Жанр: Драма
Дом и корабль
...на, кресле, бок о бок с Тамарой. Через
открытую дверь была видна раскалившаяся дверца печки, отсвет из поддувала
ложился на пол. Митя ощущал совсем близко плечо Тамары, оно слегка
вздрагивало - то ли от смеха, то ли от озноба.
Вошли трое - четвертой была Катя. В тамбуре стало светлее: вошедшие
принесли с собой "летучую мышь". Женщин Митя узнал сразу - это были
дворничиха и строгая дама в пенсне, с ними был долговязый мужчина в куртке и
фуражке. Куртка и фуражка смахивали на бушлат и матросскую бескозырку, но
даже не это, а что-то в манере держаться наводило на мысль, что пришедший -
моряк.
Туровцев не на шутку встревожился.
- Великолепно, - сказала женщина в пенсне, не возвышая голоса, дикция у
нее была превосходная, - Иван Константинович верен себе. Правила,
обязательные для простых смертных, на него не распространяются. Почему вы не
в убежище?
Ответа художника Туровцев не расслышал: "бу-бу-бу..."
- Я совершенно здорова, - заговорил опять женский голос. - У вас
слабеет память, - мы уже здоровались сегодня. Не пытайтесь подавить меня
изяществом манер, я пришла к вам не по доброй воле, а по обязанности. В
гости, как вы, наверно, заметили, я к вам уже давно не хожу. А ты, Катерина,
меня поражаешь. Ты-то ведь взрослый человек...
Одновременно засмеялись Катя и Тамара. Катя - там в диванной, низким,
грудным голосом, Тамара сдавленно, в плечо Мите.
Глуховатый рокот художника: "бу-бу-бу..." - и опять металлическая
отповедь:
- По-вашему, это никого, кроме вас, не касается, а вот товарищ Северцев
думает иначе. Конечно, откуда же вам знать, кто такой Северцев? Товарищ
Северцев - секретарь нашего райкома. Того самого района, в котором вы
живете. И товарищ Северцев возложил на меня персональную ответственность за
вашу безопасность.
- Бу-бу-бу...
- Что значит "не может быть"? Может быть, я лгу? Спросите Пантелеймона
Петровича - разговор был при нем... Ах, не смеете сомневаться? Благодарю
вас. Немедленно в подвал! Тамара здесь?
Митя почувствовал, как пальцы Тамары впились в его руку выше локтя.
- Нет? Странно. Однако - не смею сомневаться. Если вы увидите ее
раньше, чем я, передайте ей, пожалуйста, что ее поведение отвратительно. Не
люблю говорить о людях дурное за глаза (здесь Юлия Антоновна почему-то
возвысила голос), но уверена, что она плохо кончит, если не одумается...
Катя попыталась вступиться, и ей тут же влетело:
- Перестань говорить вздор. Она обязана быть на посту. Да, а тебя не
пущу. Застудишь горло, и весь твой вокал полетит к чертям, будешь каркать
вороной, вроде нашей Люси. Нужно смотреть чуточку дальше своего носа. Не
навек же война, победим, и опять запоешь. Что ты говоришь, Асият? Да, чуть
не забыла. Лейтенанта у вас, конечно, тоже нет? Какого? Такого -
хорошенького из себя. Нету? Так я и думала. Идем, Петрович.
Митя и Тамара не дышали, боясь пошевелиться и - еще больше -
рассмеяться. Загадочный матрос все время стоял спиной и не произнес ни
слова. Когда же он, уходя, повернулся, Митя ахнул - это был старик. На
узкобедром длинном теле высоко держалась маленькая голова в заломленной
бескозырке со старинными георгиевскими ленточками, на костлявом
благообразном лице росла длинная серебряная борода.
Катя вышла проводить посетителей, и до ее возвращения ни Мите, ни
Тамаре не пришло в голову, что их дальнейшее пребывание в темной комнате уже
не вызывается необходимостью. Когда они вылезли на свет, вид у них был
смущенный. Вряд ли кто-нибудь это заметил: художник был смущен гораздо
больше. Он хмуро посмеивался, поглядывая на дочь.
