д'Арк! Два величайших насмешника моего времени -
Твен и Шоу - почтительно склонили головы перед деревенской девочкой. Я не
верю в ее избранность, но, когда мне говорят, что Жанна всего-навсего
отражала интересы зажиточной части французского крестьянства, для меня это
такая же мистика и абракадабра, как "таинственные голоса". У Шоу в "Святой
Иоанне" есть сцена, исполненная глубочайшего смысла. Тень казненной Жанны
говорит королю Карлу: "Я есть, а тебя нет". Бесплотная тень - живому королю!
Задумайтесь.
Пауза. Потрескивание дров. Затем заговорил Горбунов:
- Если вы хотите доказать, что сознание не привязано к бытию короткой
веревочкой вроде поводка и что идеи обладают материальной силой, то
позвольте вам заметить, что вы спорите не со мной. У материализма много
врагов, и одни из самых злейших - вульгаризаторы. К ним и обращайтесь. Что
касается Жанны - я плохо знаю французскую историю, но зачем мне Жанна, когда
передо мной более близкий и душевно понятный пример - Ленин. И разве Ленин
не мог бы сейчас сказать многим живым королям и властителям те же самые
слова: "Я есть, а тебя нет"?
Пауза. Треск углей. Художник:
- Угодно слушать дальше? Признаюсь: мне претит сугубо классовый подход
к моральным проблемам и пугает ваше безразличие к субъективным мотивам
человеческих поступков. Я знаю, коммунисты отвергают старый иезуитский тезис
о цели, якобы оправдывающей любые средства, признавая тем самым, что
средства могут быть хороши или дурны. Но что толку в этом признании, если то
и дело приходится слышать о честности и милосердии как об абстрактных или,
хуже того, буржуазных добродетелях? Согласен, бывают вредные добряки, но нет
и не может быть полезных негодяев. Уверяю вас, из хорошего человека гораздо
легче сделать коммуниста, чем из плохого коммуниста - человека. И когда мне
говорят, что фашизм есть не что иное, как диктатура наиболее агрессивных
слоев империалистической буржуазии, я отвечаю: нет, это еще и душевный
склад, фашизм не мог бы существовать, если б не опирался на все низменное в
человеческой душе, у фашизма есть не только классовые корни, но и духовные
предшественники. Формула "человек человеку волк" древнее капитализма. И
мечта о справедливом общественном устройстве - также очень древняя мечта,
она сопутствует человечеству на протяжении всей его истории.
Опять пауза. Горбунов:
- Если вы собираетесь защищать от меня общечеловеческие ценности, то вы
ломитесь в открытую дверь. Но я знаю один-единственный способ отстоять эти
ценности для всего мира - выиграть войну. И я воспитываю команду прежде
всего для атаки.
- Кстати, о воспитании, - с коротким смешком сказал художник. - В мое
время под воспитанием разумели весьма ограниченную область, касающуюся
преимущественно бытового поведения. Вы хватаете дальше. Вы открыто
воспитываете всех - детей, матросов, художников, ученых... Я не против цели,
я спорю только против наивной обнаженности приемов; люди, как правило, не
любят знать, что их воспитывают, они начинают сопротивляться или хитрить.
Столько лет, сколько я занимаюсь живописью, меня пытались воспитывать люди,
понимавшие в моем деле меньше меня и в лучшем случае равнодушные. Но у
человеческого духа очень высокая точка плавления, он не поддается обработке
холодным способом, нужны катаклизмы, а не нравоучения. Воспитать - это
значит научить человека при всех обстоятельствах делать правильный выбор, а
для этого воспитуемый должен иметь возможность говорить не только "да", но и
"нет". Моя дочь считает, что за последнее время я идейно вырос. В таком
случае это произошло вопреки материалистическим догмам - когда меня
перестали кормить и оставили в покое.
Горбунов засмеялся:
- Недавно мне пришлось выдержать целую баталию. Один ученый товарищ
решил прочитать нашим бойцам лекцию на следующую актуальную тему: "Любить
командира, защищать его в бою". "Позвольте, - говорю я ему, - а не кажется
ли вам, что любовь - материя тонкая, от популярных лекций любви ко мне не
прибавится, и потом - как вы это себе представляете - защищать командира в
бою? У нас абордажных боев не бывает..." Если вы хотите сказать, что бывают
плохие воспитатели, то вы опять-таки спорите не со мной, я знаю об этом
побольше, чем вы. Но я горжусь тем, что я воспитанник флота, и не уступлю
своего права воспитывать.
- Вы - другое дело. Вы воспитываете личным примером...
- Неверно. Всеми доступными способами. Чтоб воспитать экипаж только на
личном примере, надо быть уверенным, что обладаешь всеми необходимыми
добродетелями, а у меня такой уверенности нет. Кстати сказать, можно иметь
перед глазами идеальный образец честности и мужества и все-таки оставаться
жуликом и трусом. Образцовые товарищи иногда очень раздражают. Другое дело,
когда свежий человек попадает на корабль, где издавна установился довольно
высокий уровень отношений, такой коллектив всесилен. Я уже привык к своим
подводникам и знаю, чего от них можно ждать, но совсем недавно я столкнулся
с людьми, которым удалось-таки меня удивить. - Горбунов вдруг рассмеялся
так, как давно уже не смеялся: весело и без всякого привкуса желчи. - В
общем, понадобилась мне для некоторой цели одна историческая справка. Кого
ни спрошу, никто не знает, надо идти в библиотеку. Разузнал адрес, собрался,
пошел. Прихожу, дверь заперта, но тропинка протоптана, и следы свежие.
Постучал, открывает старушка в заячьем треухе, личико смятое, запухшее: "Вам
чего?" - "Библиотека, говорю, существует?" - "На дом книг не выдаем". - "А
читальный зал?" - "И, говорит, батюшка, в читальном вам не усидеть, оттуда и
волк сбежит, а если вам в самом деле нужно, то пожалуйте в кабинет к Елене
Иннокентьевне..." Вхожу в кабинет: топится печурка, светит лампа, вокруг
лампы человек десять уткнулись носами в книги - мальчишка в очках, профессор
в ермолке, армеец со шпалой. Заведующая, тоже старушка, стриженая, суровая,
сразу видать - с дооктябрьским стажем. Смотрит на меня сквозь две пары
очков: "Что-то я вас не узнаю: вы что - новенький?" - "Так точно, говорю,
новенький". - "Марья Глебовна, примите новенького". Откуда ни возьмись,
третья старушка, тоже в ватничке, ползет-шаркает, ноги как колоды:
"Садитесь, голубчик, где вам больше нравится, кой-какие расхожие книжки у
меня здесь, под рукой, а если что из фонда, так вот вам газетка центральная,
а я схожу, поищу". Называю английское справочное издание, Марья Глебовна
покачала головой, потом подошла к двери, кричит: "Жанна Альбрехтовна!"
Является четвертая - чуть помоложе, черноватенькая, с челкой. Марья Глебовна
ей говорит: "Жанночка, есть у нас "Gane's Fighting Ships" за двадцатые
годы?" Жанна подумала и говорит: "Есть, конечно, но, увы, на верхних
стеллажах, туда мне не добраться, а впрочем, если мсье военный будет так
любезен и подержит лестницу..." Взяла лампочку, вроде шахтерской, и мы
пошли. Зрелище, доложу вам, какое не каждый день увидишь: высоченный зал
разбит на узенькие отсеки, и в каждом отсеке книги - корешок к корешку, - и
так от самого пола доверху. Кое-где полки обрушились, проходы завалило.