- Так мне и надо, - заявил он наконец. - Всякое дело требует навыка и
упражнения. Давно уже я не врал. А насчет секретаря она не того... не
сочиняет? Откуда вдруг такой интерес к моей особе?
Как видно, слова Юлии Антоновны произвели на него впечатление, он
заторопился. В то время, как Иван Константинович, облачившись с помощью Кати
в широкую оленью доху, разыскивал куда-то запропастившийся складной
стульчик, Тамара и Митя, не прощаясь, выскользнули из тамбура, пробежали
комнату с роялем и камином, ощупью выбрались на кухню и скатились по крутой
и скользкой черной лестнице вниз. Взявшись за руки, они опрометью перебежали
пустой двор и юркнули во флигель. В комнате Тамара зажгла сильный
электрический фонарик, и они впервые посмотрели друг на друга, Тамара
беззвучно смеялась - ей нравилось, что Митя следовал за ней, как на привязи.
Митя и улыбался и хмурился. Фонарик показался ему неприятно знакомым.
- Сейчас мы будем пить чай, - объявила Тамара и постучала в стену. -
Николай! - закричала она очень громко.
Ей никто не ответил. Тогда она выбежала из комнаты и через минуту
вернулась с термосом.
- Хватит, - сказала она, сунув луч в горлышко термоса. - Горячий! Но
харчей - никаких. И сахару тоже.
Туровцев вспомнил про баклажанную икру и печенье. Тамара так по-детски
обрадовалась угощению, что Митя перестал хмуриться. Усаживаясь за маленький
столик - тоже знакомый и тоже как-то неприятно, - он озабоченно спросил:
- По-моему, эта женщина сказала, что вам надо идти на пост?
- Угу! - сказала Тамара, грызя печенье, намазанное баклажанной икрой.
- Куда?
Чтоб не разговаривать с набитым ртом, она показала глазами на
закопченный потолок.
- Почему же вы не идете?
- Надоело. - Тамара наконец прожевала печенье и с наслаждением глотала
обжигавший губы чай. - Всегда ходила, а сегодня решила не идти.
- То есть как это?.. Почему?
- Не хочу, и все. У меня гости. - Она засмеялась и смело взглянула на
Митю прищуренными глазами. Но Митя остался холоден к этому открытому
призыву.
Вероятно, он сам не подозревал, какие прочные основы заложили в его
далеко не сложившемся характере годы, проведенные в училище. Туровцев не был
образцовым служакой, и его недаром дразнили "Спящей", но сознательно
уклониться от явки на пост и распивать чаи в то время, когда товарищи
подвергаются опасности...
Он встал и начал застегивать шинель.
- Куда? - спросила Тамара испуганно.
Секунду назад Митя еще не знал куда.
- Оденьтесь теплее, - сказал он голосом человека, имеющего право
приказывать.
С фонарем в руках он молча следил за тем, как Тамара застегивает
вязаную кофту, видел, как торопятся и скользят по пуговицам ее пальцы, и с
гордостью ощущал, что по причинам, не до конца ясным ему самому, власть
временно перешла в его руки.
Так же молча они вышли в коридор. Вел Туровцев, только на лестнице он
пропустил Тамару вперед.
На площадке третьего этажа перед выходом на чердак Митя на секунду
включил фонарь и вздрогнул, увидев рядом с собой неподвижную женскую фигуру.
Женщина стояла в классической позе ужаса - тело судорожно изогнуто, голова и
плечи плотно прижаты к стене, руки отведены за спину... "Надо же так
перетрухнуть", - брезгливо подумал Митя; он хотел спросить у Тамары, кто эта
женщина и почему она не идет в убежище, но Тамара уже скрылась на чердаке.
Согнувшись, чтоб не удариться о стропила, увязая в опилках, они добрались до
слухового окошка и вылезли на загремевшую под их каблуками крышу.