Холодина собачий, хуже, чем на улице. Мне и вчуже-то жутко, а Альбрехтовна
идет себе с фонариком и только приговаривает: "Осторожно, не попадите ногой
в крысоловку. Наклоните голову, а то как бы на вас не обрушился "Свод
Законов Российской Империи" - он, знаете, очень тяжелый..." Я не утерпел и
спрашиваю: "Вам не страшно?" А она отвечает: "Мы-то уже привыкли, а вот за
книги страшно, книги портятся, и крысы ужасно обнаглели, мы делаем, что
можем, прячем ценные издания, разбираем завалы, ставим ловушки, но - вы же
понимаете - ловушки требуют приманки, а когда у вас всего-навсего служащая
карточка, много ли вы можете выделить крысам?" Забрались в самую дальнюю
щель, лестничка шаткая; я, конечно, вызвался лезть. Жанна Альбрехтовна
смеется: "Ах, что вы, я сама, разве вы найдете; держите только лестницу
покрепче, ну и меня - вдруг голова закружится..." И что ж вы думаете:
полезла, достала, и я больше часа сидел в кабинете, делал выписки. Только
присел, гляжу: первая старушка, та, что дверь отворяла, несет мне стакан
кипятку, и к нему кусочек сахара - маленький, с горошинку. А? А ведь откуда
у них сахар? Все из той же служащей нормы... Так вот, я вас спрашиваю, Иван
Константинович, сделали эти женщины свой выбор или нет? Учтите, их никто не
заставляет работать, наверно, и отчета давно уж не спрашивают. А какая сила!
И я знаю - придет к таким на выучку девочка из библиотечного института, и
они, не говоря ни слова про воспитание, заразят ее своей самоотверженной
любовью... Одного я только боюсь: пролетит время, всех, кто пил кипяток и
читал книжки в кабинете Елены Иннокентьевны, разнесет по градам и весям
нашей необъятной страны, придет в библиотеку какой-нибудь свежий дядя и
скажет: ну что ж, по блокадным временам эти самые старушки были еще
туда-сюда, но в свете новых грандиозных задач они уже не потянут, а посему -
старушек на покой, состав решительно освежить, библиотеку слить или
переформировать... Позвольте, скажет кто-нибудь из старых посетителей, а
преемственность, а традиции?.. Ничего, скажет дядя бодро, создадим новые
традиции. И нагонит дерзких равнодушных девчонок "с высшим, но без
среднего", которые тоже будут выдавать книги...
Раздался треск, какое-то полено обрушилось; вероятно, несколько
раскаленных угольков выкатились наружу, потому что обе женщины вскрикнули, а
мужчины засуетились. Через минуту происшествие было уже забыто, но разговор
почему-то не возобновился, все надолго затихли. Пока шел разговор, Мите не
было нужды притворяться спящим, внимание обитателей кубрика было отвлечено.
Митя лежал недвижно, владевшее им оцепенение в чем-то было более глубоким,
чем сон, он все слышал, но ни о чем не думал, вернее сказать - ничего не
обдумывал, все, что говорили Горбунов и художник, не вызывало у него никаких
оформленных мыслей, а только смутное и все усиливающееся ощущение тревоги.
Наступившая тишина подействовала на него, как барабанная дробь. Было стыдно
ломаться, изображая постепенное пробуждение. Митя вскочил и сел. От кружки с
кофе еще шел пар. Возясь с ботиночными шнурками, Митя думал только об
одном - нужно немедленно, не откладывая, выходить из дурацкого запутанного
положения, в которое он сам себя поставил, и любой ценой вернуть себе свое
место у огня. Нужен был поступок, какой - он еще не знал и торопливо
продумывал первую фразу, с которой он подойдет к камину. Но произнести ее
так и не пришлось, послышался скрежет, репродуктор еще только прочищал
горло, а Туровцев уже бежал к двери, наступая на болтающиеся шнурки. Он
чудом не сломал себе спину на лестничной крутизне, первым выскочил на
Набережную и, задыхаясь, взбежал на верхнюю палубу. По новому расписанию
Митино место было у пушки, и через минуту он уже разворачивал орудие.
Прогрохотали доски под ногами Горбунова - на этот раз командир был
последним, - затем несколько минут грозной тишины, пронизанной мерным
гуденьем бродящих на заоблачной высоте самолетов, и затем сразу: бешеная
стукотня зениток, ярко-красная сигнальная ракета, метнувшаяся из-за крыш
черная тень, леденящий душу вон, резкая отдача орудия, ослепляющая
вспышка... И он потерял сознание.