На крыше было светлее, чем во дворе. Тускло поблескивала Нева, лунный
свет падал на рангоут стоящих на приколе кораблей. Но Митя едва взглянул на
реку, его внимание было поглощено уходящей вдаль анфиладой крыш. Тонкое
кровельное железо глядело корабельной броней, чердачные окна - люками и
кранцами. И везде, сколько охватывал глаз, Митя видел стоявших на вахте
бойцов ПВО - это были обыкновенные глубоко штатские граждане, пожилые
мужчины в подпоясанных ремнями долгополых пальто и совсем юные девушки в
лыжных штанах и ватниках. Они стояли вытянувшись, обратив лица в сторону
невидимого противника. Неподвижные, они только неподвижностью и напоминали
статуи; казалось, от них исходит нерастраченное тепло жилищ, угадывалось их
ровное дыхание...
Ветер гнал сплошную, но дырявую, как протершееся рядно, массу облаков,
и от этого казалось, что луна несется во весь опор, то показываясь в
чернеющих разрывах, то совершая стремительные перебежки под облачным
прикрытием. Мокрые крыши отливали неярким графитным блеском.
- Корабль, - сказала Тамара шепотом.
Они долго вслушивались в тишину, не глядя друг на друга и почти не
переговариваясь. Тамара сказала только, что погода как по немецкому заказу,
и опять в тот самый момент, когда это подумал Митя.
Из полузабытья их вывел шквальный огонь зениток. Немецкие
бомбардировщики подошли на большой высоте, в короткие паузы между очередями
врывалось их мерное гудение.
Туровцев стоял, терзаемый жаждой деятельности. Он заскрипел зубами,
когда в районе устья, там, где судоверфи, ухнули один за другим несколько
разрывов. Он негодовал - куда девались наши истребители? Стало совсем
светло. Митя огляделся и увидел, что вся Петроградская сторона осветилась,
как на киносъемке, сильным, белым, дрожащим светом. Таким легким пламенем
могли гореть только деревянные постройки, много сухой древесины сразу.
"Парк культуры", - догадался Митя.
Он взглянул на Тамару. Лицо ее, освещенное отблеском пожара, было
сосредоточенно мрачным, губы кривились. Он не знал, что там, за рекой,
пылало и рассыпалось фонтаном искр нелегкое и все-таки счастливое детство
Тамары, девочки с косичками, обожавшей шумные игры и фруктовое мороженое,
блаженно визжавшей, скатываясь на стремительно несущихся санках с
американских гор, много раз самолюбиво преодолевавшей страх перед
гигантскими качелями, колесами и прочими орудиями увеселительных пыток. Но
даже не зная всего этого, он понял: с Тамарой сейчас лучше не заговаривать.
Он молча взял в свои большие ладони ее тугой кулачок. Тамара крепко сжимала
какой-то предмет, потребовалось маленькое усилие, чтоб отнять его, пальцы
разжались неохотно. Митя поднес предмет к глазам и увидел плоский
неправильной формы кусок металла, покрытый мутной окаменевшей слизью. Он
поднял на Тамару вопросительный взгляд и, только разглядев ее ответную
усмешку, означавшую: "Эх, а еще военный", догадался. Это был обломок
стабилизатора зажигательной бомбы.
Он опять взглянул на Тамару:
- Ты?
Она кивнула.
Итак, флигель уцелел потому, что во время одного из налетов боец ПВО
Тамара Александровна (надо называть по отчеству, если уж не знаешь фамилии)
схватила щипцами эту упавшую в нескольких шагах от нее пышущую
тысячеградусным жаром бомбу и бросила в ведро с мокрым песком, сварившимся,
как пшено, от одного ее прикосновения. Они посмотрели друг на друга еще раз.
Оба - смущенно.
Наконец появились истребители, они с бодрящим ревом взмыли из-за
Выборгской, пересекая Неву, на мгновение стали видимы и ушли на юго-запад.