Глава двадцать шестая
Туровцев очнулся внезапно от саднящей боли в левой руке, узнал в
склонившейся над ним фигуре доктора Гришу и с удивлением понял, что делает
больно именно он, Гриша.
- Ты что, ты что?..
Доктор не ответил и продолжал возиться.
- Ты что? - повторил Митя, безуспешно пытаясь приподняться. - Что ты
делаешь?
- Ищу у тебя вену, - сварливым от натуги голосом сказал Гриша. - Лежи
смирно и не приставай с вопросами.
В конце концов вена нашлась: боль прекратилась, и по руке разлилась
жаркая волна. Докатившись до обескровленного мозга, она сразу же вызвала
кучу неотложных вопросов.
- Где я? - робко спросил Митя. Этот пустой вопрос интересовал его
почему-то гораздо больше, чем "что со мной?".
Вместо ответа Гриша сунул ему ладонь под затылок. Кружка звякнула о
зубы. Митя сжал губы и замычал.
- Уоу? - спросил он. Это должно было означать: "Что ты мне даешь?"
- Не твое дело. Пей.
- Не хочу, - плаксиво сказал Митя. - Дуст почему? Который час?
- Господи! - сказал металлический голос. - Я и не знала, что он такая
капризуля...
Связываться с Юлией Антоновной было небезопасно, и Митя покорно выпил
холодный сладкий кофе.
- Теперь слушай внимательно, - сказал Гриша. - Ты цел и невредим, лодка
тоже, но дом разрушен до основания. Бомбоубежище выдержало, убитых нет,
раненых четверо - ты не в счет, всех бездомных разместили во флигеле. Сейчас
восемь часов. Дует потому, что полетели все стекла. Если больше вопросов
нет, я сейчас наложу тебе шов.
- Почему шов? Я же не раненый?
- Никто и не говорит, что ты раненый. Операция косметическая. Придется
потерпеть минутку.
Минутка продолжалась добрых четверть часа, и Митя сразу позабыл о том,
что когда-то ему хотелось иметь на физиономии изящный рубец; один раз он
даже вскрикнул, но Кречетова сказала: "Стыдитесь, мальчику ампутировали
руку - он не пискнул", и Митя притих. Мальчик в доме был один - Шурик. Митя
хотел было спросить о Шурике, но в этот момент Гриша вонзил ему в бровь
какое-то мерзкое орудие, и Митя - не столько от боли, сколько от обиды на
то, что лекарь обращается с ним как с бессловесной тварью, - громко
выругался.
- Роскошно, - сказала старая дама. - Оказывается, он еще и матерщинник.
Наконец Митю оставили в покое. Боль сразу прекратилась, протертое
ароматическим уксусом лицо приятно горело, и он забылся. А когда очнулся
вновь, увидел перед глазами желтое ореолящее пятно - свет был искусственный.
Одновременно он услышал тихий разговор. Говорившие сдерживались, и от этого
еще больше чувствовалось, что они спорят и раздражены. Митя зашевелился, и
голоса смолкли, затем кто-то встал, загородив собой свет, и Митя услышал
смеющийся голос Кондратьева:
- Проспался, орел? Ну, поздравляю...
Митя не сразу понял, с чем его поздравляют, и похолодел, узнав, что он,
лейтенант Туровцев, поджег вчера немецкий пикирующий бомбардировщик.
Вероятно, у него был очень глупый вид. Кондратьев захохотал:
- Думаешь, шучу? Подтвержденный факт. Виктор, отдай ему пистолет, я
считаю - товарищ заслужил...
- Да уж отдал, - зевая, сказал Горбунов. Оказывается, командир был
рядом и - о, ужас! - держал наготове блюдце, готовясь кормить помощника с
ложечки. Митя хотел замотать головой, но побоялся, что лопнет шов, и ему
пришлось съесть несколько ложек остывшей рисовой каши.
Перед тем как заснуть, Митя сделал попытку освоить услышанное и
восстановить в памяти события прошедшей ночи, но из этого ничего не
получилось, он был еще слишком слаб. Он догадывался, что сбить над городом
фашистский самолет - дело не шуточное, но почему-то не ощутил ни волнения,
ни гордости, ему казалось, что все произошло как-то само собой, - типичный
случай выигрыша по трамвайному билету.
В третий раз Туровцев проснулся глубокой ночью. Лежа в темноте, он
слышал сонное дыхание соседей. Спящих было трое или четверо, - значит, все
население каминной перекочевало в полном составе. Куда? Чтоб выяснить этот
вопрос, нужны были спички. Он нащупал коробок. Спичка оказалась только одна
и сразу погасла, но и мгновенной вспышки оказалось довольно - Митя узнал
похожий на адмиральскую каюту кабинет капитана первого ранга Кречетова.
Он знал, что больше не заснет, - и так проспал больше суток. Ощупью
разыскав свои вещи, он тихонько оделся и вышел в переднюю. Ему удалось без
особых происшествий выбраться на лестницу и спуститься во двор. Во дворе
было необычно светло, не потому, что луна светила как-нибудь особенно ярко,
а потому, что дом на Набережной больше не существовал. Уцелел только нижний
этаж с аркой и сквозной остов с налипшими на нем клочьями разрушенного уюта.
От матросских кубриков не осталось никаких следов, но каминную еще можно
было узнать: рояль стоял с поднятой, как для концерта, крышкой, на черном
лаке лежал лунный блик; камин развалился, обнажив красный кирпичный зев и
похожий на перерубленное горло ствол дымохода. Под аркой мерцал огонек.
Подойдя ближе, Митя увидел Петровича - он растапливал кипятильник. Рядом на
скамеечке сидела Асият и беззвучно плакала.
- Плачет, - громко сказал Петрович, прикрыв рот ладонью: вероятно, ему
казалось, что он говорит шепотом. - При мальчишке-то не смеет, а сюда
выйдет - и в слезы. Я ее не укоряю, женщине нельзя не поплакать. Бывает, и
мужики плачут.
- Лучше бы ему помереть, - всхлипнула Асият. - Куда он теперь без руки?
Не муж, не работник...
- Вот тут и есть твоя ошибка, - наставительно сказал матрос. - Как так
не работник? Парень с головой, пойдет по руководящей линии. А муж... И-и,
милая, опосля войны вашей сестры на всех хватит - и на двуруких, и на
безруких.
Утешения Петровича показались Мите несколько грубоватыми, но, судя по
тому, как фыркнула сквозь слезы Асият, старик говорил то, что нужно.
- Ты меня слушай. Я старый человек и смерть видал. Помирать никому
неохота, хоть и старому. Я бы и без руки еще пожил. Мне бы только до Победы
дотянуть. Погляжу, как народ радуется, прочитаю в газете, какой Гитлеру
капут вышел, - и тогда вполне можно отдавать концы...
При свете разгорающейся бересты блеснули зубы Асият, и Митя понял, что
она улыбается.
- Ваше-то здоровье как?
- Мое? - удивился Митя. Он совсем забыл про свою забинтованную
голову. - Спасибо, хорошо.
- Страх какой! - вздохнула Асият. И, оглянувшись, шепнула: - Зашли бы к
Тамарочке.
Митя насторожился.
- А что? - спросил он нарочно сухо.
- Так ведь муж у нее помер.
- Николай Эрастович?! Отчего?
- А кто его знает. Не жилец был. Как его Тамарочка ни выхаживала...
- Давно?
- За полночь уж было. Хотела я вашего доктора будить, а потом пожалела.
Чего уж там...
- Нонче дворники не хуже докторов константируют, - сказал Петрович.
"Пойду", - решил Митя.