Тамара радостно вскрикнула и захлопала в ладоши. А на соседней крыше
аплодировал летящим в бой ястребкам пожилой грузного вида интеллигент в
тяжелом демисезонном пальто. Поверх поднятого воротника у него был повязан
шарф, узлом сзади, как повязывают маленьким. Мите тоже хотелось хлопать, но
он удержался. Это было бы уж очень по-штатски.
Гул моторов затих. Тамара отобрала у Мити обломок и швырнула его в
желоб.
- Не страшно было? - спросил Митя, нарочно без обращения: он не решался
повторить случайно вырвавшееся "ты", а говорить "вы" уже не хотелось.
- Я очень боюсь осколков, - быстро и почему-то шепотом ответила
Тамара. - Здесь кругом батареи, и осколки тучами, иной так взвизгнет, что
потом с сердцем нехорошо. И не убьет, так изуродует. Видишь? - Она показала
на обезображенное царапинами железо кровли.
- А бомб?
- Зажигалок совсем не боюсь. Их даже ждешь - как охотник зверя. - Она
засмеялась, блеснули глаза и зубы. Смех делал ее очень привлекательной,
смеялась она как-то умно. - Зажигалка чем ближе упадет, тем для нас лучше. А
то разгорится - к ней и не подойдешь. Ну, а фугаски... Не знаю. О них лучше
всего не думать.
Туровцев слушал внимательно, тронутый не столько смыслом слов, сколько
доверчивым тоном, тем, как Тамара сказала "видишь" - так девчонка привычно
говорит "ты" сверстнику. Он взглянул на нее искоса - неужели это та радостно
сознающая свою власть женщина, с величием пушкинской Лауры разогнавшая своих
случайных гостей, грубиянка и насмешница, взгляда которой он побаивался?
Тамара, почувствовав, что ее изучают, насторожилась, глаза сразу стали
жестче, и Митя понял: да, она. Та самая.
Судя по всему, истребителям удалось задержать очередную волну - меньше,
чем через час, сыграли отбой. Молча, охваченные незаметно подкравшейся
усталостью, они спустились с крыши. Митя знал, что сейчас они вернутся в
комнату, откуда их выгнала тревога, и будут пить чай. Дальше он не
задумывал.
В комнате их ждала нечаянная радость - электростанция дала ток.
Лампочки горели вполнакала, окруженные желтоватым маревом, как уличные
фонари. Не раздеваясь, сели за стол и допили остывший чай. К еде никто не
прикоснулся: Тамара от усталости, Митя - чтоб больше осталось Тамаре. За
чаепитием перебрасывались незначащими словами, у Тамары слипались веки и
смешно заплетался язык. Наконец она встала и потянулась.
- Умираю, спать хочу, - сказала она, извиняясь улыбкой за невольный
зевок.
Митя огорчился. Сейчас она скажет: "Ну, прощайте... Заходите", - и он
уйдет, так и не закрепив установившейся близости и чудесно приобретенной
маленькой власти. Он шагнул к Тамаре, взял за локти, зябко прижатые к телу,
заглянул в глаза. Впервые он видел их так близко. Вблизи они казались
зеленоватыми и напоминали своей напряженной жизнью чувствительный глазок
радиоприемника, они то тускнели, то разгорались, сужались и расширялись, как
при настройке на волну. Он поцеловал эти мерцающие глаза осторожно, почти
благоговейно, и, отстранясь, с радостью увидел, что они дрогнули. Тамара не
пыталась уклониться, она продолжала смотреть в упор, вопросительно,
испытующе. Затем вздохнула, высвободила руки и, поморщившись от усилия,
расстегнула верхнюю пуговицу шинели.
У Мити сразу пересохло в горле. Как во сне, он сбросил шинель и
некоторое время стоял неподвижно, завороженным взором следя за спокойными,
уверенными движениями Тамары. Постелив постель, она забежала за дверцу
шкафа, вышла оттуда закутанная в старенький белый с розовым, купальный халат
и потушила свет.