Поднимаясь по ступенькам крыльца, он еще верил, что идет с единственной
целью - посочувствовать и предложить свою помощь, но стоило ему нащупать
сквозную дыру от французского замка, вдохнуть знакомый запах пыльного
войлока, известки и столярного клея, как он уже знал - по стуку крови, по
стеснению в груди, - что ему никак не удержаться в намеченных рамках и что
даже соседство покойника не удержит его от попытки объясниться. Это
решительное объяснение он многократно и на разные лады репетировал,
заканчивалось оно всякий раз полным крахом Тамары и столь же полной
нравственной победой лейтенанта Туровцева. А далее шли варианты - он прощал
или не прощал.
На этот раз дверь оказалась открытой настежь. Митя вошел и увидел, что
дверь в комнату Николая Эрастовича также открыта и там что-то светится. Он
подошел ближе и увидел Тамару - она сидела спиной ко входу, загораживая
собой кровать и лежащее на ней тело. Простыня, служившая пододеяльником,
прикрывала лицо до бровей, виден был только узкий лоб с большими залысинами.
Заслышав шаги, Тамара не оглянулась.
- Входи, Дима.
Митя вошел. Комната по-прежнему напоминала берлогу колдуна, но вместе
со смертью в нее вошла чистота. Даже при слабом свете коптилки видно было:
посуда прибрана, пыль вытерта, пол влажен после недавнего мытья.
- Садись.
Митя пододвинул стул и сел рядом. Тамара осторожно, как будто мертвого
можно потревожить, отвернула пододеяльник, и с минуту они сидели молча - это
был обряд. Лицо Николая Эрастовича было тщательно выбрито и запудрено, и
Митя с удивлением понял, что покойный совсем не был стар. Теперь лицо стало
строже, и в его отвердевших чертах появилось что-то внушительное. Тамара
глядела на него не отрываясь. Через минуту она встала, натянула простыню на
высокий лоб с залысинами и повернулась к Мите.
- Вот, Димочка, - сказала она с улыбкой. - И осталась я одна...
Митя ничего не ответил. Все заготовленные впрок слова оказались разом
перечеркнутыми этой коротенькой фразой. И еще больше улыбкой - в ней не было
ни жалобы, ни упрека, скорее сознание силы: да, одна. Дорогой ценой, но
научилась жить одна, не стремясь обвиться вокруг опоры. Женщина, умевшая так
улыбаться, не нуждалась в поддержке. И еще меньше - в прощении.
- Чаю хочешь? - спросила Тамара и, не дожидаясь ответа, взяла коптилку
и вышла. Митя вышел вслед и со щемящим чувством следил за тем, как она
двигается по комнате, открывает шкафчик с закопченными пастушками, достает
знакомые чашки. "И осталась я одна, - думал Митя. - Как много женщина может
сказать одной фразой. И осталась я одна, - хотите знать, что значат эти
слова, лейтенант? Это значит, что у нее умер муж. Никого не касается, как
они жили, важно, что умер он у нее на руках и хоронить его будет она,
блокадная вдова. Только теперь я, кажется, начинаю понимать, почему Горбунов
сказал Катерине Ивановне, что у него есть жена. Пока она не отомщена, он не
свободен..."
"И осталась я одна... Это значит, что нет Селянина. Не знаю, откуда у
меня такая уверенность. Но это так. Возможно, он был здесь еще вчера, но
сегодня его уже нет и наверняка не будет завтра".
..."И, наконец, это значит, что нет меня. Правильно, иначе и быть не
могло. Нет, почему же, могло - я сам не захотел. Она не будет ни упрекать,
ни оправдываться, она просто напоит меня чаем. Я всегда говорил, что терпеть
не могу ссор и объяснений. Так вот, не будет ни ссоры, ни объяснений. Ссоры
и объяснения кончаются разрывом или примирением. Так вот, не будет ни
разрыва, ни примирения. Будут те самые корректно-дружелюбные отношения,
которыми, по мнению лейтенанта Туровцева, должна заканчиваться связь
свободных людей".
Пока Тамара хлопотала, можно было ни о чем не спрашивать. Но, отпив до
половины свою чашку, Митя откашлялся и спросил:
- От чего он умер?
Тамара опять улыбнулась. Той же спокойной
...Закладка в соц.сетях