Через четверть часа Тамара ровно дышала во сне, а Митя корчился. Рядом
с ним спала женщина, еще недавно казавшаяся недостижимой и оттого еще более
желанной. Он ожидал чуда, потрясения. Но чуда не произошло. Он не встретил
сопротивления - и только. Ни ответной страсти, ни нежности - только
покорность. Митя был бы разочарован, если б не снедавшее его страшное
сомнение: а не сам ли он виноват в ее холодности? Неужели их нежданное
сближение было только случайностью, ошибкой, которую Тамаре захочется
поскорее забыть, и неужели завтра Тамара станет для него еще более
недоступной, чем была вчера? Эта тревожная мысль долго мешала ему заснуть.
...И все-таки чудо произошло. Среди ночи Митя внезапно проснулся. Было
темно и тихо, однако по каким-то почти неуловимым признакам, по
сдерживаемому дыханию он догадался, что Тамара не спит. Ему показалось даже,
что она смотрит на него. Протянув наугад руку, он убедился, что не ошибся.
Опираясь на локоть, Тамара пыталась заглянуть ему в лицо, и может быть, даже
что-то видела в темноте.
Забыв во сне о всех своих страхах и сомнениях, Митя обнял ее - и был
потрясен. Равнодушно-покорная женщина проснулась, словно спрыснутая живой
водой, - самозабвенно-смелой и нежной. Митя не верил своим ушам: детским,
чуточку жалобным голосом она говорила ему ласковые слова, самые простые,
русские, деревенские, от которых у него пошла кругом голова, наконец он
услышал ее крик, который она сама пыталась заглушить и не могла, протяжный,
счастливый, - в нем было радостное удивление, граничащее с испугом,
гордость, благодарность. Вдруг руки ее похолодели и разжались. Митя
встревожился - это походило на обморок, - но Тамара мгновенно пришла в себя
и снова потянулась к нему.
- Ненаглядный мой, - прошептала она на ухо и вдруг засмеялась. Затем
повторила еще раз по слогам "не-на-гляд-ный", и Митя наконец понял, что ее
рассмешило, и засмеялся тоже.
Он был очень счастлив. Ставши избранником женщины, которая казалась ему
пленительной, он поднялся в собственных глазах, он ощущал себя сильным,
красивым, мужественным и даже почему-то умным и хитрым. Он любил Тамару за
то, что ему было с ней хорошо, и еще больше за то, что ей было хорошо с ним.
Он догадывался, что привнес в жизнь Тамары нечто совсем неизведанное, и это
наполняло его гордостью.
В дверь постучали. Туровцев вздрогнул. Тамара спрыгнула с кровати,
нащупала босыми ногами комнатные туфли и зашлепала к двери. Щелкнула
задвижка, голос Тамары негромко, но очень явственно сказал: "Извини.
Сейчас". Задвижка щелкнула вторично.
- Что такое? - спросил Митя, нервничая.
- Ничего. Приходил Николай за термосом. Надо было с вечера выставить
его в коридор, а я забыла.
- А кто такой Николай?
- Мой муж.
Митя расстроился. Тамара поняла это по затянувшейся паузе.
- Успокойся: бывший, - сказала она с вызовом.
Митя не сразу подал голос. Он размышлял и вспоминал.
- Он живет здесь, рядом?
- Вы угадали.
- Как? Этот старик?
- Он не старик. Ему сорок четыре года.
- А почему вы разошлись?
- Как-нибудь расскажу. Сейчас не хочется.
- Он плохой человек?
- Нет, ничего. Даже скорее хороший.
Она щелкнула выключателем. Тока не было.
- Вы поссорились?
- Нисколько. У нас прекрасные отношения.
- Ничего не понимаю.
- Иначе и быть не может. Было бы удивительнее, если б ты понял.
Взвилась, шурша, маскировочная штора. Как ни мало света проникало
осенним утром в окно полуподвального этажа, Туровцев понял: ночь прошла.
- Который час? - спросил он охрипшим от испуга голосом.
- Восьмой, наверное, - беззаботно сказала Тамара. - Сейчас погляжу.
У Туровцева упало сердце.
- Я погиб, - произнес он еле слышно.
Тем не менее Тамара услышала и все поняла. Верный инстинкт подсказал
ей: единственное, чем она может проявить свою заботу, это не расспрашивать,
не предлагать чаю, не обижаться на торопливый уход. Она сама подала ему
шинель и не задержала его ни на одну лишнюю минуту, когда он целовал ее на
прощанье.
Глава седьмая
Опрометью выбежав за ворота, Митя вскоре замедлил шаг. Успокоил
дыхание, привычным жестом отодвинул жесткий обшлаг шинели, чтоб взглянуть на
часы, - и остановился. Возвращаться было бессмысленно. Проклиная весь свет и
самого себя, он опять побежал.
Уже слегка развиднелось, но даже самый опытный штурман, глядя на это
сплошь затянутое облаками небо, не сумел бы сказать точное время. Уличные
часы у Литейного моста показывали половину десятого. Митю прошиб пот. К
счастью, он догадался взглянуть на второй циферблат: стрелки стояли на
двенадцати.
Сквозь синеватую муть ему удалось разглядеть флагшток на "Енисее". Флаг
поднят, значит, уже восемь с минутами. Вопрос заключался в том, сколько их,
этих минут? Навстречу попадались только дети и старухи, единственный
взрослый мужчина шел по середине мостовой, легко вышагивая длинными ногами,
он был без шапки и нес на голове какой-то продолговатый предмет.
Поравнявшись, Митя разглядел ношу: это был детский гробик. У мужчины были
светлые, давно не стриженные волосы, на заросшем мягкой бородкой лице сияли
ненатуральным блеском остановившиеся глаза.
На верхней палубе "Онеги" зенитчики проворачивали механизмы, стало
быть, политзанятия еще не начались. Все равно: оставались считанные минуты.
О подготовке к занятиям нечего было и думать, но Митя знал, что при
некоторой ловкости десять минут переменки между уроками тоже кое-что значат.
Поэтому, не заглянув в кают-компанию, он бросился к себе в каюту. Беглый
взгляд в зеркало - можно не бриться. Вылил остатки одеколона на носовой
платок и протер лицо - это до некоторой степени заменило умывание. Затем, не
снимая шипели, присел к столу, раскрыл "Блокнот агитатора" и через минуту
убедился, что решительно не способен что-либо запомнить. Не кровь, а
какая-то прохладная, колкопузырящаяся жидкость, вроде нарзана, омывала его
мозг. Он чувствовал себя полностью опустошенным. Чувство было блаженное и
постыдное.
Все дальнейшее напоминало дурной сон и было типичным поведением
человека, поддавшегося панике. С тем полным отсутствием логики, которое
отличает паникеров, он поочередно хватался за "Блокнот", за газеты, за
карандашные записи Ивлева. Эти записи, сделанные твердым аккуратным почерком
комиссара на оборотной стороне каких-то накладных, еще могли спасти
Туровцева. Там с редкой добросовестностью было отжато самое необходимое,
имена собственные подчеркнуты, цифры обведены кружками. Но Мите показались
неаппетитными тусклые строчки на грязно-розовой бумаге, он вновь схватился
за печатное, вновь отшвырнул и, оторвав от брошюры чистый листок, принялся
составлять план. Пункт первый был озаглавлен "общие положения" и украшен
сложным орнаментом. Ценой большого творческого напряжения ему удалось
сочинить начало: "Для переживаемого нами этапа происходящей на наших глазах
всемирно-исторической битвы с фашизмом характерно, во-первых..." Дальше дело
не пошло. Митя заранее поставил на некотором расстоянии друг от друга а), б)
и с), по опыту он знал, что характерных особенностей бывает не меньше трех.
Но так и не выжал из себя ни одной. В конце концов он позвонил на коммутатор
и, выяснив, что до звонка к занятиям осталось всего четыре минуты, решил,
что перед смертью все равно не надышишься и единственный выход - положиться
на вдохновение.
Политинформация проводилась, как обычно, в одной из нижних палуб в
носовой части "Онеги". Едва Туровцев переступил комингс, раздалась команда
"встать смирно!", и боцман, щеголяя смесью официальных и
интимно-доверительных интонаций, отрапортовал. Митя небрежно бросил
"вольно", и краснофлотцы опустились на свои места так же одновременно и
бесшумно, как и поднялись. У этой команды даже в мелочах был свой стиль.
Туровцев огляделся. Команда сидела в три ряда на длинных скамейках.
Впереди, сложив руки на коленях, восседали старшины, молодежь тянула шеи из
последнего ряда. В целом все это очень напоминало групповую фотографию. В
центре группы помещались патриархи лодки - главстаршины Халецкий и Туляков.
На грубом молодцеватом лице боцмана было написано, что начальство он видит
не впервой, дисциплину понимает, но удивить его - дело невозможное. На лице
солидного Тулякова застыла мягкая улыбка, означавшая: "Все идет нормально.
Сейчас послушаем знающего человека, который может разъяснить". Штурманский
электрик Савин сидел с краю, вид у него был рассеянный. В последнем ряду
Туровцев заметил красавца торпедиста Филаретова и долговязого вестового со
странной фамилией Граница.
Туровцев уже раскрыл рот, чтоб произнести первую фразу, когда произошло
непредвиденное: крадучись и махая руками, чтоб боцману не вздумалось
гаркнуть, вошли и сели в сторонке Ждановский и Ивлев.
"Чего ради их принесло? - подумал Митя. - Ну, механик - он, кажется,
парторг. А зачем приперся военком базы?"
Откашлявшись и обтерев платком вспотевший лоб, Митя начал про
характерные особенности... Он никогда не играл на сцене, но догадывался, что
именно так чувствует себя молодой дебютант, уже знающий о своем позорном
провале и не смеющий уйти со сцены, пока не дадут занавес. Он перемалывал
общие места, путаясь в придаточных предложениях и беспрестанно повторяясь,
подыскивая слова не для того, чтоб точнее выразить мысль, а чтоб соблюсти
симметрию, весь во власти заданного ритма, - нарушить его он боялся, чтоб не
онеметь окончательно. Продолжалось это минут двадцать или двадцать пять,
сколько, Митя не знал, часов у него не было. Подводники сидели чинно, с
вежливыми лицами, только Савин откровенно скучал. Боковым зрением Туровцев
все время видел Ивлева и Ждановского, но прочесть что-либо на их лицах было
затруднительно, они сидели под самым иллюминатором и именно потому были
плохо освещены. Во время одной из пауз Ивлев вынул из нагрудного кармана
часы, хрустнул крышкой, встал, потянулся и на цыпочках пошел к выходу.
После ухода военкома Митя сделал отчаянную попытку расшевелить
слушателей, рассказав довольно соленый анекдот из репертуара Георгия
Антоновича. На анекдот реагировали сдержанно, засмеялся один Граница. В
заключение Митя перешел к положению на Ленинградском фронте. Стремясь
поразить воображение слушателей, он нарисовал картину столь мрачную, что сам
перепугался, с перепугу ударился в крайний оптимизм, обрисовал завтрашний
день в самых розовых тонах и, сделав ряд отчаянно смелых прогнозов, умолк.
Он весь взмок под кителем, хотя в кубрике было прохладно.
На всех лицах по-прежнему читалось ожидание. Митя выпил третий стакан
воды и, развязно улыбаясь, пробормотал, что он, так сказать, нарочно сжал
вводную часть, с тем чтобы, если возникнут вопросы, иметь, так сказать,
возможность в форме живой беседы...
Вопросов оказалось много.
...Закладка в соц.сетях
